«Знаешь могилку на кладбище чтимую…»

   Знаешь могилку на кладбище чтимую,

   Крест широкий на ней,

   Батюшка в ней похоронен любимый,

   Старец–отец Алексей.

   Жизнь протекла его крестная тихая

   В подвиге светлом любви;

   В ней проявилась вся святость великая

   Бога познавшей души.

   В ней проявилась вся сила стремления

   К радости вечной святых,

   Светом блаженства, небес озарение,

   К чистому чистый порыв.

   Радостный шел он дорогою скорбною

   Жизни, родной небесам,

   С близкими Господу, с богоугодными,

   Шел по святым их стопам.

   Через борьбу, через подвиги трудные

   Среди страстей и греха,

   С трепетом нес он сокровище чудное

Образ святой Божества.

   Бережно души, Богом врученные,

   В вере хранил он живой;

   Вел озаренными, вел окрыленными

   Светлой духовной весной…

   Без покаяния, без обнищания

   Людям чужды небеса,

   Не отражает неба сияния

   Полная мрака душа.

   Через смирение в вечность вхождение,

   Преображение души в нищете,

   В светлые ризы любви облачение,

   Светлая жизнь во Христе.

   В мире смирения, стройной гармонией

   Сердца порывы звучат,

   Все освященные чистой любовию

   Души людские горят.

   Перед великою тайною вечности

   Радостно жизнь принимать,

   За божество душ человеческих

   Воином честным стоять.

   В свете той радости, богослужение

   Строил отец Алексей,

   Небо земное в жарких молениях

   Он открывал для людей.

   Небо то — Церковь, в ней Бог — Вседержитель,

   Дева во славе святой,

   Ангелы — верные неба служители,

   Праведных мир и покой.

   Небо то — Церковь — Дом Божий Священный.

   Жизнь в ней тиха и ясна;

   Жизнь непорочных, жизнь совершенных

   Сродников славных Христа.

   Там, преклоняясь, душа воспевает

   Песни хваленья Творцу,

   Милость Господня там разбивает

   Безчеловечности тьму.

   Трудность великую, ношу тяжелую

   Батюшка брал на себя;

   В душах слепых, в их уродстве греховном

   Бога святыню храня.

   Он умолял всех придти к покаянию,

   Храм свой душевный хранить,

   В гордом безумии, в мертвом отчаянии

   Милость Христа не забыть.

   Он умолял полюбить первозданную

   Чистую правду души,

   Ставшую многим чужою, попранною,

   В гордости, в злобе, во лжи…

   Всё согревающим, солнцем сияющим

   Жизненный путь он прошел;

   В мире любви, со Христом пребывающий

   В тихую вечность ушел…

   Знаешь могилку на кладбище чтимую,

   Крест широкий на ней,

   Батюшка в ней похоронен любимый,

   Старец — отец Алексей.

Памяти отца Алексея I.

   Господь тебя призвал. Его святая воля!

   А наш удел — влачить безрадостные дни:

   Утешитель ушел, печальна наша доля,

   Сироты без отца остались мы одни!

   Утешитель ушел — и сердце опустело,

   Погасло солнышко — и темнота вокруг…

   И без тебя вся жизнь внезапно омертвела,

   Как в засуху, дождем не орошенный луг…

   К кому теперь идти в день скорби за советом?

   Кто успокоит нас, усталых и больных?

   Кто нежно одарит и лаской, и приветом,

   И укротит тоску среди невзгод лихих?

   К тебе, отцу, мы шли унылой вереницей,

   Неся недуг души и темную печаль,

   Как осенью туман, нависший над столицей, —

   От слова твоего она скрывалась вдаль!

   Погасло солнышко, не стало Алексея    Воистину отца и пастыря для нас,

   Который, нас любя и сердца не жалея,

   Отдавши нам его, безвременно погас!

II.

   Весенний вечер спустился на землю,

   На землю сумрачным крылом,

   Вокруг тебя народ молился,

   А ты уснул последним сном.

   Был полон храм твоим народом,

   И двор вмещал его с трудом,

   Собрались все, кто год за годом

   Твоей любовью был ведом.

   Собрались преданные братья

   И сестры храма твоего,

   Которым ты открыл объятья

   И ласку сердца своего.

   И свечи трепетно горели,

   И грустно, в тишине немой

   О вечной памяти мы пели

   С покорно–скорбною мольбой.

   Но не одна печаль лежала

   На лицах всех твоих друзей.

   В глазах уверенность сияла,

   Что жив отец наш Алексей!

   Не навсегда ты нас покинул,

   Уйдя лишь на короткий миг,

   Ты нас в молитвах не отринул,

   К твоим призывам не глухих.

   И мне казалось, что печальный,

   Но верный любящий народ,

   Не гимн покоя погребальный,

   «Христос воскресе!» запоет.

   Один лишь я одежды брачной,

   Идя к тебе, надеть не мог,

   «Зачем, зачем, — роптал я мрачно,

   Тебя так рано принял Бог».

   Я не успел с тобой проститься,

   Еще, еще в последний раз

   Твоей беседой насладиться,

   Улыбкой доброй ясных глаз!..

   Нависла полночь над столицей,

   Зажглися звезды в небесах,

   Народ печальной вереницей

   Все целовал любимый прах.

   И я со жгучими слезами

   Приник ко гробу, наконец,

   Где под густыми пеленами

   Почил духовный наш отец.

24.12.1923 (ст. ст.)

III.

   Давным–давно был век Нерона,

   В глуби столетий он угас,

   Но жив остался изверг трона

   В воспоминаньях и сейчас!

   Мы помним адское гоненье

   Его на первых христиан,

   За смерть которым и мученье

   Венец нетленный Богом дан.

   Мы видим страшную арену,

   И диких рвущихся зверей,

   И за одной другую смену

   Мужчин, и женщин, и детей.

   Мы видим кровь, мы слышим стоны,

   И рев зверей, и вопль толпы,

   Весь Колизей дрожит огромный,

   Дрожат и стены и столпы…

   Мы видим ночь на стогнах Рима,

   В садах же царских пир идет,

   Туда толпой необозримой

   Спешит скучающий народ.

   Как днем светло в садах роскошных:

   Вот христиане… Длинный ряд!..

   Как факелы, из рук безбожных

   Смолой облитые, горят!..

   Давно те годы миновали,

   Далеко в прошлое ушли,

   Когда лишь тело убивали,

   Убить же душу не могли!

   Иной на нас из тьмы кромешной

   Теперь ползет, крадется зверь,

   К душе озлобленной и грешной

   Он без ключа откроет дверь.

   И поселится в ней лукаво,

   Изгнав распятого Христа!

   И будет править он со славой

   Своим народом без креста,

   Забывшим светлое ученье,

   Страдальца Кроткого завет!..

   Зачем на веру нам гоненье?

   Ее погубит «культпросвет»!

   Святые книги уничтожит,

   В музей иконы унесет,

   Святых останки там же сложит,

   И дух, не тело, в нас убьет!

   И многих пастырей терпенье

   Во власть получит сатана:

   Иному ссылка, заточенье,

   И смерть иному суждена…

   Ты много лет, наш старец дивный,

   Душа с душой с народом жил,

   Он шел на голос твой призывный

   И горячо тебя любил.

   Но были чьей–то темной силой

   Пред недалекою могилой,

   Когда дни были сочтены,

   Твои уста заграждены…

   В ночь на 1, 5 и 16.1.1924 г. (ст. ст.)

IV.

   Ты умер, но твой дух пребудет

   Навеки с паствою твоей

   И вечно памятен ей будет

   Наш добрый пастырь Алексий!

   Холодный ветер пусть повеял,

   Пускай гнетут нас ночь и тьма,

 Ты семя доброе посеял

   И не страшна ему зима!

   И если злое царство зверя

   За грех народа Бог продлит,

   В твои молитвы свято веря,

   Он искушенья избежит.

   Твою могилку дорогую

   Не позабудет никогда,

   Снесет тебе всю грусть земную,

   Как и в минувшие года.

***

   Цинготные, изъеденные вшами,

   Сухарь обглоданный в руке,

   Встаете вы суровыми рядами

   И в святцах русских и в моей тоске.

   Вас хоронили запросто, без гроба,

   В убогих рясах, в том, в чем шли.

   Вас хоронили наши страх и злоба

   И черный ветер северной земли.

   В бараках душных, по дорогам Коми,

   На пристанях, под снегом и дождем,

   Как люди, плакали о детях и о доме,

   И падали, как люди, под крестом.

   Без имени, без чуда, в смертной дрожи,

   Оставлены в последний час,

   Но судит ваша смерть, как пламень Божий,

   И осуждает нас.

***

   Есть где–то далеко река на заре золотая,

   Там грузят барку подневольные милые руки.

   Над озером синим несутся гусиные стаи,

   Любовь возрастает в скорбях и в разлуке.

   Храм наш крепко заперт, заперт крепко,

   Светел, тих и прост.

   Пред иконами чернеют ленты крепа,

   Как в Великий пост.

   Благовещенскую чашу

   Ты поднял.

   Нищету и косность нашу

   Причащал.

   И опухший, маленький, горбатый,

   Он пошел в Нарым.

   Стань же, храм наш, райскою палатой

   Перед ним.

***

   Был другой, спокоен, строг и светел

   Весь, как луч,

   Тайно помяни нас на рассвете

   Средь Уральских круч.

   И в бараке задымленном, душном

   Он неколебим.

   Райской лестницей воздушной

   Засияй пред ним.

***

   Вот слепец, но в душу смотрят очи,

   Ничего, что слаб,

   И тебя во мрак острожной ночи

   Гнал этап.

   И склонивший под Христово иго

   Молодость свою,

   И тебя, простец, над вечной книгой

   Узнаю.

***

   Но того, кто всю подъемлет муку

   На плечи свои,

   Ангельскою песней убаюкай

   И благослови.

   Веянием покоя неземного

   Освежи его уста,

   Вместе стать нам даруй снова

   У Креста.

***

   Что нам осталось? Храм наш взят,

   С могилы крест высокий снят

   И листья первые весны

   Морозом сожжены.

   Но знаем мы: издалека

   Благословившая рука

   На жизнь, на скорбь, на смертный час

   Соединяет нас.

***

   Только солнце знает радость,

   Только птицы славят Бога,

   Только ветви крестным взмахом

   Осеняют нам дорогу.

   Ни приветствовать любимых,

   Ни советоваться с братом,

   Вера скрыта, церкви срыты,

   Тельный крест в одежде спрятан.

   Но душой освобожденной

   Отрываясь от земного,

   Мы, встречаясь, чертим рыбу

   Символ имени Христова.

***

   Я люблю тебя, мой тихий вечер,

   Ночь после вечерни так тиха,

   Словно нет и не было греха.

   Словно вместе я со всеми вами,

   На кого не смею посмотреть,

   Словно на любимом нашем храме

   Продолжает колокол гудеть.

   Словно я к ногам отца припала,

   И прозрачна стала темнота,

   Словно от руки его усталой

   Надо мною знаменье креста. 

   Публикуются впервые по машинописному сборнику из архива Е. В. Апушкиной, каковой и печатается полностью, включая стихотворения, судя по содержанию, написанные уже много лет спустя после смерти о. Алексия Мечева.

   Достоверно устанавливается авторство лишь одного из стихотворений («Цынготные, изъеденные вшами»). «Новомученикам и Исповедникам Российским, от безбожников избиенным», посвятила стихотворение духовная дочь старца Нектария, оптинка в миру Н. А. Павлович. Никто не смел его записывать — как молитву, заучивали наизусть. «Все, кому это могло повредить, уже умерли», — сказала мне И. В. Никонова, сама прошедшая через сталинские лагеря, и, решившись, продиктовала эти ни разу не публиковавшиеся, безценные строки Любви и Вины» (Ильинская А. Пинега. Документальная повесть о новомучениках // Литературная учеба. 1991. Кн.5. С.80. Само стихотворение, озаглавленное «Они», опубликовано в журнале с некоторыми разночтениями).

    Надежда Александровна Павлович (1895 —3.3.1980) — родилась в местечке Лаудон Лифляндской губ. (нынешняя Латвия). Окончила Александровскую женскую гимназию во Пскове и историко–филологический факультет Высших женских курсов имени Полторацкой в Москве. Ее поэтические занятия сблизили ее с В. Брюсовым, А. Белым, В. Ивановым, С. Есениным, Б. Пастернаком и А. Блоком. Работала в президиуме Всероссийского союза поэтов (1919—1920). В 1922 г. она впервые попадает в Оптину пустынь и становится духовной дочерью старца Нектария, благословившего ее заниматься литературным творчеством, всегда заботиться об Оптиной пустыни и делать все возможное для ее сохранения. Символично было посещение ею находившегося в заключении о. Сергия Мечева. (Павлович работала тогда в Красном Кресте, помогая родственникам и друзьям передавать вести и посылки заключенным). В то время такое посещение зоны автоматически влекло за собой арест. Но Господь хранил ее за молитвы ее духовного отца. Следует отметить, что именно при ее содействии были спасены и перевезены в Москву монастырская библиотека и ее рукописный отдел (1928), а обитель получила статус памятника культуры и взята под государственную охрану (4.12.1974), началась ее реставрация. Особого разговора заслуживают публиковавшиеся ею под разными псевдонимами религиозно–философские произведения в «Богословских трудах», «Вестнике Западно–Европейского Экзархата» и других православных периодических изданиях. Похоронена в Москве на Даниловском кладбище.