Жизнь не тело, не биологическая масса, не борьба за выживание, не распространение влияния и даже не сохранение рода. Существо жизни ближе к таким вещам, как находка и успех. Мы нашли, что отдельность человека от самого себя и от природысоставляет его главную принадлежность к природе.У Хайдеггера: «некотороемеждусуществует между нами и бытиём и этомеждусамо принадлежит к существованию бытия» (§ 236).

И еще с неожиданной стороны мы получаем поддержку от Хайдеггера. К нашему тождеству правды и оправдания как спасения относится его тема веры. Вера есть принятие чего-то за истину, согласие. Филолог добавит: немецкое слово для истины, правды звучит по-русскивера. Верныйсоответственно и у нас тоже значит не тольковерующий, но инадежный,основательный. Веру мы противополагаем знанию, правду — нет. Если существо правды — просвет бытийной тайны, то всё знание правды сведется к держанию себя в пространстве, где светит затаенность, к непрерывной связи с ускользанием бытия. При таком следовании существу истины придется ввести различение между знанием и знанием. Одно будет держанием себя в верности просвету тайны (истинствованием, Аристотель), другое — списком того, что установлено.

Существо веры понимается у Хайдеггера из существа правды. Традиционно вера тоже есть принятие за истину, держание и усвоение правды вплоть до отождествления с ней, не требуя проверки и не завися от нее. При вере проверка уже не нужна; наоборот, для проверки будет нужна снова вера. Вера в этом смысле проста как согласие с родным. Такая вера противоположна знанию. Пусть знание ищет себе объяснений, вера умеет брать вещи и так. У Августина, у Ансельма Кентерберийского понимание невозможно без первичной опоры на веру, которая расширяется в знание (credo ut inteligam; fides quaerens intellectum). Вера так или иначе опережает и к ней подтягивается всякое понимание и познание. Она богатый и независимый патрон знания, которому отводится хлопотливая роль оправдания себя рядом с верой. Знанию приписывается исходная форма доказательства. Единственно ли это возможное знание? Не окажется ли знание если вглядеться другим?

Оно и оказывается. Против средневекового возвышения веры поднимается бунт знания, которое находит в себе такие неожиданные стороны и такую самостоятельную силу, что начинает теснить веру. Нет ли порчи в самом противопоставлении веры и знания, когда приходится эти моменты всё-таки в конце концовопределятьиз темной инстанции, опять же сцепленной с верой и знанием, но диктующей им, что они такое? Следствие диктата — спор и частная правота обеих сторон.

Собственнознание — будет ли оно опираться на принятие правды или знанием можно признать только то, что само себе построило основание и само на себе растет? Так или иначе, чтобы знание не запуталось в доказательствах, выход в не требующую определений правду для него обязателен. Если правда — просвет бытийной тайны, то исходное знание должно держаться этого просвета, чего бы то ни стоило. Ценой тут оказывается бездонная воронка вопросов. Такое знание не сможет ограничить их число, как человек, неожиданно провалившийся и падающий в пропасть, не сможет регулировать свое дыхание.

Такое знание окажется раньше всякой веры, если понимать ее как принятие за правду. Для принятия на веру мне надо сначала, чтобы мне было что-то явлено или предъявлено. Мне могут ничего такого не предложить; грубо говоря, я могу быть оставлен Богом или людьми. В этой оставленности у меня будет или не будет вера, но будет — оставленность, ее сквозняк; ничего принять или не принять на веру я могу тут не успеть, у меня может просто не оказаться для этого рук или свободы рук, я не успею определиться, отличить достоверное от недостоверного. Если я не приду в панику, не начну спрашивать у людей, что мне теперь делать с этим моим взвешенным состоянием, и не стану дожидаться, когда психолог мне его объяснит, а медик даст транквилизатор, то успею догадаться, что не надо искать, кто меня бросил или кинул: брошенность — моя, и более родной собственности у меня никогда не будет. Если у меня хватит выдержки держаться, я догадаюсь, что здесь вся суть моего человеческого дела.

Это ясное знание будет иметь все исходные черты веры.

Только тому, кто держится в брошенности сам, не придется держать в руках и перебирать детали расписания. «Бросить себя на что-то, познав в самораскрытии несущую бросок бездну, и устоять в крушении».

Отсюда открывается неожиданный пейзаж. Как найденное здесь бытийное знание имеет черты веры, так то, что раньше называлось достоверным или научным знанием, оказывается верой. Слововераполучает совсем другой смысл, не принятия-согласия-допущения-усвоения чего-то из явившегося или предложенного. Вера, восстанавливая свою простую суть, совпадает с держанием себя в правде человеческой ситуации. Такая вера не противоположна сомнению. В брошенности впервые открывается возможность настоящего вопроса, не о чём-то, для чего уже надо видеть себя в расписанном пространстве, а под вопросом оказываюсь я сам, моя брошенность (странность). Как было показано, не обязательно спешить принимать брошеное за бросовое и из открывшегося истинного положения вещей, приняв его за ненастоящее или ненужное, искать другого. Новый в брошенности, настоящий вопрос не обязательно оформится в слова, он скорее всего даже сначала останется в поступке как вызывающая открытость.

Сделаем с Хайдеггером следующий шаг. «Спрашивающиеэтого рода суть исходно и по-настоящему верующие, т. е. те, кто в принципе подходит к самойистине, не к чему-то истинному, всерьез, кто ставит на решение, осуществляется ли существо истины, несет ли и ведет ли само это осуществление нас, познающих, верующих, поступающих, создающих, короче, исторических».

Придется отказаться от искания веры в смысле успокоения на чем-то таком, что тонущему в житейском море даст ухватиться за спасительный якорь и успокоиться, «сделав мужество уже излишним». Настоящая вера, как бытийное знание, держится в предельной (крайней, на какую способен человек) решимости не прятаться от бездны, которая вверху и внизу. Такая стойкость оказывается успехом и тогда, когда она неуспех. Только в ней если не сразу выход из нашей исторической ситуации, то впервые то место, где можно наверное знать и чувствовать, возможно ли еще для нашей истории обоснованное основание и с ним шанс спасения. Не судорожное схватывание достоверного, а спрашивание от нуля и тем самым выставление себя в бытие одновременно с опытом необходимости и неизбежности бездны. В этом смысле в середине 30-х Хайдеггер называл спрашивание нашим благочестием.