Я. — Как это ни странно, может быть, для вас, но я начну не с философов, а с писателей; именно — с Гоголя. Вот что он пишет об уме: «Ум — не есть высшая способность. Его должность не больше как полицейская: он может только привести в порядок, расставить по местам все, что у нас есть».

«Он сам не двигается вперед, покуда не двигнутся… все другие способности, от которых он умнеет. Он… находится в зависимости от душевных состояний: как только забушует страсть, он уже вдруг поступает слепо и глупо; если же покойна душа и не кипит никакая страсть, он и сам проясняется и поступает умно».

«Разум есть несравненно высшая способность, но она приобретается не иначе, как победою над страстями. Его имели в себе только те люди, которые не пренебрегли своим внутренним воспитанием. Но и разум не дает полной возможности человеку стремиться вперед. Есть высшая еще способность: имя ей — мудрость, и ее может дать нам один Христос… Она… есть дело высшей благодати небесной… Если же она вступит в дом {в душу), тогда начинается для человека небесная жизнь».[82]

Вот слова Паскаля: «Два рода людей знают Бога: люди со смиренным сердцем, — всё равно: умные ли они, или глупые, — и люди истинно разумные. Только люди гордые и среднего разума не знают Бога».

Руссо: «Разум всегда подчиняется тому, что требует сердце… Если бы Божество проявилось нам еще с большей ясностью, чем теперь, я уверен, что люди, противляющиеся Богу, придумали бы новые тонкости, чтобы отрицать Его».

Герцен: «Когда бы люди захотели, вместо того, чтобы спасать мир, спасать себя, вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать, — как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человечества».

Вот — философия. Хоть они не философы, но… всякий человек в сущности философ, уже потому, что он думает. Отсюда нетрудно сделать вывод. Я еще в первой главе сказал: «Дело не в интеллекте».

А теперь выскажу свою мысль: «А в чем же?»

В откровении! Вам странно это слово? Даже будто отдает чем–то религиозным? Но для меня оно — истина, факт. Я поясню это сейчас. Ум — не высшая способность знания. Мы познаем все не умом, а опытом.

С. — Но это и есть интеллектуальное, истинное познание: это — факт для нас; а против факта — ничего не скажешь, — заявил физик.

Я. — Факт–то — факт, это верно. Но что он познается интеллектуально, умом, — вот против этого я и возражаю. Возьму пример. Допустим, что я никогда не вкушал сахара, и сколько мне ни объясняй сладости вкуса, — я не пойму. А «отведай» (умное слово!) — мне не нужно никаких умственных объяснений: я уже сам «познал» его.

Помните, слепому хотели объяснить, что такое белый цвет? «Ну, вот как снег белый». А слепой отвечает: «И холодный он?» — «Нет. Ну — как заяц зимой». — «И мягкий он?» — «Да нет». И так далее… Оба говорящие думают «понять» вещь — через сравнение неизвестного с известным; и притом — известным опыту нашему, а не уму.

Теперь мы сделаем принципиальный вывод.

В «познании» (опять повторяю: не умом) участвуют две стороны: объект и субъект; бытие (вещь) и человек; вещь и наша душа. Как же мы «познаем» это бытие? Оно открывается нашему восприятию (а мы думаем: уму! это неверно!). Что тут важнее: объект или субъект? Разумею — для восприятия. Конечно, объект. Если его нет или если он почему–либо нам не явит себя, то никакие усилия нашего ума не помогут нам. А если бытие откроет нам себя, то мы (при условии нормальных условий со стороны субъекта: ясные глаза, чистый слух, неиспорченный язык и так далее) сможем воспринять его. Но главное, — повторяю, — нужно, чтобы объект нам открыл себя. То есть воздействовал бы на субъекта. И в основе всех «познаний» этого естественною мира в сущности лежит физический опыт; а ум, как формальная способность, потом действует или работает уже над расширением этого непосредственною опыта.

Итак, опыт — не ум, а непосредственное восприятие.

Теперь перейдем к религии. Здесь тоже умом ничего не поделаешь. Нужно, чтобы само бытие воздействовало на субъект, или же так или иначе «открыло» себя сему. И тогда и получится то самое «откровение», которое вас уже «испугало», — или хоть насторожило против религии.

Смотрите, какие вы пугливые и предубежденные! То есть вы — не хотите знать! Закрыли заранее свои глаза, а потому и не видите.

А кто живет с «открытыми» глазами, тот увидит (если в нем не будет друіих препятствий)…

Итак, всякое «познание» есть восприятие (опытом). Это ведь и вы признаете, говоря: не бытие — от знания, а знание — от бытия!

Значит, и естественное (скажем так условно) познание — есть опытное откровение нам бытия. И совершенно также — и времени: так называемое «сверхъестественное» бытие «познается» нами через откровение, через открытое его нашему опыту. Обычное разделение в бывшем учебнике — ум и сердце — собственно неправильно: способ одни — откровение. Потому между так называемыми «умом» и «верою» разницы собственно нет никакой, по способу «познания» — восприятия. Различие лишь в предметах познания и в органах восприятия.

Но и тут ничего удивительною и нового нет: сладкое мы воспринимаем не глазами и не ушами, а — языком; любовь же не поддается ни одному из этих органов, — и так далее. Так и в религии: иное бытие и иное восприятие!

Вот о чем я хотел сказать вам.

С. — Это — ново и оригинально, но… против этого можно спорить: знание обязательно, принудительно, а вера этого не имеет.

Я. — Неправда: потом вера будет и принудительной, как всякий факт, опытно воспринятый. Но я же предупредил вас заранее: «спорить не буду», потому что «глаза» ваши заранее закрыты и не видят. Выходит, — что тут уж — не от бытия знание, а от знания — небытие. Но спорить не стану: многое нужно для этого, а вы не «свободны» в знании, вы —предубеждены, вы — рабы (если позволите так выразиться).

Он [совопросник] улыбнулся.

Я. — И древние были умнее и добросовестнее. Они об этих Божественных предметах говорили: «Ignoramus et ignorabimus». Вы латинский язык учили?

С. — Да; немного, впрочем.

Я. — Это значит? «Мы не знаем и не узнаем!» Первое — верно; второе — нет! Можно узнать! Но об этом я уже говорил отчасти в первой беседе. Но по крайней мере: это — честно!

Ну скажите: не знаю! не испытал! Это иное дело! Но сказать: этого — нет! — неразумно, даже безумно. Так еще и Давид сказал в псалме: Сказал безумец в сердце (а не от ума) своем: «нет Бога!» (13, 1; 9, 25). Как можно сказать о чем бы то ни было «нет», если ты просто не знаешь? Неподобие еще не есть небытие! А вы, — повторяю, — от знания переходите к небытию так называемою сверхъестественного бытия. Это — неразумно.

Мы и в этом–то мире больше «не знаем», но не говорим же: того, чего не понимаем, этого нет!

Вот вам один пример: мир конечен или бесконечен? Кант говорил: это — неразрешимая антиномия (= противоречие). А вон Эйнштейн утверждает: он конечен. А ведь он — мировой ученый, физик и математик! Вам приходится признавать, конечно, «бесконечность», но не потому, чтобы вы это знали, а потому, что (сами знаете!) — признать мир конечным вам еще кажется труднее: а там дальше что? Хоть и неразумно это, но ум спросит вас — вот это и страшно!

А для нас, христиан, и это не страшно: не знаем! — вот наш ответ. Но мы множества не знаем: и почему звезды вот уж какое тысячелетие всегда — на одинаковом расстоянии? Почему на цветке анютины глазки есть кружки — и красные, и белые, и черные, и фиолетовые? И так далее. Сотворен ли мир или вечен? По–нашему, это crux super rationem (крест для ума), а по–вашему, вечен: иначе вам ничего не остается!.. Будто бы!..

Теперь вы меня можете спросить:

— А вам другой мир открывался?

С. — Да, я и хотел задать вам этот вопрос.

Я. — Могу сказать: да, частично открывался. А весь — конечно, нет… Но ведь и в жизни мы сначала живем верою в авторитет наших родителей и учителей.

С. — Да! — прервал он меня, — но наше знание всякий потом может проверить сам.

Я. — И наше откровение — тоже. И вот уже 2000 лет проверяют! Разными путями. Вот и интеллигенты проверяют… Только вот отрицают, чего не знают. Незнание еще не есть непременно небытие! Мы вот не знаем, — допустим, — есть ли на нашем потолке какой–нибудь склад вещей или нет? Но сказать: «нет!» было бы неумно и недобросовестно. Но об этом мы уже говорили.

С. — Но как же открывается тот мир?

Я. — Об этом долго еще нужно говорить! Вы читали «Исповедь» Л. Толстого?

С. — Признаюсь, нет.

Я. — А и он говорит: когда он веровал, то ему жить было можно, а когда «находило» неверие, то он думал: чем ему покончить с собой: петлей или пулей? И даже носил в кармане веревочку. Вот хоть об этом задумайтесь! Но довольно!