Я. — Собственно для нас, верующих, не важно, простые ли или интеллигентные верующие у нас, ибо то или другое состояние их решительно не имеет никакого существенного значения для самой веры. Всё равно для нее разум совершенно бессилен: он и не помогает, и не вредит ей. Нам важно духовное настроение, которое действительно или может содействовать, или же препятствовать вере; но тут действует собственно не интеллигентность, а соответствующее благочестивое направление. Это вскроется мною дальше.

Основа веры — совсем другая. И простой верующий никогда не спросит: ученый ли ты или нет.

Даже, если угодно, образованность более опасна, чем полезна. Но не потому, что она по существу вредит вере, а потому, что делает человека гордым и самонадеянным; вот это действительно препятствует вере… Опасно еще и потому, что пытливый ум постоянно ставит разные вопросы и беспокоит нас: а почему это так, а не иначе? чем объяснить то или другое? и так далее. Это и беспокоит интеллигентного человека, и в сторону обратную.

С. — Но интеллигентному человеку наука говорит о многом совсем иначе, чем религия.

Я. — Например?

С. — Ну, — что Бога нет, что это — легенда, которая в лучшем случае утешает слабого человека; что мир никем не сотворен, а вечен; что троичность совершенно непримирима с единством; что таинства — это выдумка и невозможность; что религия даже вредна государству, уже потому, что учит нас смирению, а государству нужна уверенность революционная; что Христос — не историческая личность, а легендарная, и так далее, и так далее.

Я. — Да, вопросов много. Но на иные ответить так можно, что это — не наука, не интеллект наш утверждает, а мы, вопреки ему, говорим; на другие недоумения вера имеет свои объяснения; третьи, например, о легендарности Христа Господа, совершенно неисторичны, а потому и неразумны; иные — спорны; иные просто незначительны и неинтересны и так далее. О них можно бы долго говорить.

Но вот что я скажу по собственному опыту: многое из перечисленного вами мне совершенно даже неинтересно. Например, хоть бы вопрос о творении мира; мне совершенно неважно: сотворен ли он в шесть дней или — в шесть тысяч и так далее. Мне важно иное. Что именно, этому наука не поможет. Ведь целью Библии является совсем не геология, космология, антропология, зоология, биология и прочие науки, а падение и спасение человечества.

А тут уже наука бессильна. Поэтому, да и по другой причине, я не буду останавливаться: иначе бы наша беседа растянулась на несколько дней.

Да ведь и поставленный мною и вас интересующий вопрос — иной: есть ли среди верующих интеллигентные люди? Вот о нем и поговорим.

Конечно, среди первохристиан были больше простецы (см.: 1 Кор. 1, 25–31); и апостолы, как известно, были из рыбаков (см.: Мф. 4, 18). Но это–то именно и хорошо было — они были неученые, но мудрее: ученых посрамили.

Но были и ученые. Вы, вероятно, не знаете, что среди них был и Афинагор, ректор университета[42], и Иустин Философ[43], и Климент Александрийский[44], и — знаменитый по учености — ученейший Ориген[45]… И славная троица каппадокийцев: Василий Великий, Иоанн Златоустый, Григорий Богослов[46]; от них дошли творения до наших дней. У Златоуста доселе сохранилось двенадцать томов, по тысяче страниц! Афанасий Великий, архиепископ Александрийский (четыре тома)[47]. Кирилл, тоже Александрийский[48]; святой Иоанн Дамаскин[49], бросивший должность высокую («премьер–министра») при калифе (правителе арабском в Сирии) и заменивший ее монашеством в монастыре святого Саввы (около Иерусалима, принадлежавшей) тогда арабам)[50]. И Максим Философ Исповедник[51]. И патриарх Софроний Иерусалимский[52]. И патриарх Фотий, ученейший человек; он, между прочим, писал «Библиотеку», в коей записывая и характеризовал современную ему в древности литературу[53]. И святой Симеон Новый Богослов, истинный и опытный богослов[54]. И святой Григорий Палама, архиепископ Солунский, бывший при дворе, а потом ушедший на Афон и достигший высоты христианской[55], и множество других.

Ведь вы всех верующих записали в счет «темныхъ, почти неграмотных людей, а себя лишь считаете научно образованными. Не так ли?

С. — Ну–у, не всех, — ответил физик с улыбкой.

Я. — Хорошо, что хоть «не всех». А вот одна студентка, математичка, приняла христианство, крестилась, познакомилась с нами, сошлась ближе со старушкой восьмидесяти двух лет, говорящей на пяти языках[56], и говорит ей:

— Оказывается, вы — очень образованные! А ведь про верующих нас учили, что там — одна темнота и невежество.[57]

И доселе вы это повторяете без всякого стеснения! Правда, так в школах делаете?

Совопросники молчат.

Я. — Вот — хотя и я. Я 21 год лишь на школьных скамьях просидел. И сейчас (мне тогда было уже 64 года с лишним) еще учусь. Много перечитал. И Ленина, и Сталина, и Белинского, и Добролюбова, и Чернышевского, и Писарева, и Щедрина, и других. И все же остаюсь верующим. Не говорю уже о писателях. Да и вы сами почтили меня «интеллигентным» и пожелали поговорить со мною.

А ведь я перед глубокими учеными — мальчик! Говорю это без стеснения! Был преподавателем в университете, в Санкт–Петербургской Академии, в Парижском Богословском институте. Видел жизнь: жил в тринадцати странах[58]Между прочим, читал книги на тему: «Веруют ли ученые в Бога?» Деннерта[59], Табрума[60]и других — людей светских. Слыхали вы о них: Деннерт — немец; Табрум — англичанин. Знаю и Дарвина, и Геккеля[61], и Фейербаха. Читал, немного правда, и Маркса, и Энгельса, и прочих. И не переменил веры…

А ведь интеллигенту труднее веровать, чем не веровать. Один философ по этому вопросу сказал: «Интеллигент должен ответить себе самому на главные вопросы. Почему ты веруешь? Есть ли Бог? Как относиться ко Христу? Признаешь ли Церковь? А неверующий — что? Отмахнулся рукой: я–де не верую! И все тут! А мы не можем так. Вы не читали романа Винниченко «Честность с самим собой»?

С. — Не читал, но слышал, — сказал физик.

Я. — Вот он там вскрывает эту мысль. Он был в Директории Украины в 1918–1919 годах.[62]Вот и мы тоже должны быть «честными с самими собой»: иначе веровать нам невозможно. Ведь почти каждую минуту мы становимся перед этим вопросом: «А почему?» Вы же не стоите. Правда?

С. — Да! Нам наука это доказывает!

Я. — Ну, пусть вам так кажется. Но признайтесь, что на протяжении 2000 лет были же искренние, пытливые, образованные, «честные с самими собою» люди?

С. — Ну, конечно!

Я. — А если так, то будь хоть один–двое из них, — и этого довольно нам: значит, интеллигентность не помешала им веровать. (Позвольте мне рассказать вам про профессора университета, именно философа. Он и сейчас еще жив: обитает в Англии. В числе двадцати двух профессоров он был в начале революции изгнан из России за границу. Фамилию его умолчу, но вы, надеюсь, поверите мне?

С. — Конечно.

Я. — Он был еврей{63}. Профессор философии в Саратовском университете. А нужно сказать: русские профессора прежнего времени, да тем более по философии, были людьми широкого кругозора и глубоко образованными. Он полюбил одну гимназистку, а она — его. Захотели жениться. Но до революции брак еврея с православной не разрешался. Тогда она формально переходит в протестантство, и поженились по–протестантскому. Она потом быстро воротилась в Православие. А он, как был атеистом (тогда это было в моде для интеллигенции), так и остался; на жену он в этом отношении смотрел сверху вниз: религия–де «женское дело, пусть ее — молится!» Сам же он и не думал об этом… Родились у них дети: я застал уже четырех. Трое взрослых были крещены и ходили в Церковь; четвертый был еще мал, — хотя, конечно, и он был крещен.

В город Б. я приехал читать лекции. Они пригласили меня остановиться у них в доме. Тут я и поинтересовался у него: как он, будучи евреем, принял Православие? Он мне откровенно рассказал следующее.

Тринадцать лет он прожил с женой. Она и не думала обращать его в христианство, считая его несравненно выше по уму и образованию. А тут у него самого явилось желание прочитать Евангелие. Он прочитал. И что же? Он, как умный человек, увидел, что его написали люди — свидетели, и притом добросовестные… От этого ясного убеждения он не мог отделаться: иначе это было бы бессовестным и противным даже его собственному уму… И он решил довести дело до конца: то есть креститься. И крестился смиренно.

Вот каково его собственное исповедание.

Мы стали духовными друзьями; а с его вторым сыном — даже «крестовыми братьями», поменявшись крестами.)

Но я возвращусь к умным людям — русским людям, — и опять духовным. Надеюсь, что вы не наложите на них клеймо «темноты»: это для вас же было бы плохим свидетельством.

Совопросники молчали… Впрочем офицеры в оба дня не произнесли ни слова: только внимательно слушали.

Я. — Возьму лишь несколько выдающихся имен. Знаменитый митрополит Филарет Московский[64]. Можно сказать: гениальный человек! Ему современник Пушкин написал стихотворение:

На это митрополит Филарет ответил тоже стихотворением — о жизни. И Пушкин снова написал, что он «пред арфой Серафима» умолкает.

После дуэли Александр Сергеевич перед смертью причастился.

А знаменитый епископ Феофан Затворник, написавший целую библиотеку книг и для этого оставивший епархию и ушедший в затвор на целых 30 лет![65]

А недавно умерший другой Феофан (Быстрое), бывший ректор Санкт–Петербургской Духовной Академии, знавший одиннадцать языков[66]; я перед ним считаю себя мальчиком!

А профессор В. В. Болотов, человек с мировым именем, профессор истории Церкви, — колоссальной учености![67]

Да и мало ли их?! Сотни… Считать их неискренними людьми и невеждами — смехотворно было бы. И я, из уважения к вам, прошу и не думать становиться на такую точку зрения: лишь себя вы уронили бы! Да я бы тогда и не стал говорить с вами, считая вас безнадежно предубежденными людьми…

Но вы больше пените светских людей. Перехожу к ним.

Вот Гоголь Николай Васильевич. Про него материалисты пустили молву, якобы он во вторую половину жизни подпал влиянию «мракобесного» клерикализма. Но такой беспристрастный историк литературы, как Пыпин[68], держится противоположною мнения, что Гоголь всю жизнь был целостным человеком. Конец жизни он провел у Толстых (не Льва Николаевича). Последнюю неделю ел в день по просфоре. Соборовался. Исповедался. Причастился.

Между прочим, в написанной им самим «Развязке Ревизора» Гоголь написал смысл этой «комедии»[69]. Обычно говорят, что он в «Ревизоре» критикует современное ему чиновничество, — за что и хвалят его. Но он сам говорит, что есть два ревизора: один — «светский», это Хлестаков; он обманывает людей, и его обманывают чиновники; так что они вышли «чуть ли не святыми». Но потом и этот мнимый ревизор уехал и пропал где–то неизвестно.

Эти чиновники — наши страсти, которые воруют казну собственной души не хуже чиновников. Таким образом, они лишь символ наших грехов. Это — несравненно глубже!

А другой, настоящий ревизор, приезжает по «именному» Божию указу, — уже «перед гробом» (его слово), когда уже и отступить некуда, и все лишь разводят в растерянности руками… Этот ревизор — есть наша собственная совесть, пред которой вскроются по смерти пред Богом все наши грехи.

И те же самые чиновники, которые, собравшись у градоначальника, смеялись, как они ловко провели Хлестакова, услышали от градоначальника: «Чего смеетесь? Над собой смеетесь!» Под видом этого градоначальника изображается «дух» преисподней, диавол.

Вон какая глубочайшая мысль лежит в основе «Ревизора». Но никто не думает об этом! Даже в наших духовных школах нам не говорили об этом! Удивительно!

И вообще о последних своих произведениях Гоголь пишет следующее:

«Мои сочинения… связались чудным образом с моею душою и моим внутренним воспитанием». В «Мертвых душах» «прямо скажу: все герои мои потому близки душе, что они — из души; все мои последние сочинения — история моей собственной души… Никто из читателей моих не знал того, что, смеясь над моими героями, он смеялся надо мной… Во мне заключалось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в таком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в одном человеке». Если бы они все вскрылись разом перед взором «в то время, как я не имел еще никакого понятая о всей неизмеримости Его (Бога. — М. В.) бесконечного милосердия, — я бы повесился» (1843 г.)[70].

Никто такого ужаса не предполагая бы! И никто об этом не говорил вам в школах!

А за несколько дней до кончины (14 февраля 1852 г.) Николай Васильевич писал: «Аще не будете малы, яко дети, не внидете в Царство Небесное (ср.: Мф. 18, 3). Помилуй меня грешного. Прости, Господи! Свяжи вновь сатану таинственною силою неисповедимого креста!»

Достоевский Ф. М. был петрашевцем. Присужден к смертной казни. Потом — помилован и осужден на каторгу. Безрелигиозный до нее, он потом сделался православнейшим человеком. Все его произведения написаны, в сущности, в защиту религиозно–нравственных идеалов христианства против безбожия. Перед смертью исповедался, причастился; читал Святое Евангелие. Жену его (вторую) я еще видел и слушал.

Его уже не посмеет никто назвать неинтеллигентным человеком!

Соловьев Владимир Сергеевич — философ, профессор Санкт–Петербургскою университета. Написал 18 томов. Безбрачный.[71]Посещал (как и Л. Толстой, и Достоевский) старцев Оптиной пустыни[72].

Его отец, С. М. Соловьев, — историк России. Выходец из духовной семьи[73]

Граф Алексей Толстой (старший).

А Блок, — написавший «Двенадцать», «Скифы» и множество стихотворений… Одно у него даже кощунственное… Но кончил он жизнь покаянием. Лицо, жившее этажом ниже его, говорило мне, что он громко кричал: «Боже, прости меня!»[74]

А его тесть, знаменитый на весь мир химик Дмитрий Иванович Менделеев{75}(своей «Периодической системой элементов»), был тоже верующим.

А когда я сказал об этом студентке–аспирантке на выставке в Нью–Йорке, она, нимало не задумываясь, ответила мне: «Это у него осталось еще по традиции!» Какое легкомыслие. Не хочется и возражать!

У него — множество работ, сотни! Химия, экономика, промышленность, военное дело (о бездымном порохе), художественный мир, спиритизм, фабрично–заводское дело; между прочим, у него есть интересная книга. «К познанию России» — плод статистических данных о России. Эту книгу я нашел у эмигранта в Америке, рабочею по надгробным памятникам (у него было до двухсот книг). А русские здесь — не знают!

А знаменитый хирург Пирогов{76}, потом попечитель Одесскою и Киевского учебною округа, автор большого дневника, известный своею религиозностью! Вот он что пишет.

«Да… тепло верующему на свете! Ему нет надобности в искусственном топливе для согревания души. Кто, — хотя раз, — почувствовал эту благодатную теплоту, тот не перестанет веровать, хотя бы пришлось ему выдерживать, ежедневно и по нескольку раз в день, напор сомнений, и — мучительную качку между небом и землей». «Молись всеобъемлющему Духу любви и благодати о благодатном настроении твоего духа».

«Это я (знаю) испытал на себе». «Дух учения Христа — это всеобъемлющая любовь к Богу и ближнему, вера в благодать Духа Святого, в Божественную натуру Спасителя, бессмертие и загробную жизнь».[77]Под конец жизни Пирогов был занят своим дневником, опубликованным вскоре после его смерти под заглавием: «Вопросы жизни. Дневник старого врача». Здесь перед читателем — образ высокоразвитою и образованного человека. Этот дневник — одно из самых назидательных произведений русскою ума. Между прочим он, на основании собственною опыта, свидетельствует об искушениях бесов.

Советский Союз почитает его! Но важнее чтить и его веру!

А знаменитый Иван Петрович Павлов! Про него даже ходят легенды о его религиозности: не буду их приводить здесь… Но вот что лично слышал от врача NN. Жена его была вторично замужем за сыном профессора Павлова, — то есть была ему невесткой. И она рассказывала бывшему мужу своему, что И. П. Павлов однажды в семейном разговоре сказал:

— Меня обвиняют, что я будто бы проповедую материализм. Никогда не проповедовал! И не буду проповедовать!

За верность этой мысли я ручаюсь, что запомнил ее верно. Да и самая легенда свидетельствует о религиозности его: ведь легенды — важнее даже фактов; они — обобщают и формулируют факты, основанные на общих явлениях. Почему–нибудь не говорят то или иное о других.

Профессор Филатов (живущий в Одессе), окулист[78], тоже ученый, — а глубоко верующий; ходит в храм; стоит с народом; идет прикладываться в очереди… Сын венчан…

Или скажу несколько слов о лично мне известном профессоре Булгакове. Был марксистом. Потом написал «От марксизма к идеализму» и множество других книг. Скончался протоиереем–богословом.[79]

В заключение мне хочется сказать о профессоре Санкт–Петербургского университета Хвольсоне[80]. На первой лекции студентам он говорил следующее (пишу по памяти, но истинно):

— Господа студенты! Доселе преподаватели гимназий учили вас, что все понятно и объяснено. Я начинаю свои лекции с обратного утверждения: чем мы глубже изучаем природу и ее законы, тем приходим к большему незнанию!

А теперь я, пользуясь собственными его словами, переписываю следующее:

«Новая физика глубоко отличается от старой». «Страшно преувеличивая, скорее шутя, мы скажем: старая физика была понятна, новая физика — непонятна; в старой физике существовало миропонимание, в новой — миронепонимание».

«Элементы вселенной» (не говоря уже о сверхъестественном мире. — М. В.), по его мнению, «могут быть разделены на две группы: на доступные и безусловно недоступные нашему познанию… Старая физика имела дело с первой группой и с первою областью явлений». Теперь, «развиваясь не только вширь, но и вглубь, наука вплотную дошла до второй области» явлений, «находящихся вне пределов нами познаваемою, не имеющих аналогов (подобий) в том, что может быть воспринято нашими органами чувств».

В его время уже явилась теория относительности известного профессора Эйнштейна{81}. По его воззрению, — вопреки современному утверждению, — «пространство вселенной… не бесконечно; оно обладает особой внутренней структурой, благодаря которой оно имеет внутреннюю кривизну, аналогичную кривизне окружности или кривизне поверхности шара. Оно (пространство) замкнуто в самом себе… Оно имеет свою геометрию, отличную от геометрии Эвклида…»

«Мировое пространство — не трех-, но четырехмерное; четвертым измерением служит время…» Все это совершенно непостижимо. Но я (М. В.) везде, во всем (даже так называемом «постижимом») мире вижу в основе факт, — но мне непостижимый. И не боюсь этой непостижимости умом: она факт, несомненно существующее бытие.

Эволюция физики теперь «определяется появлением… непонятных гипотез».

«Лорд Кельвин (англичанин, умер в 1907 году), величайший физик конца прошлого столетия, говорит в одной из своих статей, что мы об эфире больше знаем, чем о материн… Весьма многие… совершенно отрицают существование эфира».

А по Эйнштейну, можно «признать реальность эфира»; но он, по его мнению, «не находится ни в покое, ни в состоянии движения», — и так далее, и так далее…

Вот умникам и задача: и не движется, и движется, «не находится в покое»… Вот и пойми!

Этим и закончу. Но повторяю: для верующих этот вопрос о вере интеллигентных людей не важен — хорошо для них, что они — с нами в истине; но мы и без них знаем, что мы и без них — в истине.

И вот почему… Но я опасаюсь, что вы утомились.

С. — Нет! Но о Хвольсоне, — говорил физик, — современная наука думает иначе…

И он стал мне развивать это… Признаюсь, мне было неинтересно. Но я выслушал. А потом начал говорить о своих мыслях.

Я. — Теперь я хотел бы говорить о принципе познания. И тут я пойду далее ученых и интеллигентных людей: ум наш не высший судия истины. Это я и намерен открыть. Но буду краток. И спорить с вами не стану.