Мадам Дортея отложила свою поездку в Христианию, пока не подсохнут дороги. Ларсу на весеннюю страду требовались все работники, какие были в усадьбе, везти ее должен был Вильхельм.

С исчезновения Теструпа прошло шесть недель. Девочки прибегали к матери с букетиками весенних цветов — белых, желтых, синих, краснели бутоны и листья первой крохотной ветреницы. Щеки их пылали от свежего воздуха, волосы под чепцами были влажные. Временами Дортея замечала, как по их личикам пробегало облачко тени, — это они вспоминали отца. Но потом тень пропадала… Луг у дома уже зеленел, ольха, растущая по берегам реки, покрылась красноватыми побегами, в загоне появились новорожденные телята, и овечка Элисабет принесла двойню. Им некогда горевать по отцу…

Даже Вильхельм, который часто казался таким серьезным и задумчивым, что Дортея с тревогой наблюдала за ним, радовался предстоящей поездке в город. Однажды он принялся расспрашивать ее о невестке пробста Бисгорда и ее дочерях, у которых они собирались остановиться в городе:

— Кажется, одна из них была маленького роста и у нее были длинные волосы?

— Да, это Сессилия, младшая. Но с тех пор она выросла, а жаль, она была такая хорошенькая. Неужели ты помнишь, как мы у них гостили? Ведь тебе было не больше шести.

— Мы тогда только приехали сюда. Я помню, что у них была большая зала и в ней стояли смешные стулья с высокими спинками. Мы с Клаусом забирались на них, чтобы посмотреть, кто выше, мы или спинки. Эти спинки были совершенно прямые, и наверху на них были какие-то цветочки. А потом вы пришли и сказали, что нельзя вставать на стулья ногами. Они были красные, с позолотой.

— Неужели ты все это помнишь? — Дортея слабо улыбнулась. — Муж Антонетты привез эти старинные стулья из Сульхолма, они были обиты свиной кожей, ярко-красной с позолотой, ты не ошибся. Я думаю, мой покойный муж, пробст Бисгорд, завидовал своему брату, которому достались эта стулья. Мне же они не казались красивыми, на мой взгляд, они были слишком старомодны и торжественны. Но они уже очень давно принадлежали их семье.

— Меня назвали в честь него? — задумчиво спросил Вильхельм. — Я имею в виду пробста Бисгорда.

— Ты же знаешь, таков обычай. Но ты можешь гордиться, что тебя назвали в честь Вильхельма Адольфа Бисгорда. Он был незаурядный и благородный человек.

— Но ведь он был намного старше вас, правда, маменька? И фру Бисгорд, у которой мы гостили в Христиании, теперь уже очень старая дама?

— Моя невестка Антонетта значительно старше меня… Ее дочери Оттилии, фру Мейерстед, примерно столько же лет, сколько и мне. Теперь и она уже скоро будет старой дамой. Как и твоя матушка, Вильхельм.

— Я хорошо помню их троих, — сказал Вильхельм. — Маменька, может, фру Бисгорд посодействует мне устроиться в их торговую компанию, если вы попросите ее об этом?

Вот оно! Значит, он все время обдумывал свои планы о самостоятельной жизни!

— После смерти мужа Антонетта продала свое дело, — сказала она. — Не знаю, станут ли там теперь с ней считаться. До меня доходили слухи, что у нее сложились не слишком добрые отношения с новым владельцем. Мы еще подумаем об этом… Но тебе придется вставать каждый день в четыре утра, дружок, если ты начнешь учиться торговому делу…

— Неужели вы полагаете, маменька, что я с этим не справлюсь? — Вильхельм был явно задет.

Вот так!.. Всем им предстоит теперь как-то приспосабливаться к жизни. И ей тоже. Но если она будет жить, помня о своем горе и неся его, как улитка несет свою раковину, являющуюся одновременно ее домом, защитой и ношей, то у молодых все это будет по-другому. И слава Богу!

У Дортеи вдруг появились причины задуматься о планах Вильхельма. Отвечая на ее вопрос, можно ли им с Вильхельмом остановиться у них, Оттилия Мейерстед сообщила также, что Лауридс Винтер и Кристенсе собираются в начале лета покинуть Копенгаген: он получил сельский приход недалеко от Виборга. Таким образом, надежда Дортеи на то, что Вильхельм и Клаус будут жить в Копенгагене у Винтеров, пока не кончат гимназию, растаяла, как дым.

А Йорген так мечтал, что его сыновья будут учиться в Копенгагене! Самого его в свое время отправили в Копенгаген к тетушке и ее мужу, потому что старый Теструп устал от его проделок. С тех пор Йорген и его кузен Лауридс Винтер были неразлучны. И когда старый пастор Винтер получил место в своем родном Виборге, молодые кузены, оставшиеся в Копенгагене, сняли себе мансарду на Ригенсгаде и делили одну постель на двоих, у них была одна общая миска для каши и даже один на двоих парадный парик!

Но Вильхельм с Клаусом не были такими повесами, каким в свое время был их отец. Они могли бы учиться и в латинской школе[14]в Христиании. Дортея очень любила Винтера и была искренне привязана к Кристенсе. Мало что в жизни удивило ее так, как известие о том, что эти двое поженились. После смерти Бисгорда Кристенсе переехала к тетушке в Христианию, что, по мнению Дортеи, было весьма разумно. С теми средствами, какими Кристенсе располагала, она могла жить безбедно и приятно, поселившись вместе с ними. Кристенсе была неприятна даже сама мысль о браке, и она едва ли нашла бы себе более подходящее общество, чем общество ее тетушки фру Бисгорд и кузин — двух вдов и барышни, самой природой предназначенной для безбрачия. Однако весьма скоро Кристенсе прискучила такая жизнь — она была слишком эгоистична и экзальтированна, тетушка Антонетта испытала это на себе. Спустя год Кристенсе переехала в Копенгаген, хотя там у нее почти не было знакомых и ей пришлось поселиться у совершенно чужих людей — хозяйка семьи была когда-то подругой ее матери, и не более того. Там, в Копенгагене, Кристенсе случайно снова встретилась с Лауридсом Винтером.

Зная необычайный темперамент своей бывшей падчерицы, Дортея была склонна жалеть Винтера. Но Теструп полагал прекрасным, что их добрый Лауридс, которого уже можно было записать в старые холостяки, наконец все-таки обрел спасение в супружеской гавани. А когда кузен сообщил им, что Кристенсе подарила ему дочь, Теструп просто возликовал. Тогда же он и стал вынашивать мысль о том, чтобы его старшие сыновья получили свое образование под крылышком у Винтера, в шутку он даже допускал, что один из них скрепит эти родственные и дружеские узы, привезя в Норвегию дочь Винтеров Миньону в качестве своей невесты…

В Бруволде было заведено, что, когда там коптили оставшуюся после зимы солонину и окорока, жены рабочих со стекольного завода приходили туда и заодно тоже коптили там свои припасы. Однажды после полудня мрачная, усталая и испачканная сажей Дортея, идя из коптильни, увидела, что на двор въехала чья-то бричка. Она узнала упряжку — черные с белой звездочкой на лбу лошади принадлежали присяжному поверенному Хауссу.

С надеждой, всегда теплившейся в ней, о чем бы она ни думала, Дортея поспешила навстречу приехавшим, на ходу невольно вытирая руки о фартук. Присяжного поверенного сопровождала не только жена, но и дочери — София и Матильда — и даже их кузен Эстен Нимуен, или Толстяк, как неуважительно окрестил его Вильхельм…

Все это не могло означать, что нашли тело Теструпа…

Однако, когда адвокат вылез из брички и, сделав похоронную мину, обеими руками нежно пожал ее руку, она на мгновение поверила, будто он приехал, чтобы сообщить ей… От страха сердце ушло у нее в пятки…

Мадам Хаусс обняла Дортею и расцеловала в обе щеки. Она весело рассмеялась, когда Дортея вдруг вспомнила, что у нее не в порядке прическа, и попросила извинить ее. Пока Дортея провожала своих гостей в залу, женщины оживленно болтали о своих запасах и их хранении.

В зале Дортея попросила разрешения на минуту покинуть гостей, однако мадам Хаусс пошла за ней в спальню — ей хотелось убедиться, что ее милая Тея хорошо себя чувствует после того, как отняла ребенка от груди, и что сладкий ангелочек доволен молоком кормилицы… А милый Бертель, как он поживает? Сердечность мадам Хаусс была так преувеличена, что Дортея не узнавала подругу. Обычно та была добра и естественна.

Но Дортея не смела задавать вопросов. Она боялась. В последнее время ее преследовала одна мысль: если тело Йоргена найдут, его, наверное, будет трудно узнать. Ей от всей души хотелось, чтобы его земные останки нашли покой в освященной земле, хотелось также, чтобы томительной неизвестности, теперь уже не оставлявшей места надежде, был положен конец. Но в то же время она страшилась увидеть любимое тело, отмеченное тлением.

— Да-да, маленькие детки, маленькие беды, если, конечно, дети здоровы, — вздохнула мадам Хаусс. — Но то ли еще будет, когда они вырастут. Хотя я должна благодарить Бога за своих девочек, они не доставляли мне серьезных неприятностей. Пока, во всяком случае, не доставляли. Даже не представляю себе, как я отпущу от себя Матильду. Правда, она уедет недалеко, но все-таки…

— Что ты такое говоришь? Куда уедет Матильда? — Дортея засмеялась. — Уж не означает ли это, что Матильда выходит замуж?

— Я думала, до тебя уже дошли слухи. Да, она обручилась с Эстеном Нимуеном. — Мадам Хаусс смахнула слезинку. — Он такой славный, ты сама знаешь. Если я и смогу со спокойным сердцем отдать кому-то свою крошку, так только Эстену. Но все равно, это так странно… Конечно, она попадет в богатую семью… — Мадам Хаусс снова уронила несколько слезинок.

— Это верно. — Дортея взяла чистую шейную косынку, потом отложила ее. — Желаю тебе счастья, милая Карен! — Она обняла и поцеловала мадам Хаусс. — У тебя будет зять, которого ты хорошо знаешь и уважаешь. И Матильда не уедет от тебя далеко, ты всегда сможешь увидеть ее, когда захочешь. Ты должна радоваться…

Он порядочный человек, и Ос — богатая усадьба, сундуки там наверняка не пустые, подумала Дортея. Но мне бы хотелось, чтобы жених хорошенькой Матильды был более привлекателен — не такой толстый и молчаливый. И не шепелявил бы так сильно. Вслух же она сказала:

— Мы должны быть готовы к тому, что наши девочки когда-то вылетят из гнезда. Мы и не хотели бы, чтобы было по-иному. Разумеется, хорошо иметь их рядом, когда мы будем больными и немощными, но до этого еще далеко. И ты прекрасно понимаешь, Карен, если мы будем держать их подле себя до самой нашей смерти, они превратятся в старых дев.

— Да, да. Воистину так, милая Тея. И я очень довольна, не сомневайся…

— Вы приехали, чтобы сообщить мне эту новость? Как это мило с вашей стороны! Сейчас я приведу себя в порядок. Мне не терпится поскорей поздравить мою славную подружку Матильду, и мы выпьем по рюмочке за счастье помолвленных…

— Постой минутку! — Мадам Хаусс встала, вся наигранность мигом слетела с нее. Ее красивые карие глаза стали печальны и серьезны. — Я должна кое-что сказать тебе… За этим я и пошла за тобой сюда. Мне подумалось, что лучше уж я сама скажу тебе это до того, как Хаусс… На этой неделе он был в Христиании… Иди сюда, Тея, давай сядем. — Большой, мягкой рукой мадам Хаусс обняла Дортею за плечи. — Он разговаривал там в конторе… У придворного советника он тоже был. Не думай, будто мы не сочувствуем твоему горю, твоя судьба и судьба твоих детей нам далеко не безразлична… — Красивое круглое лицо мадам Хаусс выразило душевное смятение. — Но надеяться, что управляющего Теструпа найдут живым… О, Дортея, даже ты уже давно потеряла эту надежду! Придворный советник должен думать о будущем завода… Хаусс воспользовался случаем и поговорил с ним о тебе… О твоем пенсионе. Теструп никогда не оговаривал его размеров… Но придворный советник оказался весьма щедр, он обещал Хауссу…

— Я понимаю. А придворный советник не сказал твоему мужу, кто будет преемником Теструпа на заводе?

— Завод не может существовать без управляющего… — Мадам Хаусс крутила в пальцах носовой платок. — О, Дортея, я так сочувствую тебе, поверь мне. Но бесполезно прятать голову в песок…

— Я и не прячу, милая Карен. У меня было время понять, что нам придется уехать отсюда. Так твой муж знает, кто займет место Теструпа?

— Да, его займет Эстен… — смущенно проговорила мадам Хаусс. — Ты знаешь, он умеет и покупать и продавать, знает счетоводство, изучал в Дании юриспруденцию. Но Хаусс собирается сам следить за делами… Если завод решат сдать в аренду, он подумывает…

Дортея кивнула:

— Йорген тоже подумывал об этом. Он полагал, что завод станет давать хорошую прибыль, если он сумеет реализовать свои планы…

— Мне об этом известно, думаю, именно твой покойный муж и подал Хауссу эту мысль…

Мой покойный муж… Первый раз кто-то назвал Йоргена покойным. Мой покойный муж, говорила она сама, когда разговор заходил о пробсте Бисгорде. Теперь покойным мужем стал и Йорген Теструп. Дортее неудержимо захотелось смеяться — она представила себе, как на небесах встретятся два ее мужа — маленький тщедушный старичок, сутулый и бледный от долгих занятий и продолжительной болезни, и ее энергичный, обветренный Йорген, который вдруг явился после своей роковой поездки вооруженный, в сапогах с отворотами, бодрый и пышущий здоровьем. Господи, о чем только она думает! На небесах покойники выглядят совсем не так, как на земле, они не схожи с живыми ни телом, ни платьем. На небесах ничего не дается и не отнимается… Дортея вдруг со страшной неумолимостью поняла, что второй раз стала вдовой, и теперь уже навсегда…

— Ты не обижена на нас? — умоляюще спросила мадам Хаусс, приложив платочек к глазам. — В любом случае кто-то все равно получил бы это место. Ты сама говоришь, что уже думала об этом. Мне показалось, что тебе будет легче узнать эту новость от меня. Хотелось подготовить тебя…

— Спасибо тебе, что ты подумала об этом… Это так… так трогательно с твоей стороны, милая Карен. Ты всегда была мне доброй подругой. — Дортея поцеловала ее в щеку. — Поверь, я все понимаю.

Она подошла к зеркалу, поправила на плечах косынку и заколола ее нарядной брошью с бриллиантом.

— Поверь, — сказала она своему отражению в зеркале, — я не вижу ничего дурного в том, что присяжный поверенный предпринял некоторые шаги, чтобы помешать кому-то другому опередить себя. К тому же Матильда!.. — Она повернулась к Карен Хаусс. — Вот уж не думала, что эта девочка когда-нибудь станет моей преемницей в Бруволде!

Нет ничего дурного в том, что присяжный поверенный предпринял некоторые шаги, чтобы помешать кому-то другому опередить себя, мысленно повторила Дортея, сидя уже одна на канапе в пустой зале. Она проводила гостей до брички и вернулась в залу, чтобы самой убрать хрустальные бокалы.

Ее немного знобило. Как будто эти стены еще хранили зимний холод, хотя по утрам уже сияло солнце и она каждый день приказывала отворять ставни, чтобы мебель в зале не пострадала от сырости.

Мебель была покрыта темным лаком и украшена позолоченными завитушками. Ее изготовил краснодеревщик в Трондхейме специально по заказу Йоргена, который хотел, чтобы стулья были похожи на те, что его брат привез себе из-за границы. Все эти предметы занимали лишь небольшую часть залы, были там и два консольных зеркала — Йорген говорил, что собирается заказать еще одно точно такое же для среднего простенка, последний раз он вспомнил об этом на Рождество. Зеркала-то она точно возьмет с собой, они не будут выставлены на аукцион. Аукциона ей не избежать. Присяжный поверенный сказал, что Матильда и Нимуен с удовольствием купили бы у нее часть вещей. Однако если она продаст их с аукциона, то получит за них гораздо больше.

Два больших портрета, матери и ее первого мужа, на аукцион выставлять нельзя: мать живет слишком близко, слухи об этом быстро достигнут Люнде, да и здесь местные жители осудили бы ее за это. Но, видит Бог, у нее нет желания тащить портреты с собой. Надо поинтересоваться, не захочет ли их взять брат Уле? Впрочем, зачем Уле портрет майора?..

Вильхельм и Клаус ушли на охоту с Хансом Вагнером и должны были вернуться домой только под утро. Дортея чувствовала себя одинокой в этой большой зале и дрожала от холода.

Так уж водится. Кому смерть, а кому радость, Дортея сама не раз повторяла эту поговорку. Вот и теперь гибель Теструпа обернулась куском хлеба для Эстена Нимуена. Правда, нельзя сказать, чтобы он и раньше сидел голодный, однако они с присяжным поверенным быстро сообразили, что новое место обеспечит им не только хлеб, но еще и масло на него. При том, разумеется, условии, что они смогут руководить стекольным заводом так, чтобы он давал прибыль. Если когда-нибудь она узнает, что это у них не получилось, то плакать не станет — нельзя требовать слишком многого от человеческого сердца. Хотя в их поступке не было ничего бесчестного. И к тому же она знала, что, если они по неопытности и по непониманию особенностей производства испортят все, созданное Теструпом, пострадают в первую очередь старые рабочие. А тогда Теструп огорчится даже на том свете.

Заденет это и ее самое — ведь пенсион ей будет выплачивать завод. Придворный советник, конечно, позаботится об этом, передавая завод новому управляющему, и тогда ей останется только желать, чтобы у них все получилось. Своя рубашка ближе к телу, гласит другая древняя пословица. Бисгорд был прав, когда говорил, что научиться познавать себя — весьма трудное дело.

Платье Дортеи еще хранило запах табачного дыма, и это напомнило ей, что у нее нет времени сидеть здесь в раздумьях. Она живо составила на поднос графины и бокалы… Только что она вместе с мадам Хаусс, Матильдой и ее будущим мужем обошли дом, который и раньше был им хорошо знаком, однако теперь они осматривали его с новым интересом. Хаусс тем временем побывал в конторе завода и посетил усадебные постройки. Эстен Нимуен сказал, что намерен сам вести хозяйство в Бруволде, Ос же он сдаст в аренду своему родственнику.

Дортея надеялась, что по ее лицу ничего не было заметно. Ведь она и раньше знала, что на свете не так уж много истинно благородных и возвышенных натур. Ей жилось легко с тех пор, как она вышла замуж за Йоргена. Все просто, пока добродетель, долг и желания не противоречат друг другу. Теперь она чувствовала, что в ее душе возникают неблагородные порывы, порывы, которые следовало подавлять, чтобы поступать так, как следует.

Отблеск заката позолотил небо на севере и вспыхнул теплым золотым отблеском в спальне, где Дортея кормила Рикке кашей, а Бертель раздевался, стоя перед большой кроватью с пологом. Теперь она брала Рикке на ночь к себе, чтобы не спать одной, а нынче ночью с ними должен был спать и Бертель, потому что старшие мальчики ушли на охоту.

В этой части дома было почти не слышно, если кто-то приезжал в усадьбу, — на лай собак Дортея часто не обращала внимания. Поэтому она вздрогнула, когда дверь отворилась и на пороге появился ее брат Уле Хогенсен.

До чего же он красивый, подумала она, обрадовавшись брату. Вечерний свет падал на его свежее, румяное лицо и статную фигуру. Надо же, что именно в этот вечер к ней приехал человек, который был ей таким родным!

— Уле, дорогой, как ты попал в наши края? Я так рада видеть тебя!

— Я тоже. Ты, верно, ждала, что я приеду раньше и помогу тебе… Вишь, как оно все случилось…

— Твой отец был у меня, даже два раза. Садись, садись. Бертель, сбегай, пожалуйста, к Рагнхильд и попроси ее принести пива для дяди Уле… Нет, Уле, если уж даже ленсман ничего не смог сделать… Но как поживает maman?

— Это все так. А матушка, что матушка, у нее сейчас дел невпроворот, готовится к приему гостей. Я сам только что из Христиании. Везу всякую всячину… Нет-нет, я не хотел доставлять тебе лишние хлопоты…

— Чепуха, Уле, ты должен поесть. От чашечки чая ты в любом случае не откажешься, я знаю, ты любишь чай.

Уле снял шапку и положил ее на пол между ногами; Дортея не могла удержаться и, проходя мимо со скатертью, слегка коснулась его плеча. Она знала, что ее нежность всегда смущала его, — Уле был истинный крестьянин. А их мать вряд ли могла изменить его привычки в этом отношении — она никогда не была щедра на ласку к своим детям. Но Дортее так хотелось коснуться золотистых волос Уле, обрамлявших его красивое молодое лицо и падавших на воротник.

— Я знаю, ты не откажешься от глазуньи, сейчас тебе ее приготовят! — В свое время maman всегда жадничала, когда дело касалось яиц.

Красивый, славный мальчик! Расспрашивать его было бесполезно, если он намеревался что-то сказать ей, нужно было дать ему время. Дортея только спросила, подсохла ли уже дорога, можно ли проехать на повозке. Неужели он ездил один, без спутников? Она знала, что крестьяне обычно собирались группами, когда ездили в столицу. Но Уле засмеялся — нет, нынче ему некогда ждать, покуда установятся дороги, он ездил один.

— А вот отсюда мне бы хотелось забрать с собой своих родичей…

— Ты имеешь в виду Вильхельма и Клауса? Но, Уле, дорогой, они не могут сейчас ехать на свадьбу. Что скажут люди, если я разрешу своим сыновьям, которые носят траур, принять участие в пышной свадьбе, где будут танцы и всякое такое?

— Так ты что, и сама тоже не приедешь на свадьбу? — тихо спросил он.

Дортея отрицательно покачала головой.

— Послушай, твоим сыновьям не обязательно танцевать… Но мне хочется, чтобы они поехали с нами в церковь и сидели за столом рядом со мной. За это их никто не осудит. Да и ты можешь приехать и помочь матушке следить за приглашенной прислугой, что тут такого. С ее стороны у меня нет никого, кроме тебя и твоих ребятишек.

— О, Уле, поверь, мне бы очень этого хотелось. И мальчики так радовались твоей свадьбе! Я мечтала присутствовать в церкви, когда ты будешь стоять перед алтарем со своей Ингебьёрг, чтобы молить Небеса благословить ваш союз. Мне Даббелстеен говорил, что она очень красивая…

Уле сразу смутился:

— По мне, так красивая… И добрая, и расторопная… Жаль, ты не можешь приехать, узнала б получше свою будущую невестку!

— Это все так, Уле. Тем более неизвестно, когда еще я смогу с ней познакомиться, если не этой весной. Ты ведь понимаешь, что в скором времени нам придется покинуть Бруволд.

— Так-то оно так. Только, по-моему, тебе еще рано думать об этом. Муж твой еще даже не найден. Они не могут поставить никого на его место, пока не убедятся, что он умер. А потому должны разрешить вам остаться здесь до того времени…

Рагнхильд принесла еду, и Дортея налила брату из графина рюмку водки.

— Прошу, Уле. Ты, верно, устал с дороги и проголодался. Ешь, дружок… — Угощая брата, Дортея рассказала ему о визите присяжного поверенного Хаусса.

Водка развязала Уле язык. Он высказал чистосердечное мнение о присяжном поверенном и назвал его поведение низким.

— Ах, милый братец, разве не естественно, что человек преследует свои интересы и интересы своего будущего зятя? Хотя его поступок и выдает некое, я бы сказала, отсутствие деликатности, чего раньше мы с Теструпом в нем даже не предполагали. Как бы там ни было, я не позволю ему взять к себе всех моих слуг, что же касается обстановки и других вещей, с которыми мне придется расстаться… Ведь их будут оценивать люди, которые находятся в зависимости от присяжного поверенного или боятся оказаться в зависимости от него… Каково твое мнение, не лучше ли мне воздержаться от аукциона перед отъездом отсюда?

Никто из них не подумал, что Бертель еще не спит и слышит их разговор, — за пологом широкой кровати раздался детский плач. Дортея бросилась туда.

— Тише, тише, мой ангел, ты разбудишь Рикке… Не плачь, мой сыночек! — Она села на край кровати и прижала к себе Бертеля, он обхватил руками талию матери и спрятал лицо в ее юбках, которые почти совсем заглушили его рыдания.

Уле Хогенсен отложил нож и вилку. С выражением участия на лице он ждал, когда мальчик успокоится.

— Дортея, на мой взгляд, самое умное спросить совета у моего отца. Я-то полагаю, что ты еще не можешь устроить в Бруволде аукцион, поначалу нужно получить бумагу от властей, что твоего мужа нет уже так долго, что теперь они разрешают тебе одной распоряжаться вашим общим имуществом. Боюсь, придется выправлять сначала разные бумаги. Одной тебе это не под силу. Но отец все сделает, чтобы помочь. Подумай об этом. Хочешь, он приедет сюда, а хочешь, сама приезжай к нам в Люнде…

— Нет, маменька, нет! — раздался душераздирающий крик Бертеля. — Вы не должны этого делать!..

— Чего я не должна делать, мой мальчик? Ленсман Люнде мой добрый отчим, он все устроит так, чтобы нам было лучше.

— Не выправляйте бумаг! — рыдал Бертель. — Не делайте этого, маменька! Если вы это сделаете, все поймут, что папенька уже умер!

Дортея прижала Бертеля к себе:

— Дитя мое! Неужели ты думаешь, что, будь папенька жив, он заставил бы нас так долго мучиться в неизвестности? Он не допустил бы такого…

Тыльной стороной ладони Бертель размазал по лицу слезы и внимательно поглядел на мать.

— Нет. Не допустил бы, — повторил он, и что-то в этих словах как будто успокоило его.

У Дортеи мелькнула догадка: неужели Бертель слышал какие-то разговоры и предположения?.. Вокруг носилось столько слухов — не могло не носиться — относительно таинственного исчезновения управляющего. Что за непонятная летаргия сковала ее, если‘ она не подумала об этом раньше? Дортея ласково погладила Бертеля по мокрой от слез щеке.

— Мой умный мальчик! Мы не должны падать духом! Добрый Боженька не забывает о сиротах, ты же знаешь, — бессильно проговорила она. О, как трудно ей было самой примириться с тем, что пути Господни неисповедимы!

— Вы хотите все продать, маменька? Все, и Юнкера, и Снерлу, и старика Гнедого, и всех других лошадей, и овечку Элисабет, и моего теленка, и все, все?..

— Нет, нет, успокойся, дитя. Ведь ты слышал, что сказал дядя Уле: это произойдет не сегодня и не завтра. — Дортея повернулась к брату, который со смущенным сочувствием слушал жалобные слова мальчика: — Видишь, Уле?.. Не думай, будто я не ценю участия и желания твоего батюшки помочь мне, которые он выказал, когда был здесь. Но maman… ее здоровье уже не то, что было. А теперь она занята приготовлениями к свадьбе. Не думаю, что сейчас подходящее время обременять ее моими заботами.

— Маменька, а вот матушка Шарлах полагает, что вам следует искать утешения у своей матери, ведь она живет всего в двух днях езды от нас, — сказал Бертель.

Иначе и быть не могло, люди, не знающие, какие отношения сложились между нею и матерью, должны думать именно так. Их, конечно, удивит, что дочь не бросилась со своим горем в объятия матери. Хотя с таким же основанием они могли предположить, что и мать могла бы поспешить к своей несчастной дочери…

Дортея мягко сказала:

— Бертель, сегодня я не стану бранить тебя. Но ты не должен вмешиваться в разговоры взрослых. — Она поправила ему подушку, подоткнула вокруг детей перину и задернула полог кровати. — Постарайся заснуть, мой мальчик!

Она вернулась к столу, чтобы заставить Уле съесть еще глазуньи, сам он стеснялся взять себе еще порцию.

— Все-таки она и твоя мать, Дортея, — вдруг тихо сказал он.

Она кивнула. На мгновение ей стало стыдно.

— Ты прав, Уле… Но прошу тебя, ешь, порадуй меня и возьми этот последний кусок глазуньи!

На другое утро она проводила брата к его открытой повозке и смотрела, как он укладывает портреты матери и ее первого мужа, — Уле с радостью согласился взять их себе. Ей хотелось бы отдать ему и Фейерфакса, пес знал и любил Уле, который два раза брал его в Люнде для своей суки. Но Вильхельм и Клаус даже испугались, когда она за завтраком заговорила об этом, — они оба очень любили Фейерфакса и сами немного охотились, если выпадала такая возможность. Так что пока думать о будущем Фейерфакса было еще рано… Однако она яснее представила себе, как тяжело будет детям прощаться со своими четвероногими друзьями, да и вообще с этим любимым старым домом, с людьми и вещами, связанными с их прежней жизнью. Она почти обрадовалась, когда Уле напомнил ей о множестве формальностей, которые следовало соблюсти прежде, чем она сможет покинуть Бруволд. Это давало ей отсрочку.

— А Даббелстеен? — спросила Дортея. — Что слышно о нем?

— Я слышал намедни у церкви, будто ему удалось бежать в Швецию… А Гюндер Опхюс, сын Элланда, говорил, когда мы с ним две недели назад ездили в город…

Через несколько дней после того, как Даббелстеен сбежал весной из Люнде, он был задержан ленсманом Бюрстингом в своем родном селении при весьма дерзкой попытке освободить убийцу Маргит Клоккхауген, сидевшую под арестом в доме для старых работников в усадьбе самого ленсмана. В каталажке же, имевшей лишь одно помещение, содержался ее отчим и соучастник преступления. Когда теперь ленсман Бюрстинг посадил к нему и несчастного арестованного учителя, между мужчинами вспыхнула драка, и ленсман, не желая надевать цепи на сына мадам Даббелстеен, поместил его в каморку в своем доме. Сбежать оттуда для Даббелстеена не составляло труда. Но как бедняге удалось передвигаться потом, было для всех загадкой — ведь он был плохо одет, и у него не было денег, к тому же от сильной оттепели дороги развезло, и они стали непроезжими. Впрочем, прихожане побаивались его матушки, вдовы капеллана, из-за ее необъяснимого дара ясновидения… Все норвежские преступники всегда мечтали так или иначе добраться до Швеции.

— Уле, милый, скажи мне честно как брат, что говорят люди об исчезновении Теструпа… Может, считают, что это был вовсе не несчастный случай?..

Уле Хогенсен кончил привязывать к повозке свою поклажу. Он повернулся к сестре, и они вместе направились к дому.

— Большинство полагает, что он вместе с лошадью провалился в полынью. Другие считают, что его ограбили и убили разбойники, которые баловались тут зимой. Ну, а кое-кто просто несет вздор…

— Я понимаю… Что же они говорят, Уле? — тихо спросила Дортея.

Уле замялся:

— Да всякое болтают…

— Может, и про Теструпа говорят, что он сбежал в Швецию?

— Нет, такого я не слышал.

Уле хотел купить для дома стеклянной посуды, и Дортея проводила его в заводскую лавку.

Сквозь единственное окно в полутемное помещение, зажатое между конторой и складом, проникал луч солнца, он позолотил густую пыль, крутившуюся в воздухе, и зажег огнем рыжую макушку Вильхельма, стоявшего за высокой конторкой, для удобства Вильхельм взгромоздился на перевернутый ящик. С гусиным пером за ухом, от которого и шея и волосы были измазаны чернилами, и в фартуке из холщового мешка, он помогал счетоводу Томмесену и в лавке и в конторе. Вильхельм начал работать тут две недели назад.

Причиной тому послужил визит, который пастор Муус с супругой нанесли Дортее. С искренней доброжелательностью они предложили, чтобы сыновья Дортеи занимались с их домашним учителем в пасторской усадьбе. Правда, пасторские дети значительно моложе — их старшая девочка была ровесница Бертеля, — но это не должно было помешать занятиям. Однако и Вильхельм и Клаус решительно отказались от великодушного предложения Муусов, Вильхельм даже заявил, что знает все предметы латинской школы не хуже этого жалкого студента Миккельсена. Клаус же сказал, что встретил капитана Колда и капитан предложил заниматься с ним математикой и рисунком, пока его матушка не определится с их дальнейшей судьбой.

Так получилось, что Вильхельм начал работать в конторе стекольного завода, а Клаус три раза в неделю ездил в Фенстад, где, по его словам, за одно только утро он узнал от капитана больше, чем от Даббелстеена за целых три месяца. Дортея не сомневалась в том, что математика не была сильной стороной Даббелстеена и что капитан более знающий учитель французского. Болезненному же Бертелю было не под силу ходить пешком до пасторской усадьбы и обратно домой, хотя истинная причина, по которой она не хотела посылать Бертеля туда одного, заключалась в том, что дурно воспитанные и избалованные дочки пастора непременно стали бы донимать его. Поэтому она сама немного занималась с ним, и ей помогал Клаус. К удивлению Дортеи, Клаус справлялся с этой задачей куда успешней, нежели Вильхельм, тоже пытавшийся заниматься с Бертелем. Своим мечтательным, чтобы не сказать медлительным, спокойствием Клаус благотворно действовал на чувствительного, всегда немного нервного Бертеля и даже умел пробудить в нем любознательность и интерес к занятиям.

Старый Томмесен вышел из конторы, сердечно поздоровался с мадам Теструп и Уле Хогенсеном. И тут же начал горячо расхваливать способности Вильхельма.

— Если бы вы знали, как меня радуют ваши слова, дорогой Томмесен! Но я пришла к вам, чтобы просить освободить его на неделю от работы. Мой брат хочет, чтобы племянники были шаферами на его свадьбе. И мне, конечно, не хотелось бы отказать ему в этом. Ведь только мои сыновья будут представлять на свадьбе родню со стороны его матери.

Она внимательно наблюдала за лицом счетовода, но его нисколько не удивила такая просьба, он сказал, что иначе и быть не может.

Дортея решила позволить сыновьям поехать на свадьбу Уле. Пусть все видят, что семейство Йоргена Теструпа не опасается никаких позорных разоблачений. Ей только теперь пришло в голову, что ее затворничество после прекращения поисков пропавшего управляющего люди могли истолковать, как желание скрыть не только свои слезы.

Теперь она собиралась после отъезда мальчиков облачиться в траурное платье, а также надеть траур на всех детей. И еще ей следовало сделать то, что до сих пор пугало ее, — написать родственникам, и Теструпа и своим, дабы уведомить их о постигшем ее несчастье.

Она думала, что невестке Йоргена, Марен Сабине, также выпало на долю пережить бесследное исчезновение мужа и связанное с этим изматывающее душу ожидание и медленное угасание надежды. Впрочем, для Марен Сабины это не могло быть столь уж неожиданным — когда моряк уходит в долгое плавание, он может и не вернуться обратно. И хотя, по утверждению Йоргена, отношения между братом и его женой оставляли желать лучшего, она, несомненно, оплакивала его, когда он погиб. Во всяком случае, больше она замуж так и не вышла.

Сестер своих Йорген не видел уже много лет. Одна сестра, Фредрикке, фру Девле, была прикована к своему креслу в капитанской усадьбе в Намдалене, а Карен Анна, фру Егер, уже много лет не бывала нигде южнее Трондхейма. Едва ли печальное известие сильно огорчит их, хотя, конечно, они будут поражены, что и второй их брат бесследно исчез, поглощенный стихией, которая, по-видимому, была намерена удержать свою добычу и сохранить свои тайны.