Чтобы не уйти в искусственные постройки, лучше снова задать простые и наивные вопросы. Откуда берется пространство? От того, что есть одна вещь и другая вещь, отдельная от первой? Нет. Операция сближения вещей нам дается слишком легко и естественно, чтобы дистанции между ними сохранялись. Мы соскальзываем в сближение, двигаясь от места к месту, сравнивая всё со всем, устанавливая мыслью символическую связь между чем угодно, легко достигая в транспорте, в химии того же, что в во-ображении.

Расстояние между вещами не обеспечено ими самими. Оно создается только восстанием странности. Возвращение к ней, признанное нами выше абсолютной необходимостью, достигается, например, в поэзии.

Поэтическое сравнение, если вглядеться в него, не сближает вещь с другой, а показывает исключительную особенность. С этим связано то, что поэтическое и песенноенеозначает подобие. Как просит заметить Ольга Александровна Седакова, слово в поэзии снеи без него работает одинаково. В древнеиндийском сравнивающеекакзвучитпа, что значит такжене. В другой раз мы, возможно, попытаемся проследить и разобрать, как работает такое сравнение-несравнение. Поэтическая работа повертывает назад то сплавление вещей, в которое мы естественно скатываемся. Поэты и пророки раздвигают небо и землю. Возникшее расстояние создает простор.

Мы говорили, что странность первичная и исходная вещь. Теперь мы подчеркиваем, что для нее нужна работа, и называем вид такой работы, поэзию. Всякая деятельность происходит в открывшемся пространстве мира. Чтобы возникла практика, сначала надо, чтобы была поэзия. В сказанном нет противоречия. Должны остаться оба тезиса: пространство первично; пространство раздвигается событием.

Событием создается нечто вроде того, что раньше, ссылаясь на физиков, я называл удобным расслоением энергии и вещества в нашей части вселенной. Теперь в сущности то же самое я называю проще. Пространство возникает потому, что есть взгляд и то, что в нём видно. С другой стороны, субъект и объект в опыте мира (Шопенгауэр) сливаются и во всём, что мы видим, мы узнаёмсебя.Тогда разницы между зрением и вещью нет? Противоречие этих тезисов снова кажущееся.

Мы, собственно, к этому уже подходили.То, что разница между зрением и вещью в опыте мира прекращается, видно тоже зрению. Введем терминвидно. Это слово в нашем языке может стоять отдельной фразой («категория состояния»), когда нет необходимости, а есть только возможность уточнить, что кому видно.Видноможно говорить как вводное слово. Оно обозначает ситуацию, в которой есть смысл говорить, что и кому видно. Терминвиднонам важен и в смыслена деле оказывается,правда оказывается такая, что...Мы придадим этому термину не только глагольный смысл отвидеть, но и именной отвид:видно, т. е. охарактеризовано, отмечено видом как перспективой.

Видноможно употребить в значениисветло.Светло там, где свет. Словосветодним из своих смыслов имеетмир.В украинском языкесвiт— главное рабочее слово длямира.У Хайдеггера один из феноменов имеет название Lichtung, просвет. Нам, возможно, никогда не понадобится различение между видением телесными и духовными глазами. Мы видим никогда не одно и то же и не одинаково как, но в существенном смыслевидновсегда одинаково, в том числе и тогда, когда видно, что ничего не видно.

Внутривиднои в качестве многозначноговидносуществует мир. Весь ли и настоящий ли? В моменты вытеснения, кода мы отчетливо проговариваем, настаиваем: «нет, происходящее происходит не со мной, это не я, это неправда», мы испытываем острую необходимость удостовериться в этом «неправда». Невозможность удостоверения, подозрительность нашего «неправда» заставляет нас от противного увериться, что происходящее правда. Я убеждаюсь, что падение со стула от подломившейся ножки действительно со мной произошло, в меру моей заинтересованности в том, чтобы это оказалось неправдой. Здесь можно вспомнить о невыносимости и невероятности правды по Ницше.

У режиссера Сергея Бодрова в фильме «Кавказский пленник» правда встречи со смертью по мере ее приближения уходит из кадра, где остается видно лишь то, что человеку хотелось бы на месте невыносимого: море на месте голого пустыря, благополучный созерцатель на месте смертельно раненого. Вытесненный наступившей на него правдой из самого себя, человек превращается в наблюдателя, который смотрит на собственное тело из странной отрешенности. В терминологии Ницше тот, кто вытеснен правдой, превращается в «теоретика».

Забегая вперед, мы предположили, что отдельность между деятелем и орудием та же, что между глазом и видимым. Надо спросить почему. Пробный ответ тоже прошлый раз у нас уже получился: потому что сама отдельность видящего от видимого и есть орудие. Предложив так, мы читаем часто цитированный фрагмент Гераклита ὁκόσων λόγους ἤκουσα, οὐδεὶς ἀφικνεῖται ἐς τοῦτο, ὥστε γινώσκειν ὅτι σοφόν ἐστι πάντων κεχωρισμένον не в том смысле, что есть некоесофонс качеством отдельности, а теперь также и в том простом смысле, что σοφόν есть отдельность, отстраненность. В separatum латинских переводов Гераклита нужно будет видеть не свойство, а существо софии.

Это поможет со временем прояснению автомата. Его последней чертой, разобранной нами, была у механического программного автомата устроенная человеком отдельность, у живого автомата — отдельность от устроительной заботы. Механический автомат создан только человеком, но отсюда еще не следует, что отдельность σοφόν доступна одному человеку. Более вероятно, что она известна в разной мере всему живому. Способность отстраниться от орудия прослеживается у обезьян. Ящик, подставленный шимпанзе под свисающую с потолка связку бананов, отделен от тела изобретательной обезьяны в большей мере, чем плотина от бобра и тем более паутина от паука. Отстраненность от вещей и от самой себя заметна во взгляде антропоида. С нашей точки зрения нам кажется, что эта отдельность зачаточна, неразвита и так же недоиспользуется животным, как его рука. Разрушив автоматизм живого, она еще очень далека от создания автоматического инструмента.

Важную тему отдельности от орудия и отдельности как орудия приходится однако прояснять лишь постепенно. Со временем, если мы на правильном пути, нам удастся легче взять эту трудность. Когда именно? Когда откроется новый пейзаж, сменится зрение. Глаза всегда могут измениться и меняются. Отдельность взгляда и рассмотренного (будь то сам же взгляд) и странность, создавшая эту отдельность, т. е. пространство, созданное взглядом или создавшее взгляд, имеют свойство сторонности. Словостранностьмы должны теперь услышать также и каксторонностъ.Странность предполагает обязательное автоматическое развертывание сторон. Какую бы сторону странности мы ни наблюдали, мы увидим другую. Наше видение тем самым всегда обязательно также и невидение. Именно потому, что мы видим, и в той мере, в какой видим, мы с необходимостьюневидим.

Отсюда ненужность схемы предмет-восприятие в том разделе темы правды, которому в списке философских наук приблизительно соответствует гносеология. Предмет наш в принципе недоступен, поскольку перебор его сторон (аспектов) в принципе бесконечен. Меняющиеся аспекты не собираются при любом их суммировании в целое, не приближают к полноте предмета, создают лишь смену наших исходных представлений о предмете. Он оказывается «не то, что мы думали» Предмет плывет. Некорректно поэтому говорить, что мы видим смену аспектовпредмета. Точнее сказать, что исходная странность повертывается своими сторонами, развертывает свою сторонность.

Своей неожиданной стороной повертывается при этом сама гносеология. Со всем тем, что привычно было считать гносеологией, учением о познании, придется распрощаться. Нужно смело сделать этот шаг не ради новизны, а ради последовательности. Когда становитсявидно, не надо пугаться, если то, что открывалось раньше, оказывается схемой; никакого ниспровержения здесь нет, есть, как при езде на поезде дальнего следования, просто разница между тем, что видели вчера, и тем, что сегодня. Когда перед глазами новый пейзаж, восстановление в воображении вчерашнего встает на один уровень с мыслительными конструкциями. То, что на деле, и то, что в воображении, различается как настоящая собака от нарисованной. Нарисованную собаку нам при всём желании уже не удастся заставить служить, при том что живая собака может быть хуже нарисованной. Таков статус философских истин.

Предмет в гносеологии, как она сложилась в школьную дисциплину, превратился в образование ума, ens rationis. Все операции с ним неизбежно оказываются поэтому искусственными. Гносеолог отягощен необходимостью помнить, что надо понимать под предметом. Повертывание странности своими сторонами не надо запоминать, держать в уме; это история, которая всегда, и сейчас тоже, сама собой происходит. Мы погружены в эту стихию. Хочется нам или нет, мы имеем в виду всякий раз другое. Странность — состояниевсего, которое не может не повертываться разными сторонами. Витгенштейновское Aspektwandel является самодвижущимся автоматом, как смена доксы у Платона есть автомат — самодвижущаяся статуя Дедала, которая уйдет, если ее не привяжешь. На эвристический вопрос, сколько возможно изменений аспекта, единственным правильным ответом будет: до странности много; мы не знаем сколько. Живая клетка всегда в движении, пока не остановлена иглой.

В разнообразном случайном движении правда? спасение? Нужная сторона всегда подвертывается случайно? Как узнаётся нами успешный поворот аспекта? Всё это древние вопросы, неудобные своей бесконечной размножимостью. Очень похоже на то, что решая их мы кроме изощрения тонкости мало что получим. Попробуем другой подход к правде как истине, возможно, не новый, а восстановленный старый. В доксе, учит нас Платон, истины нет не потому что она ложна или приблизительна, а потому что она обязательно изменится. Истину надо искать в эйдосе, идее. Эйдос это вид во всех смыслах, включая важный биологический. Услышим наше слововидв его широте и в свою очередь вернем эту широту эйдосу. Фразаиметь виды на что-то, выражениявид на жительство, иметь в видуподразумевают вид как перспективу. Словари фиксируют в словевидсмысл «предположения, намерения, планы».Видноникогда не бывает безразлично, нейтрально, равнодушно. Ввиднозвучит решение, окончательное прояснение, судьба. Вид есть всегдавид на, проект, перспектива. Эйдос, идея имеют этот важный или важнейший аспект. Среди неопределенно изменчивого множества сторон странности, видного пространства, прорезывая и скрепляя его, прочерчены эйдосы,виды на, в конечном счете всегда на успех, оправдание, спасение.

Мир, бытие как то, что есть, усия как имущество, бесчисленные стороны странности предполагают трату и рост. Какиевидыимеются у живого на это богатство? брать его? накоплять? спасать? Живоерастет. Идея (эйдос), вид открывают всегда перспективу роста. В отношении идеи такое современное применение слова, каку меня есть идея, восстанавливает в нём аспект намерения, нацеленности в исходном платоновском понимании смысла, придаваемого всему происходящему.

Сделаем в этом направлении следующий шаг и спросим: можно ли в принципе что-то видеть кроме видов как перспектив. Ответ напрашивается сам собой. Только кажется, что стороны странности зависают в безразличной неопределенности. Сам дезориентированный перебор произвольных сторон вызван перспективой в ее привативном модусе: в той мере, в какой всё бесперспективно, поле зрения размагничивается, начинает плыть, смена аспектов становится неуловимой до жути. В литературе образы дезориентированного видения дают, например, Сартр в «Тошноте», Грэм Грин в «Брайтонском леденце», Сол Беллоу в «Подвешенном человеке» (The Dangling Man). В повседневном опыте опасная расплывчатостьбезыдейногосостояния всем хорошо известна. Бессмысленное глядение, дурная бесконечность вариаций, чередование скучных картин исподволь организованы тоже идеей, возникают в виду смерти.

Истины, правды, скажем пока вообще, кроме и помимо видов нет. Правда в своем существе оказывается перспективой, сквозным коридором, который одновременно собирает стороны странности и намечает выход в успех. Здесь мы будем видеть главный, хотя не единственный аспект правды. Легко видеть, что в этом пейзаже нет места, кроме как очень условного, для схемы субъекта-объекта-познания. Боюсь, что субъект-объектная гносеология уже сейчас окончательно никому не нужна.

В собственном смысле могут быть исходно видны только перспективы. Взгляд создан, организован ими, изначально настроен на них и всегда высматривает их. Видность мы будем понимать как пространство, созданное видами-перспективами. Если что-то можно понимать и познавать, то только в виду и в видах. Вот почему живое, как прояснилось при разборе темы леса, есть прежде всего взгляд.

Живое мы будем считать видом теперь уже и в смысле взгляда, исходного ориентированного на перспективу успеха. Значение взгляда в нашем словевидтоже есть. Взглядом-видом живое выбрасывает себя туда, где ему есть шанс. Живое всегдатам, оно перенесло свой центр в идею. Оно всегда есть так, что будет. Об индивиде в этом плане нельзя говорить как о первичном. Первичен успех, на котором он стоит. Успех чего? В конечном счете вселенской жизни. Нужно ли вместе с Ницше считать причиной успеха силу, волю, власть? Едва ли. Успех проще и элементарнее. Для него не обязательно нужна сила. Сила и не обеспечивает успеха, и сама по себе без успеха, без вида на него ничего не значит и не даст. Не обязательно, признав вместе с Ницше неприступность правды, копить волю к власти, взваливать на себя пассионарное начало, вгонять себя в патологическое состояние, о котором мечтает для настоящего художника Ницше, или в жестко-экстатическое, как Эрнст Юнгер в своем боевом «Рабочем». Рабочий у Юнгера в конечном счете гештальт, т. е. опять же вид, эйдос в смысле перспективы, вдруг найденного открытого коридора исторически полного, сильного и красивого выхода. Мы не должны вообще взвинчивать себя до крутого и мощного состояния, достигать особого бытийного режима, если не воли к власти, то энергии, виртуальности. Не обязательно повышать тон. Похоже, достаточно трезвого разбора, чтобы простая тяжесть вещей достигла того самого, о чём мечтают экстазы.

Продолжим тогда наш разбор. Мы не знаем и не рожаем больше того, что видим и ведаем. Многое проходит через нас без нашего ведома, касаясь нас не больше, чем устройство входящих в наше тело элементарных частиц.Но видим мы никогда не больше странности. Понять это очень важно. На пределе остроты видения вещей мы начнем видеть, впервые увидим или продолжим видеть странность, всё более невыносимую и головокружительную, повертывающуюся всегда без конца новыми сторонами и образующую пространство. Зоркость видения не уменьшит странности и собственно не увеличит ее. Может возрасти только острота восприятия.

Распространить исходность взгляда, вида и странности (софии) на весь лес (мир живого) надо из простых санитарных соображений, чтобы не впасть в глупость самозванства и самомнения. Но если бытие не началось и не кончается, не возрастает и не убывает, если ничего кроме странности, на пределе ослепительной, мы не увидим, то — традиционный античный вопрос — где же разница, где начало движения, почему история вообще есть? Начало движения одновременно его конец в смысле цели. Оно энергия, энтелехия, которую мы будем продолжать осмысливать через правду. Правда та прямота, тот проблеск исправления, та перспектива успеха, куда как зверь в берлогу, по Данте и Гегелю, попадает счастливый ум. Вспомним, что вид правды, правда как идея у Платона и есть свет, как он говорит, солнце, т. е. стало быть и светящее и греющее и дающее жизнь.

У Данте в соответствующем месте «Божественной Комедии», много раз цитированном, речь идет о желании-стремлении и о насыщении ума. Желание-стремление, вообще говоря, доступно уму только когда ему удалось освободиться от отчаяния. Походя в порядке примечания можно заметить, что распространенное представление о чистом интеллекте, который существует отдельно от воли и занят отвлеченным соображением, сложилось уже в рамках отчаяния, т. е. определенного, ограниченного ума.Чаятьэтимологически указывает на ожидание, надежду и родственно в древних языках со словами, имеющими значениенаблюдать,одновременноопасаться,пугаться,интенсивно и опасливо высматривать, между прочим такжеберечьишпионить, соответственновыслеживать в тревоге и надежде.Если бы строгая история языка подтвердила, чточаятьпересеклось с группойчуять, в которую входят в древних языках слова со значениемясновидения,мудрости,поэзии(древнеиндийское kavi), а такжегаданияв смысле проверки надежды, высматривания, стережения, обережения, как в латинском caveo (cave canem), — пока это остается догадкой, нужны исследования, — то можно было бы считать, что язык в своей истории, как всегда туманно, смутно и бездонно глубоко, напоминает о связи надежды с интуицией. Оба слова,чаятьичуять, указывают в сторону того, что я назвал перспективой, шансом успеха и спасения, и сближают такую перспективу с чудом. Отчаяние уводит от чуда. Вера указывает на путь спасения, т. е. выхода из тесноты к правде в смысле божественного оправдания. Эту сторону оправдания-спасения как узкого, трудного, по-человечески невозможного успеха надо дополнить стороной правды какпрямого(этимологически эти значения в разных языках тоже сплетаются), возвращающего к простому началу. Так в нашем первом примере с поведением синицы все ее действия по спасению потомства, в дальней перспективе рода, были только возвращением или возобновлением приема, которому это живое существо следовало от своего возникновения, восстановлением одной праформы.

Вот вчерне пейзаж, куда нас завела правда. Он вдвинулся на место, которое раньше занимала гносеология. Но формированием другой системы на замену ей мы не будем заниматься. У нас в руках слишком серьезнее дело. Надо проверять себя многократно, возвращаясь снова и снова к первым началам. Пейзаж, конечно, интересный и много обещает, если правда в своей сути одновременно требует крайнего внимания и оказывается легким из легкого, прямым возвращением, которое никогда не устанет. Хорошо было бы, если бы нам удалось оказаться при чём-то очень раннем.

Раннее наступает внезапно, оно успевает всё собою опередить, и поэтому для внимательного взгляда всегда уже наступило. То, что всегда обнаруживается как уже наступившее, в философии называютаприори.На место априори претендуют многие феномены. Должны ли мы относить к априори вид как просвет, идею как перспективу? Тогда перспектива у живого есть всегда? Но всё, что было выявлено в курсах о начале христианства и о лесе, показывает, что никакого заранее заготовленного пути для живого, который оставалось бы уже только угадать, не существует. Плана спасения нет ни у человека, ни у Бога. Мы уже говорили о том, что только завистливый геродотовский бог, зная, как именно надо поступать, придерживал бы для себя свое знание.

В отношении правдыаприоридолжно иметь какой-то другой смысл. Нас не ждет где-то при определенном правильном поведении разгадка. Ни сейчас в этот момент, ни в конечном итоге успех авантюре живого не обеспечен. Оно с самого начала и всегда рискует. Априорность правды здесь может иметь только тот смысл, чтоеслиикогдарешение найдено, то оказывается, что возможность успеха всегда уже была и не приходится поддерживать и сохранять ее специальными усилиями. Успех — или настоящий автомат, не знающий усталости, или он не успех вовсе. Успех попадает в лунку, ум устраивается как зверь в своей берлоге и успокаивается там, оставив на время заботу, но не так, что берлога была припасена заранее. Каждое восстание, любой ренессанс создается совершенно заново, иаприорипоставлено условие этого создания: оно должно быть достаточно новым, чтобы оказаться тем самым, старым. Априори — формальный параметр правды: правда должна о-казываться и у-знаваться как «то самое». Настоящее априори поэтому всегда апостериорно узнаётся только на опыте. Надо будет перечитать Канта и увидеть у него обязательность опыта для доопытного, и наоборот.

Здесь успокаивающая, не утомляющая черта простоты правды. Мы говорим о свете — ума, истины, правды. Но света нет без перспективы, без вида на успех. Тогда свет мира, свiт, разве может иметь в виду что- то кроме вида? Возможно ли такое? У Платона уже и сказано: вид свет, идея, солнце.

Вот пример, легкий и грубоватый, но верный, того, в каком направлении надо пересматриватьаприори. Каприориотносят, допустим, в размытом рассуждении, которое вроде бы похоже на кантианское, время. Говорят об объективности и вечности времени; мы во время уже приходим, рождаемся в нём; взятый на испуг человек может второпях согласиться, что вроде бы всё так. «Время объективно и независимо от человеческого сознания». Время стало быть есть до нас и без нас? Как правильно ответить на ленинский вопрос?

Еще проще возьмем, тоже проверочный вопрос: песок есть до нас? без нас?

«Конечно, есть» — неверный ответ. Надо уточнить: на каком уровне есть? на кристаллическом, молекулярном, атомном, субатомном или на уровне частиц, из которых считаются состоящими атомы, допустим, суперструны в теории, которые, если они существуют, меньше атома на столько же порядков, на сколько атом меньше солнечной системы? Что, если вся наша галактика для какого-то наблюдателя песчинка, а миллиарды галактик только песчаный берег? Причем мы выбираем пока из уровней, в которые проник наш взгляд. Нельзя гарантировать, что он проник во все уровни; скорее есть гарантия, что наоборот. На уровне энергии песок есть? останется существовать без нас? На уровне макромира?

На тех уровнях, если они существуют, песок и при нас существует без нас, потому что нас на тех уровнях не существует, как если бы вообще никогда не было. Есть мы в еще не открытых микрочастицах, из которых состоит наше тело? Или совсем просто: есть ли мы в нас?

Песка, тела, времени без нас нет? или нас нет в том, что мы для себя называем песком, телом, временем?

Мы неизбежно запутаемся в ответе. Выкарабкаться из путаницы можно только вернувшись к тому, что никакого песка, никакого тела, никакого времени нет и не может быть иначе каквидного —такого, у которого есть перспектива. Здесь снова контрольный вопрос: имеется в виду перспектива для нас?

Нет: дело идет о перспективе вообще. Просвет видности обещает выход длявсего, видимого и невидимого. Только в свете видов (перспектив) бытия можно говорить о существовании чего бы то ни было. Значит виды всё-таки существуют без нас до нас как априори?

Но и мы сами — виды, взгляды, лейбницевские монады как точки зрения божества! Мы настолько при видах, что в меру предсуществования видов всегда тем самым были и мы, раз в нас нет ничего вне и помимо них.

Виды имеют софийную форму, допустим, числовую структуру? Виды по определению имеют неопределимую структуру. Физика вернула нам бесконечно малые, которые потеряла философия. Невозможность опереться на них отсылает к единственной опоре, виду.

Понимание идеи как вида (перспективы) бытия, идеи как рода (выход в родное, рождение и возрождение есть вся перспектива живого) надо будет проверить, читая тех, кто ввел эти понятия.