Я. — И этот вопрос тоже представляется для меня не важным, как это кажется вам{38}.

Вам интеллектуальность представляется высшим судьей истины, а для меня — совершенно нет, как увидим. Что это действительно так, легко видеть: я не помню в истории веры случаев, чтобы противники приходили к тому или иному решению в зависимости от интеллектуальною объяснения веры или неверия. Может быть, вы знаете?

С. — Знаем, — храбро ответил физик.

Я. — Например?

С. — Вот, хотя бы миллионы современных людей сделались из прежних верующих безбожниками: к этому привлекла их наука, интеллектуальное движение, интеллектуальные вожди и писатели. Ленин, Марке, Энгельс, Сталин и другие, можно сказать, перевернули мышление целой эпохи.

Я. — Об этом я иного мнения: тут не интеллект действовал, а больше настроение сердца, — а отчасти и недостаточность именно интеллекта.

С. — Как так?

Я. — Вот подождите: я к этому и веду.

Не обращали ли вы внимания на тот, например, факт, что два одинаково развитых умственно человека, или два невежественных, совершенно различно относятся к этому вопросу веры или неверия?

С. — Бывало. Но тут, в конце концов, нужно искать недостаточность интеллекта.

Я. — Вы думаете? А вот, например, как вы смотрите на Льва Толстого и Горькою: они оба интеллигенты?

С. — Конечно!

Я. — А не думаете ли вы, что Толстой был более интеллигентный, чем Горький?

С. — Гм–м. Пожалуй.

Я. — А ведь он мучился религиозным вопросом до самой смерти. Вы это знаете?

С. — Но он искал именно интеллектуального исхода.

Я. — Совершенно верно. Но именно в этом–то и было его несчастье и даже — недомыслие. Позвольте мне рассказать одну их встречу, записанную Горьким. Дело происходило в Ялте. Толстой ехал верхом. Около стремени шел Горький. Он говорит Толстому: «Я получил письмо, что в Ялту приезжает В. Г. Короленко». Толстой, тряхнув бородой, неожиданно спрашивает: «А он верует в Бога?!» — «Не знаю», — отвечает Горький. «Главного–то и не знаете! — говорит Толстой. — Он верует, да только боится атеистов. И Андреев ваш тоже верует, но тоже боится… И ему Бог страшен!»[39]

Дальше идет разговор о Боге, о душе, об уме в вере, — и прочем. Этого вы не читали?

С. — Нет, — честно ответил физик.

Я. — А знаете ли, как на вопрос о вере ответил А. П. Чехов?

С. — Нет, не знаю.

Я. — Его однажды спросили: как он смотрит на веру? Он безнадежно сказал: если тут сам Лев Николаевич сломал себе шею, где уж нам решать такие вопросы?! Кстати, вы, вероятно, замечали в его рассказах, что он нигде не говорит против веры! Скорее, относится к храмам, духовенству, верующим с симпатией: в рассказе «Архиерей» о пасхальной службе, об акафисте, в котором одного монаха умиляло слово «благосеннолиственное»{40}[41]. Правда?

С. — Да, пожалуй. Но то было такое время тогда.

Я. — Нет, я с вами не согласен. Ведь Горький жил в то же время?

Совопросники промолчали.

Я. — А если так, то дело — не в интеллекте, а в чем–то другом. Об этом скажу далее. А сейчас хочу рассказать случай про двух евреев. Ко мне в Крыму пришел один еврей, юрист петербургский, лет 45–50. Он просил разрешения на Крещение. Я стал его расспрашивать, читал ли он Евангелие, как он понимает христианство и тому подобное. Оказалось, что его познания весьма слабы и неправильны. И потому я ему отказал. Но поинтересовался узнать, каким образом он пришел к решению переменить веру? Еврей откровенно сказал буквально следующее (ручаюсь за верность):

— Видите, я был юристом в Петрограде. Началась революция. И в ней ноги и руки хотя и были латышские и китайские, но голова–то была еврейская (так точно он и сказал. — М. В.). Я решил сделаться христианином, — уйти от них.

— Но почему вы выбрали такое смутное время?

— Я, знаете, купил себе пароход и торговая углем. В этот раз ехал из Сухума в Одессу через Севастополь. Но Одессу уже взяли большевики. И я застрял здесь на две недели. Вот и решил свободное время использовать для Крещения.

Мы расстались.

В это же, приблизительно, время пришел ко мне другой еврей, студент Санкт–Петербургского Политехнического института. Лет 25–26. Он тоже просил разрешения креститься: тогда был такой закон церковный, что евреи должны были испрашивать этого разрешения у епископа. Я стал задавать ему разные вопросы. Он на них отвечал спокойно, сознательно и прекрасно. Тогда я задал ему последний вопрос:

— А вас не смущает то, что в вере есть тайны? И говорят, что они противоречат обычным законам мышления?

Он спокойно ответил:

— Нет, не смущает!

— Почему же? Ведь вы — интеллигентный сознательный человек.

— Потому–то и не смущает. Если я уверовал в иной мир, то само собой понятно, что там должны быть тайны для этого нашего ума и должны быть иные законы, а если бы они были те же, что и здесь, то это не был бы «иной» мир!

Признаюсь: я никогда, даже в духовных школах, такого обстоятельного, разумною ответа не слышал. И, вполне удовлетворившись, с радостью разрешил ему переход. А его объяснение запомнил на всю жизнь.

Вот вам два еврея. И скажу: второй без сомнения был более умным, чем первый, — с чем согласитесь и вы. И однако же это не помешало ему переменить свою веру: а это — далеко не легко интеллигентному человеку. У первого — понятнее: практичные соображения. А второй сознательно делал это: это труднее.

Но вернемся к поставленному вопросу Из этих примеров видно, что не в одном интеллекте дело; даже, может быть, наоборот: логика ума помогла студенту. А Толстому нужно было решить этот «главный» вопрос по разным причинам: и сердцу дать удовлетворение, и ум облегчить, и для практической жизни найти исход. Неверие не удовлетворяло его! А интеллектуально он, конечно, был крупнее Горького, но, — как это ни странно! — поверхностнее студента. А почему именно так, скажу далее, — по моему опыту и интеллигентности. Но мне предварительно хочется выяснить еще один вопрос, если вы позволите.

С. — Пожалуйста!

Я. — Я наблюдал в жизни не раз, что если человек сам не пережил чего–нибудь, то убеждение или мнение другого кажется ему просто невероятным. Приведу примеры. Один довольно уже пожилой священник, сам сомневавшийся, не мог воспринять, что другой искренно этому верит; а сознаться в своем сомнении не хочет, опасается, стыдится… Это я видел.

Другой пример. Тоже священнику, но молодому (из католиков, принявшему Православие), казалось немыслимым допустить некоторые факты из Евангелия. И он однажды, — правда, не совсем в трезвом виде, — сказал, будто 80 процентов священников думают так же, как и он.

Конечно, это совершенно неверно. Но ему искренно казалось, что дело обстоит так, как ему и думалось. И напрасно было бы переубеждать его тогда… После он ушел; куда, не знаю: в полное ли безбожие или в частичное неверие. Но вопрос собственно в том, что если сам не пережил чего, то оно кажется вообще невероятным. Я это говорю для того, что и вам кажется невероятной наша вера. Вы стоите перед ней заранее с сомнением, да и это еще в лучшем случае; а другие (таких немало, сами знаете!) думают, что нами руководят самые грубые земные цели: деньги, материальная жизнь и тому подобное. И об этом писали в газетах; теперь — меньше.

Но ведь это даже неуважение к человеку!

С подобным сомнением можно бы говорить и о неверующих. Но как знаете, мы так не относимся к вам: предубеждение, заблуждение, недостаточное знание о вере, — иногда и практически побуждения, — но мы не думаем, что неверующие — обманщики и лжецы. Поэтому прошу и вас относиться к нам подобным же образом. Согласны?

С. — Конечно.

Я. — А это нужно вот для чего: тогда вы будете серьезнее относиться к нашей беседе. Ведь, иначе бы и разговаривать не стоило. И примеры нас не убедили бы: прошли, как говорится, «мимо ушей».

А примеров веры среди интеллигентных людей — немало. Да, собственно, если бы их было и мало, — это решительно не имеет значения: один–два, — и того бы было достаточно. Ведь вы же сами знаете: не в количестве дело!

Вот я и возьму несколько примеров такой веры.