Вечный двигатель, т. е. настоящий автомат, не требует приложения усилий со стороны, не нуждается в подпитке и, охватывая в конечном счете весь мир, не ведет к безвозвратному расходу мирового вещества. Наоборот, обязательное и непременное условие современных автоматов, например компьютера, автоматических заводов, это поступление энергии извне, от ее земных источников, от Солнца, с других планет, в будущем со звезд. Простой телефон стоит на столе, но потребуется много информаций, чтобы представить себе количество людей и производств, задействованных для его создания и обслуживания.

Вечный двигатель никого в настоящее время не интересует кроме детей, которые не перестают его создавать. Один из новейших детских проектов представляет собой стержень, одним концом свободно движущийся внутри соленоида, а другим соединенный через кривошип с маховиком. На то они и дети; это всёдетское, наивное, фантастическое; мы, взрослые, знаем, как на самом деле. Через это отталкивание, негативно, вечный двигатель действует и продолжает выполнять важнейшую работу в нашей культуреименно как смешная и уверенно, заведомо преодоленная идея.

Опровержение вечного двигателя принадлежит к операциям, которые наша цивилизация научилась выполнять уверенно и походя. Вечный двигатель первого рода, т. е. воображаемая (так уточняет научная энциклопедическая дефиниция, чтобы кому-то не пришло в голову, что он может существовать на деле) непрерывно действующая машина, которая, будучи раз запущена, совершала бы работу без получения энергии извне, противоречит закону сохранения энергии ипотомунеосуществим. Вечный двигатель второго рода, где — ладно, Бог с ним, не надо уж нам приращения работы — достигается хотя бы простое сохранение энергии, например перевод тепловой энергии без потерь в кинетическую, тоже невозможен, потому что нарушает второе правило, начало термодинамики: пока процессы внутри системыравновесные, энтропия, однозначная функция S состояния системы, может быть и останется неизменной, но всякое введение неравновесия, как переход тепла в движение, будет увеличивать энтропию; тепло можно экономично превратить в поднятие тяжести, опускание той же самой тяжести опять же можно превратить в тепло, но в конце этого цикла тепла будет уже меньше.

Запретна размышления о вечном двигателе, строгий, убедительный, был одновременно впервые в человеческой историиразрешениемне видеть ничего плохого, ущербного в том, что двигатель нуждается в подпитке, обеспечении:ведь вечный двигатель всё равно невозможен.Аристотель был преодолен. Пока он оставался не преодолен, под небом вечного неподвижного двигателя всякий невечный двигатель оставался неполноценным и по большому счету неинтересным; ведущие умы думали о вечном и неустающем и в меру сил единились с ним. Вечный двигатель поистине сострашнойсилой продолжает действовать, только уже негативно, в нашем хозяйстве и в нашей культуре:посколькуон заведомо невозможен,томы имеем право создавать невечный.

Сейчас только дети, странное мечтающее и не отчаявшееся человечество внутри просвещенного и отчаявшегося, фантазируют о вечном двигателе, почему-то уверены в бессмертии. Недаром им сразу близки и понятны наши автоматы, пока их привязка к системам обеспечения остается скрыта. Стоит во взрослом человечестве кончиться отчаянию, частица честной веры в то, что неустающий, настоящий автомат есть, сделает так, что ведущие умы снова будут безраздельно заворожены им, и программными автоматами заниматься станет просто скучно. Вернер Гейзенберг видел возможность такого поворота умов, когда всех снова заняли бы божественные вопросы, подобно тому как Фома Аквинский в начале XX в. стал бы математическим физиком или биологом.

Мысль о настоящем автомате однако должна в свою очередь стать строгой, чтобы не выродиться в платонизм и историографию. Понимание эйдоса каквиднов названных выше смыслах как перспективы живого бытия идет против общеизвестного настроения философской классики, подчеркнуто выступавшей в XX в. против смешения биологии и эйдетики. Гуссерль, Хайдеггер, у нас Лосев, Шпет, в Италии Бенедетто Кроче, потом структуралисты уверенно исправляли ошибку философии жизни. Биологизм вместе с психологизмом, отчасти историзмом, был отклонен как помеха чистой мысли. Уместно ли возвращаться к представлениям о живом, его успехе, роде после того, как строгая философия научила нас обходиться онтологическими понятиями, внутри выдержанной феноменологии?

Безусловно, мы не хотели бы идти за философской публицистикой, смешивая уровни речи. С другой стороны, была ли чистота философской идеи получена абстрагированием от живого? Философская классика возвращает к полноте вещей и достигает строгости в опоре на безусловное целое. Ницшевский биологизм был сильным, хотя не до конца удачным движением к этой полноте и только у интерпретаторов Ницше получил ограниченное толкование.

Ницше, про которого говорят, что он мало читал и в философию вошел царским путем предисловий и резюме, ненавидел умственные отвлечения, искал правду и видел ее невыносимость. Она не входит в мир, начинает в нём пожар. Мы хотим разобрать невыносимую правду. Мы знаем трагический конец Ницше. Мы хотим надеяться, что сходить с ума, как Ницше, не неизбежно. Отсюда, однако, уже только шаг до «критики» Ницше и еще меньше до сползания в академический перебор лексики. Тогда рано будет радоваться, что мы не свалились в пропасть как Ницше. Наше дело вещи, а не лексика. Вовсе не заведомо известно, что заниматься стерильным перебором лексики лучше, чем упасть в бездну.

В трудности отношения к Ницше есть если не готовый выход, то помощь и опора. Это нетривиальный критик Ницше Хайдеггер, и именно в конце 30-х годов, т. е. в годы интенсивных курсов о Ницше, а также в книге, написанной тогда же стилем Ницше, «О событии. К делу философии» (Von Ereignis. Beiträge zur Philosophie, GA 65, 1989).

Четверть этой книги занимает большой серединный V раздел под названием «Основание» (Die Gründung). Здесь можно вспомнить, что в названии главного сочинения Флоренского «Столп и утверждение истины» стоит genetivus subjectivus: истина не столько требует себе столпа и утверждения, сколько сама первое основание и есть. У Хайдеггера в разделе «Основание» самый большой подраздел (с) носит название «Существо истины» (Das Wesen der Wahrheit). Об истине (правде) в этом разделе однако, как и надо было ожидать, речь заходит раньше.

Мы читаем Хайдеггера как критика Ницше, который и не тонет в сырой правде как невыносимой бездне безумия и, с другой стороны, вовсе не расположен пробавляться лексическими операциями. Не забывая о Ницше, Антонене Арто, Мишеле Фуко, мы не можем надеяться на легкий путь. Разумно ожидать, что путь будетедва выносимый. Легко будет сорваться.

Присутствию, Dasein, бытию-в-качестве-вот, не обеспеченному нам, но в которое мы можем войти (мы видели и знаем, как человек в него входит, и не видим и мало знаем, как в него входят другие существа), Хайдеггер противопоставляет отсутствие, уход (Weg-sein, Fort-sein, § 176, 177).Вотв Dasein, от которого не нужно уходить, — другое название брошенности, в которой развертывается всякая экзистенция. Трудно присутствие, нужно вынести свою брошенность, но трудно по-своему и отсутствие от самого себя. Если присутствие это стояние перед лицом тайны, т. е. в явности нашего ускользания от самих себя, то отсутствие — это замыкание от тайны бытия, слепота обманчивых увлечений(vernarrt und verschossen, курсивит Хайдеггер). Мы большей частью или вообще всегда томимся в таком отсутствии, которое называем «близостью к жизни». Наше отсутствие заслонено от нас нашими иллюзиями. Вспоминая наш прошлый пример из Сергея Бодрова, отсутствие ума там, где он есть, создано, если присмотреться, его давней привычкой к своим воображениям.

Отсутствие естественно и дается само собой. В присутствие себя еще надо бросить.Себя —значит брошен и бросающий и сам бросок. Нет опоры и точки отсчета. Царит безосновность (Abgrund). Как происходит основание правды, если бросающий всегда брошен, на что бы он себя ни бросал? (§ 182). Надо быть хранителем, странно сказать, этой брошенности броска, которая ты сам. Основание правды может произойти только там, в исходной безосновности. Больше нигде места для бездонной правды нет.

Немецкое wahr,истинный, этимологически родственно нашемуверный, и в той мере, в какой есть отдаленная историческая связь между wahr и wahrenхранить, в немецком словеистина(правда) есть значение сбережения. Выражениеистина бытиясоответственно указывает у Хайдеггера в сторону правды как спасения. Спасению не нужно здесь придавать богословский смысл. Можно говорить о полноте бытия, в наших терминах об удаче и успехе. Здесь однако требуется особенное внимание. Мы вступаем в хайдеггеровскую критику Ницше, где как раз биологизм последнего будет отклонен.

Что между основанием и правдой существует Wesensbezug, сказано в § 188. Истина (правда) определяется здесь какlichtende Verbergung, создающее просвет утаивание. Моепространство странностине перевод lichtende Verbergung и сложилось само собой, но указывает в ту же сторону. И как пространство странности предшествует пространству и времени, так хайдеггеровское утаивание, создающее просвет, раньше пространства и времени, которые понимаются уже из lichtende Verbergung.

Брошенность, бросание себя, бездна, стража, параметры правды у Хайдеггера, разве не те же по сути, что у Ницше? Почему же Хайдеггер перестает говорить о «жизни» и берет это слово в кавычки? Около 1923 г. он заменил его на формальное «присутствие», Dasein. Не отстаем ли мы от его мысли, когда возвращаемся здесь к Ницше? Или после темы леса мы понимаем жизнь уже по-другому? В самом деле, вслед за Аристотелем и новой биологией мы стали говорить одвухфеноменах под названиемжизнь; и мы уже успели понять, что цель жизни не жизнь. Вглядываясь в жизнь, в то, как она из миллиарда своих видов на планете, экспериментируя, оставила в сущности только миллион — гонясь за чем, ища чего? — мы пересмотрели концепцию жизни. Хайдеггер берет в кавычки «жизнь» именно в ее расхожем понимании, до разбора. В расхожем понимании жизнь близка к телесной полноте («сколько весил новорожденный? целых четыре килограмма»; «как ваше здоровье»; «вы хорошо загорели»). Живое, как его знает новая биология, строго, ритуально и смотрит совсем не туда, куда забота о «телесности». Замена у Хайдеггера позитивистскойжизниформальнымприсутствиемможет указывать в сторону более адекватного понимания жизни.

Бытие, говорит Хайдеггер, единственнейшее и высшее, das Einzigste und Höchste (§ 193). Расходится ли он здесь с Ницше? Как сказать. Бросить себя в бытие равносильно Verrücken, сдвигу всего человеческого существа. Слово означает также безумие, сумасшествие. Таким образом, невыносимость правды, остановившая Ницше, замечена Хайдеггером. Он не прошел мимо.Поднялли он всё то, что оставил Ницше, мы должны будем посмотреть, Главное у Ницше, его отказ от всякой опоры на потусторонний мир идей, остается и у Хайдеггера. И вместоволи к властион будет говорить о восстании и стоянии, основывании и создании: только созданное успешно, весома только сила (тут уже почти ницшевская терминология) хранения-спасения-утаивания истины (правды) в стройное сущее, die Kraft der Bergung der Wahrheit in das gestaltete Seiende (там же).

Как надо было ожидать и как всегда с настоящей мыслью бывает, критика Ницше у Хайдеггера была его восстановлением и оправданием. Хайдеггер не принимает только мнимое преодоление идеализма в дешевом политизированном примитивно биологическом ницшеанстве. Власти, боявшейся разоблачения, надо было сбить тонкое, чуткое в населении, оставив от жизни силовую активность. Хайдеггер против грязи в понятиижизнь, которое он в принципе не употребляет — потому что не любит жизнь? или тот смысл, который ей навязывают поздние философы жизни? Критика идеализма с позиций мнимой жизни, говорит он, «абсолютизирует“жизнь” во всей неопределенности и сумятице, какие могут прятаться в этом слове»,verabsolutiert«das Leben» in der ganzen Unbestimmtheit und Wirrnis, die sich in diesem Namen verstecken kann. Только ли в именижизньнеопределенность. Она и в самой жизни тоже, причем больше в человеческой, чем в животной, и разве потому, что в человеческой жизни больше жизни, чем в животной, где царят форма и ритуал? Путаница в человеческой жизни и в ее понимании происходит от столкновения ее расписаний.

Ницше не поставил, а надо было, слово «жизнь» в кавычки, не разобрал его. «Здесь заключается и причина того, что вопрос об истине, который Ницше ставит по видимости со свежей силой вопрошания и решительности, как раз у него и не поставлен, но проясняется исключительно биологически с исходной позиции «жизни» в плане обеспечения состава жизни и с полаганием в основу традиционно истолкованного сущего (как постоянства и наличия)». Слово «биологически» здесь у Хайдеггера взято в неоправданно узком и тоже совершено туманном значении, как и «обеспечение состава» жизни. Это «биология» в смысле роста народонаселения, обеспечения благосостояния, наращивания биологической массы, т. е. в смысле, не ироническом ли уже и у Ницше. У Ницше есть народ и народ не хуже, чем у Хайдеггера, у которого повторяющаяся у нас мысль, что цель жизни не жизнь, а жизнь не рост биологической массы, сказана так:

§ 196.При-сутствие и народ. Только исходя из присутствия можно осмыслить существо народаи, стало быть, понять, что народ никогда не может быть целью и задачей и что такое мнение есть лишь «популярное» расширение «либеральной» идеи «Я» и экономического представления о поддержания «жизни».

Существо народа есть, напротив, его «голос» Этотголоскак раз никогданеговорит в так называемом непосредственном излиянии рядоного, природного, незаобразованного и необразованного «человека». Ибо этот столь часто призываемый свидетель уже слишкомобразовани уже давно не принадлежит исходным связям с сущим.Голоснарода говорит редко и лишь в немногих, и можно лиещезаставить его звучать?

Народ не для того чтобы было больше народа. Голос народа есть его язык. Есть народ и народ. Среди народа может оказаться так, что народа уже мало или совсем нет. Народ как голос остается для себя задачей.

Правда как основание может состояться только в бездне брошенности. Если бы основание надлежало где-то искать и найти, оно осталось бы не своим, не собственным и не бессильным против отчаяния в ощущении подделки всего (см. выше о Machenschaft). Только изнутри круговой брошенности, куда кинуты бросающий и бросок, может сложиться правда как основание. Всё остальное будет промахиваться мимо, оставляя пустоту.

Сделаем замечание, которое может казаться побочным, но потом пойдет в дело. Брошенность экзистенции у Хайдеггера осмысливается не как широта открытого выбора, а как гарантия свободы выбрать необходимое. (Ist dann der Entwurf reine Willkür? Nein, höchste Notwendigkeit... 204). На высшую необходимость волен бросить себя только брошеный. Непотаенность истины предполагает, конечно, ее открытость, но тоже в смысле возможности увидеть высшую необходимость. Другое имя этой необходимости — «последний Бог». Истина это непотаенность в видах единственно нужного. С самого начала она высвечена правдой бытия, не чем-то из сущего. Круг замыкается. В правде открывается то, что безусловно необходимо, и высшей необходимостью оказывается правда. Это тавтология служит формальным признаком правящей здесь свободы.

Перед тем, что можно назвать формализмом Хайдеггера, останавливается как сочувственное, так и критическое понимание его мысли. Надо ли понимать у него присутствие, способность устоять в открытости, брошенность без опоры, строгость, осторожность как общие дисциплинарные требования к поступку, который в каждом случае наполнится своим конкретным содержанием? В таком случае открытость лишь условие открытия, которое будет всегда каким будет, — озарением, о котором ничего заранее знать нельзя. Хайдеггер подготавливает, развертывает условие необходимое, но не достаточное для успеха? Или присутствием задаются предельные параметры экзистенции и правда брошеной мысли, открытой среди сущего, составляет всё условие успеха? Спросим грубее: мы слышим о непотаенности, о стоянии в ее просвете, об открытости, аконкретночто делать? Если Хайдеггер нам этого не говорит, то каждый должен решаться на свой поступок сам?

Если человек строитель своей судьбы, который в пустоте из ничто выбирает себя, то мы получаем Хайдеггера экзистенциалиста в привычном смысле этого слова, мыслителя рядом с Сартром. Надо всё же верить, что имеет свой смысл настойчивость, с какой Хайдеггер повторяет, что он не экзистенциалист.

Какой-то второй фазы личного поступка, когда каждый конкретно должен решать для себя и дополнять сам общие правила, принимая добавочные решения на сложившийся случай, у Хайдеггера в принципе нет. Он тоже бросает присутствие, странное бытиевот, в его брошенности. Но, решившись на свою брошенность, присутствие остается не совсем в пустоте или, вернее, пустота повертывается неожиданной стороной. Чашка внутри пустая, вещественными кажутся только стенки и то, что налито. На деле и то, какие будут стенки, и что и сколько будет налито определяется изпустьпустоты, которое с самого начала впускает как чашку вместе со всеми стенками, так и ее наполнение (214).

Экзистенция у Хайдеггера протяжена в эк-стазах времени. Ставшее, настоящее и настающее равноестьи предполагают друг друга. Ставшее стало в меру своей настоящести. В настоящем становится настающее. Настает то, что стало настоящим. Мы выходим здесь из календарного времени. Время возвращается в свое настоящее. Оно сбывается в своей полноте. Собирание времени в экзистенции вынимает почву из решения в привычном планирующем и проектирующем смысле слова: можно планировать календарное будущее, но нельзя распланировать то, что должно настать в той мере, в какой сбывается настоящее.

Пространство здесь странное, не метрическое, развернуть его не удастся планом и мыслью. Anfall und Ausbleib der Ankunft und Flucht der Götter, das Ereignis, ist nicht denkmäßig zu erzwingen, наступление и отступание прихода и ускользания богов, событие, не удается получить мыслью (§ 120). Но, это можно повторить,всяразница в том, как вести себя в приоткрывшемся пространстве. Или мы в нём продолжаем принимать решения, прочитывая Хайдеггера как пропагандиста актов воли, или останавливаемся, чтобы вспомнить, что такое событие. В событии по Хайдеггеру сбываетсясобственность, о которой мы в разных местах уже говорили специально. К тому, что тогда получалось с разборомсвоего, — оно уходило в родное, родовое и природное, а позднее приоткрылась перспектива жизни, — теперь, имея в виду последнюю цитату из Хайдеггера, надо добавить, что событие неявления ни прихода, ни бегства богов, Ausbleib der Ankunft und Flucht der Götter, тоже надо считать успехом? Тогда было бы уместно думать, что в хайдеггеровском эк-стазе, куда сознание уже не достает, начинается самодвижение природного автомата.

Стало быть, выпадение и прихода богов, и их бегства тоже надо считать успехом и настоящим событием, как в строгих науках отрицательный результат считается полноценным результатом? Или сказать этот вопрос по-другому: правда всегда успех, какая бы она ни была?

Так спросить всё равно что ответить. Если спросить иначе: правда всегда опора, «столп и утверждение», всё равно какая? Опять в вопросе уже ответ.

Тогда в правде жизни всегда успех, хотя не обязательно жизнь?

Может быть, здесь главное в хайдеггеровской критике Ницше. Тем более надо разобраться подробнее.

В вопросе об истине, правде Хайдеггер поступает рискованно,отчаянно. Еще до всякого рассмотрения понятия правды, до углубления в ее исходное значение он хочет в нее вступить, или за нее заступиться, или в нее ввязаться (§ 213). Посмотрел бы сначала, что она такое! Нет, похоже что правда такая вещь, что в еесобытие,осуществление(Wesung) надо вступить, вскочить (Einsprung) как на подножку поезда, очертя голову и не рассуждая. Тогда будет превращениебытия-человекомв смыслеподвиганияего места в сущем.Подвинутьсяздесь сказано тем же словом Ver-ruckung, которое значитсойти с ума. Как если бы надо было сойти со своего обычного ума, чтобы уступить место событию. Тогда правда не может быть нужна человеку, а он ей нужен как ееоснование.

Правда основание, которое нуждается в основании. Этим основанием должны быть мы. Приоткрывается наше интимное отношение к правде. С самого начала правда нас задела. Мы стали всегда вместе с ней. В конце концов и мы ее основание, и она наше. § 215: Решающий вопрос: бытие правды (истины) как просвета для утаивания самости основано на при-сутствии, или это бытие истины само есть основа для при-сутствия, или то и другое верно, и что тогда значит в каждом случае «основа»? Вопросы поддадутся ответу лишь когда правда в таком своем бытии будет понята из правды бытия, а тем самым из события.