Сначала объясню, как, по моему мнению, явился самый вопрос их. Очевидно, в основе его лежит не религия, а — Союз, то есть материальный мир, земное государство.

Это — не ново. Земным всегда интересовалось человечество и его власть. Значит, главной причиной этого вопроса есть в сущности неверие, — в полном ли смысле этого слова или ущербление веры. Последнее может быть и в любой религии, когда она понизится в духовном отношении — до материального интереса; или он уже, в таком или ином виде и объеме, был при самом зарождении ее. Это — первое объяснение.

Второе: в нашей стране религия, — после Крещения Руси, — занимала, как известно, громадное место. И иногда даже — чрезвычайное, господственное, что обычно называется «клерикализмом», то есть господством клира, особенно высших его слоев. И потому новый политический строй, безрелигиозный, не мог мириться с ним: две власти, да еще столь противоположных, не могут одновременно существовать без борьбы. И нужно сказать, что «клерикализм» мы, верующие, сами считаем опасный увлечением, вредной крайностью. Яркий пример — в Патриархе Никоне, который в конце концов стал выше царя Алексея Михайловича… Государство восстало против этого, да и духовный Собор, и восточные Патриархи, бывшие на нем. И этот столп — был низвергнут![83]

И — скажу — справедливо!

Мир этот находится еще в борьбе с самим собой, и как таковой, он болен гордостью, и потому никак не может и не захочет примириться с мыслью расстаться с властию. И не нужно этого для веры: ее область — другая, душевная; ее путь непременно — смирение; и даже сама вера требует от нас незаинтересованности материальной стороной…

Поэтому я сказал об опасности «клерикализма».

Приведу сравнение, которое пришло мне на мысль еще в начале революции. Власть — это «барчук», а Церковь — лишь няня, воспитательница. И она никоим образом не должна притязать на роль матери. Она, будучи скромной и смиренной, может оказать на барчука духовное влияние — больше, чем сама мать. Примеров немало. Пушкинская няня, любимая им; няня в доме Татьяны и Ольги[84], о матерях их нет и помину, будто их и не было, а о нянях — воспоминание с любовью и доверием.

Этот образ няни, мне кажется, вполне применим и к религии.

Такого мнения держался и Н. В. Гоголь. Его интересное мнение я выпишу здесь.

«Односторонние люди, и притом фанатики, — язва для общества. Беда той земле и государству, где в руках таких людей очутится какая–либо власть. У них нет никакого смирения христианского и сомнения в себе; они уверены, что весь свет лжет, и они одни только говорят правду… Их удел впадать в самые грубые ошибки…

Христианин покажет, прежде всего, смирение, свое первое знамя, по которому можно узнать, что он — христианин… Храни вас Бог от односторонности; с нею всюду человек произведет зло: в литературе, на службе, в семье, в свете». (Я прибавлю: и в Церкви. — М. В.) «Односторонний человек самоуверен… дерзок… всех вооружит против себя…»

«Христианство же дает многосторонность уму».[85]

Это — глубоко справедливо.

Да и Евангелие говорит о том же. Иные хотели бы видеть во Христе Господе революционера, имевшего совершить политический переворот в мире. Другие, наоборот, недовольны Его смирением, — как будто оно является «непротивлением злу» (злым людям). Христианство признавало тот строй, который существовал, даже рабов и господ, и так далее.

Третьи (даже Достоевский!) — мечтали о том, что государство постепенно перерастет в Церковь (а не Церковь сделается государством, — как хотели бы католики).

Евангелие же идет своим путем: внутренним устроением души и почитанием государства, но совсем не стремится к господству. И если бы Христос был виноват чем–либо против государства, то Пилат должен был осудить Его, а он говорил: не нахожу в Нем никакой вины. И это он повторял трижды (Ин. 18, 38; 19, 4; 19, 6). И после того, как фарисеи стали обвинять Христа, что Он сделал себя Сыном Божиим, Пилат искал отпуститъ Его. И только когда иудеи стали уже обвинять его в сопротивлении кесарю (ложь!), то Пилат, — даже и после этого! — хотел смягчить их, говоря: се, Царь ваш! А они пуще закричали: возьми, возьми, распни Его. Нет у нас царя, кроме кесаря. Это говорили те самые «первосвященники», которые были крайними националистами! И Пилат не выдержал: предал Его им на распятие. (См.: Ин. 19, 12–16.)

Вот что сделал фанатизм! Даже язычник Пилат оказался справедливее евреев!

Так, клерикальный дух довел до распятия Христа! Это — урок для всей истории христианства! И нам нужно всячески бежать этой опасности.

Христианство заключается в благостном, от Духа Святого, возрождении — от Бога, и смиренно–покаянном подвиге — от нас; или иначе сказать: мы должны заботиться о «стяжании Духа Святого», говоря словами преподобного Серафима[86]. Этим и живет Церковь!

А эти две сферы — совершенно различны. Повторяю: совершенно различны по качеству своему. И никоим образом не должно смешивать их.

Такой закон положен Самим Богом: «Эта власть, — сказал Христос Пилату, — дана тебе свыше (Ин. 19,11)». Потому Божие нужно воздавать Богу, а кесарево — кесарю (ср.: Лк. 20,25).

Следовательно, и мы, верующие, виноваты, когда увлекаемся внешней властью над государством… А это — так соблазнительно!

Третье: в данный момент истории мира католичество, — а за ним и протестантство, — стали против власти: они заражены духом клерикализма (каждый в своем роде). А наши сектанты следуют за последним: и они тоже — против правительства в душах своих. Наши старообрядцы тоже — противники ему в сердце своем, потому что они не имеют Благодатного Духа, а замерли, омертвели (как и евреи) на внешней стороне, на обрядах. И хотя они ревнуют, но как и иудеи — не по разуму: те распяли Христа, а эти лишились Духа Святого (ср.: Рим. 10,2–3).

Видя все это, а также и расслабление среди нас, православного духовенства, — соблазн материальными благами, при соблюдении внешней стороны христианства и при недостаточной нашей духовности, — видя все это, советская власть имеет основания отрицательно относиться к религии вообще. И даже язычество (в Китае и Индии) ей кажутся приемлемее, чем мы.

Если же, — это уже четвертое, — кто сохраняет истинную веру в Духе Святом и живет благочестиво, того враг тоже не оставит в покое. Да Сам Господь не оставит его без испытаний, — дабы укрепить его еще больше и избавитъ от лукавого (Мф. 6, 13). Эти скорби — радостнотворные, духовно–полезные, желанные. Недаром о них говорит батюшка отец Иоанн{87}: «Не оставь меня, Господи, без искушений!»[88]И еще: «Жажду искушений!» Но таких — много ли? Увы! Не много… Исключения! И стоит ли о них говорить? А мы?

Если же так, то — пятое! — не стали ли мы обрядоверами? Другие же из нас — еще не хуже ли? Не стала ли вера (или как звали ее по–гречески — «благочестие») поводом к прибытку (I Тим. 6, 5)? Не умирает ли в нас христианство? Не в кризисе ли оно?

А если так, то можно ли ждать нам уважения от неверующих? Не за что! Да и стоит ли Самому Господу сохранять нас, таких обрядоверов и грешников? Он и «избранный» еврейский народ (см.: Быт. 12,2–3) отверг за это; не достойны ли и мы того? Не напрасно ли мы произносим слова Молитвы Господней: «Да святится», да прославляется нами «имя Твое»? Наоборот: не хулится ли оно нами? И не приносим ли мы вред, а не пользу и государству?..

Вон до чего я дошел: начал за здравие, не кончаю ли «за упокой»?.. Кажется, здесь больше правды, больше смирения.

То есть, нужно обдуматься нам: не правы ли те, которые не видят от нас «пользы»?

А факты — всегда видны! Святой Григорий Богослов говорит: «Всякому слову можно противопоставить другое, а против дел ничего не скажешь!»[89]

Припоминается факт и из Евангелия. Вот бесноватый… От него никому нет прохода… Но появляется Господь Христос… И бес гонит человека к ногам Его… (См.: Лк. 8,26–33.) Чудное дело!

Не так ли бывает в жизни? Добро, истинное благо, чтут даже бесы; а лицемерие их не привлекает, а отталкивает. Правда, они потом могут и растерзать лицемерного? Но то — своего рода «ревность» в них!

Ворочусь к вопросу о пользе.

На поставленный мне в вагоне вопрос не приходится ли сознаться прежде всего:

«Да, мы своей жизнью приносим людям вред!» Или же: «Сами иногда пользуемся, а другим пользы — не даем». Не следовало ли именно так ответить собеседникам в вагоне? Не было ли бы это справедливее? Конечно, было бы смиреннее! А может быть, — и действеннее на них!.. Конечно, если только мы говорили бы это совершенно искренно… Вон праведники считали себя грешниками из грешников! Как скот! Выпишу из канона Сладчайшему Иисусу: «Иисусе мой: никтоже бысть ин блудник, якоже аз страстный» (песнь 6–я). «Христе Иисусе, никтоже согреши… от века, яко согреших аз окаянный» (песнь 7–я). «Преклонився, Иисусе, безсловесными сластьми, безсловесен явихся, и скотом воистинну, о Иисусе мой, страстно окаянный уподобихся, Спасе» (песнь 8–я). А пред причащением, в молитве святого Симеона Нового Богослова, читаем: «да пребудеши (Господи)… со мною, треокаянным!..»

Припоминается следующий случай из жизни. На одном религиозном собрании протоиерей, профессор Санкт–Петербургской Духовной Академии, не без возмущения запротестовал против этого слова «треокаянный». Между тем, оно написано было великим святым и богословом, каковое имя Церковь присвоила только трем лицам: апостолу Иоанну Богослову, святому Григорию Назианзину Богослову и вот третье — святому Симеону Новому Богослову. Следовательно, нет никакого сомнения, что он писал истинно, верно.

А ведь он в своих словах, — по опыту, — говорит и о восприятии благодати Духа Святого, и о видении Христа Господа, и о познании вообще Бога… Так человек обращается в ничтожество при откровении Божием!

И только человеческое неведение и неразумная гордость наша дерзают протестовать против смиренного нашего сознания!

Вот так покаянно не следовало ли бы ответить моим собеседникам? Во всяком случае мы должны поставить себе сами этот вопрос!