Из Ф. И. Тютчева

Тайны мира

Перевод из Гейне

Был поэт Вяземский, современник Пушкина. Кажется, у него два тома стихов. Но мне вспомнилось двустишие, которое я прочитал в отрывном календаре:

06 этом же пишет и Тютчев. И здесь — и глубокая философия, и житейская мудрость, и Евангельское учение: не заботьтесь о завтра. Отец Небесный печется о нас! (См.: Мф. 6,31–34.)

Кровь или любовь?

Миссия России

Silentium! (Молчание!)

Мудрое стихотворение!

Из А. А. Блока

Его стихи, пожалуй, в болынинстве тоскливы и пророчески трагичны. Но есть и иные. Их–то я и выпишу.

Неведомому Богу

Ищу спасенья

В храме

Люблю церковь

Из Владимира Сергеевича Соловьева

Случайные заметки Вольтер

«Этот замечательный вольнодумец XVIII века допусти л к своему смертному ложу священника и жаждал утешения Церкви. Во главе вольнодумцев и материалистов своего времени он осмеивал веру и бессмертие души, но уж при смерти он исповедал: Se vais chercher ип grand «pent–etre»{150}».

Из журнала «Христианин» (1908)

А вот слова псаломщика и работника.

«Как хороша ты, трудовая жизнь — при вере в Бога! Как милы — и солнце, и травы, и леса, и речки, и птички, и люди! Как прекрасен ты, Божий мир! Как велик и славен Ты, Творец!»

(Оттуда же)

Из Прощальной беседы святого Иоанна Златоуста

А вот и мое четверостишие (простое):

Этим я закончил вчера письмо неверующему профессору!

М. В.

Из поэмы А. К. Толстого «Преподобный Иоанн Дамаскин»

Похоронные стихиры{155}

Из В. А. Жуковского

О смирении и гордости Из Л. Толстого

«Большая часть зла на свете от этой глупой гордости. От нее и ссоры людей с людьми, и семей с семьями, и — войны народов с народами»[158].

«Смирение вызывает любовь».

«…Так (без веры) нельзя жить… надо или объяснить свою жизнь так, чтобы она не представлялась злой насмешкой какого–то дьявола, или застрелиться».

(«Анна Каренина»[159])

«Смиренье дает такие радости, которых никогда не узнает самовольный и гордый». «Главное препятствие для мира — наша гордость».

Увы! Он сам был не смиренный.

…Я жил на берегу Атлантическою океана. В соседнем доме жила сноха Л. Толстого с его правнуком, Сережей. Она мне говорила: «Его жалеть нужно. Он был гордый!»

Ребенка потом отец (чех) выкрал через русских эмигрантов. И он [ребенок] был не смиренный! Когда злился, то бился об пол затылком. А по временам был ласков: мы с ним играли…

Был он [Толстой] у старца отца Амвросия Оптинского. Как известно, он приезжал туда раза два. От того времени при мне в скиту жил еще инок отец Иоиль. Он рассказывал, что они долго беседовали. Вышел из «хибарки» старца Толстой невеселым (он был росту — небольшого) и направился к воротам. За ним вышел и отец Амвросий:

— Не обратится никогда ко Христу: гордыня!

Это было, думаю, летом 1913 года.

Отец Иоанн Кронштадтский очень не любил его.

М. В.

Выпишу еще о смирении.

«Первый урок духовного развития… есть смирение», — пишет он же{160}.

«Сознанье греха, смиряющее человека, полезнее, чем доброе дело, раздувающее его гордость».

Бакстер

(Из «Передовой мысли мира»[161], — собр. Л. Н. Толстого)[162]

То же самое говорят и святые отцы с опыта:

«Вера есть смирение».

Святой Варсонофий[163]

«По мне — лучше грешник кающийся, чем праведник, но самомнительный».

Святой Пимен Великий[164]

«Ничего нет полезнее для нововступившего монаха, как поношение. Ибо что дерево напояемое, то и нововступивший монах, поносимый и переносящий поношение».

Святой авва Исаия[165]

Авва Исаак заболел тяжкою болезнью и долго страдал от нее. Один брат приготовил для него немного варева, в которое положил слив. Но старец не хотел отведать. Брат просил его, говоря: «Поешь немного, авва, ради немощи!» Старец отвечал ему: «Поверь, брат! Тридцать лет желал бы я провесть в этой болезни».

Авва Исаак[166]

«Как Иоанн Креститель был Предтечею Господа, так любви предшествует смирение».

Мысль святого Пимена Великого

«Всякому падению предшествует гордость».

Кажется, из Премудрости Соломона{167}

«Иногда за гордость Бог попускает в грехи, чтобы люди чрез это смирились».

Мысль святого Иоанна Лествичника[168]

Смерть Из И. С. Тургенева

«Мы пробирались на место порубки, как вдруг, вслед за шумом упавшего дерева, раздался крик и говор. И через несколько мгновений нам навстречу из чащи выскочил молодой мужик, бледный и растрепанный.

— Что такое? куда ты бежишь? — спросил его Ардалион Михайлыч{169}.

Он тотчас остановился.

— Ах, батюшка, Ардалион Михайлыч, беда!

— Что такое?

— Максима, батюшка, деревом пришибло.

— Каким это образом?.. Подрядчика Максима?

— Подрядчика, батюшка. Стали мы ясень рубить, а он стоит да смотрит… Стоял, стоял, да и пойди за водой к колодцу: слышь, пить захотелось. Как вдруг ясень затрещит да прямо на него. Мы кричим ему: беги, беги, беги!.. Ему бы в сторону броситься, а он возьми да прямо и побеги… Заробел, знать. Ясень–то его верхними сучьями и накрыл. И отчего так скоро повалился? Господь его знает… Разве сердцевина гнила была.

— Ну, и убило Максима?

— Убило, батюшка!

— До смерти?

— Нет, батюшка, еще жив, — да что: ноги и руки ему перешибло. Я вот за Селиверстычем бежал, за лекарем.

Ардалион Михайлыч приказал десятскому скакать в деревню за Селиверстычем, а сам крупной рысью поехал вперед на ссечки. Я за ним.

Мы нашли бедного Максима на земле. Человек десять мужиков стояло около него. Мы слезли с лошадей. Он почти не стонал, изредка раскрывал и расширяя глаза, словно с удивлением глядел кругом и покусывая посиневшие губы… Подбородок у него дрожал, волосы прилипли ко лбу, грудь поднималась нервно: он умирая. Легкая тень молодой липы тихо скользила по его лицу.

Мы нагнулись к нему. Он узнал Ардалиона Михайлыча.

— Батюшка, — заговорил он едва внятно, — за попом… послать… прикажите… Господь… меня наказал… ноги, руки, все перебито… сегодня… воскресенье… а я… а я… вот… ребят–то… не распустил…

Он помолчал. Дыханье ему спирало.

— Да деньги мои… жене… жене дайте… за вычетом… вот Онисим знает… кому я… что должен…

— Мы за лекарем послали, Максим, — заговорил мой сосед, — может быть, ты еще и не умрешь.

Он раскрыл, было, глаза и с усилием поднял брови и веки.

— Нет, умру. Вот, вот… подступает, вот она, вот… Простите мне, ребята, коли в чем…

— Бог тебя простит, Максим Андреич, — глухо заговорили мужики в один голое и шапки сняли. — Прости ты нас.

Он вдруг отчаянно потряс головой, тоскливо вытянул грудь и опустился опять.

— Нельзя же ему, однако, тут умирать, — воскликнул Ардалион Михайлыч, — ребята! Давайте–ка вон с телеги рогожку, снесемте его в больницу.

Человека два бросились к телеге.

— Я у Ефима… сычовского… — залепетал умирающий, — лошадь вчера купил… задаток дал… так лошадь–то моя… жене ее… тоже…

Стали его класть на рогожу… Он затрепетал весь, как застреленная птица, и выпрямился.

— Умер, — пробормотали мужики…

Мы молча сели на лошадей и отъехали.

Смерть бедного Максима заставила меня призадуматься. Удивительно умирает русский мужик! Состояние его перед кончиной нельзя назвать ни равнодушием, ни тупостью; он умирает, словно обряд совершает: холодно и просто»[170].

А я иное чувствую: какое смирение в русском человеке! А это дается ему преданием, христианской верою.

Какая «красота», — если можно так сказать!

И прежде всего о «попе» заговорил.

Потом — о греховности, что заставил людей работать в воскресенье…

Попросил «ребят» простить его, а они — его. Назвали его почтительно, по отчеству: Максим Андреевич.

Вспомнил, понятно, и о жене, и о купленной лошади, — но не много об этом говорил…

А помещики? Увы! Они куда хуже мужиков. Беспомощные советы… Разговоры долгие с десятским… Отъезд…

М. В.

Живые мощи

Кто этого рассказа не читал?

Кое–что выпишу и отсюда.

«Нет, — что Бога гневить? — мно–о–гим хуже моего бывает. Хоть бы то взять: иной здоровый человек очень легко согрешить может, а от меня сам грех отошел. Намеднись отец Алексей, священник, стал меня причащать, да и говорит: «Тебя, мол, исповедовать нечего: разве ты в твоем состоянии согрешить можешь?» Но я ему ответила: «А мысленный грех, батюшка?» «Ну, — говорит, а сам смеется, — это грех не великий».

— Да я, должно быть, и этим самым, мысленным грехом не больно грешна… потому я так себя приучила: не думать, а пуще того — не вспоминать. Время скорей проходит. <„.>

— А то я молитвы читаю, — продолжала, отдохнув немного, Лукерья. — Только немного я знаю их, этих самых молитв. Да и на что я стану Господу Богу наскучать? О чем я Его просить могу? Он лучше меня знает, чего мне надобно. Послал Он мне крест — значит, меня Он любит. Так нам велено это понимать. Прочту «Отче наш», «Богородицу», акафист «Всем скорбящим» — да и опять полеживаю себе безо всякой думочки. И ничего! <…>

Возьмет меня размышление — даже удивительно. <…> Придет, словно как тучка прольется, свежо так, хорошо станет, а что такое было — не поймешь! Только думается мне: будь около меня люди — ничего бы этого… я не чувствовала, окромя своего несчастья. <…>

— Эх, барин! — возразила она. — Что вы это? Какое такое терпение? Вот Симеона Столпника терпение было точно великое: тридцать лет на столбу простоял! А другой угодник себя в землю зарыть велел по самую грудь, и муравьи ему лицо ели. <.„> Вот это — подвиг! А я что!»

(Потом она обратилась к Тургеневу с просьбой.)

«—А вот вам бы, барин, матушку вашу уговорить — крестьяне здешние бедные — хоть бы малость оброку она с них сбавила! Земли у них недостаточно, угодий нет. Они бы за вас Богу помолились… А мне ничего не нужно — всем довольна. <…>

— Да… Ну, простите, барин! Больше не могу…»

В деревне ее прозывали «Живые мощи». От нее, впрочем, — говорил хуторский десятник, — «никакого не видать беспокойства; ни ропота от нее не слыхать, ни жалоб. «Сама ничего не требует, а напротив — за все благодарна; тихоня, как есть тихоня, так сказать надо. Богом убитая, — так заключил десятский, — стало быть, за грехи; но мы в это не входим. А чтобы, например, осуждать ее — нет, мы ее не осуждаем. Пущай ее!»

Несколько недель спустя я узнал, что Лукерья скончалась… Рассказывали, что в самый день кончины она всё слышала колокольный звон, хотя от Алексеевки до церкви считают пять верст с лишком и день был будничный. Впрочем, Лукерья говорила, что звон шел не от церкви, а «сверху». Вероятно, она не посмела сказать: с неба»[171].

Размышление мое

Святая девица была, — закончу я.

Вот, между прочим, какие мысли приходили мне не раз. Всякие рассуждения немного, правда, помогают вере, но не сильно.

А вот факты действуют несравненно сильнее. Поэтому христианство основалось на фактах жизни Господа Иисуса Христа… Поэтому важен факт обращения Савла в Павла. Поэтому неотразимы факты из жизни святых.

Но и слова о вере тоже помогают, особенно, если они основаны на фактах Евангелия и жизни святых и на опыте самого проповедника, — как отец Иоанн и множество других.

Один старик серб сказал мне (по–русски): «Что это значит: один скажет — Бог, — и нет ничего?! А другой скажет тоже — Бог, — и огонь в душе запылает?!» Ответ: истинная вера, опыт, благодать Святого Духа. Все это — факты!

Из «Дворянской» гнезда»

Лаврецкий зашел в церковь, «поместился недалеко от входа… Мужик с густой бородой и угрюмым лицом, взъерошенный и измятый, вошел в церковь, разом стал на оба колена и тотчас же принялся поспешно креститься, закидывая назад и встряхивая голову после каждого поклона. Такое горькое горе сказывалось в его лице, во всех его движениях, что Лаврецкий решил подойти к нему и спросить его, что с ним.

Мужик… посмотрел на него… «Сын помер», — произнес он скороговоркой и снова принялся класть поклоны… «Что для них может заменить утешения Церкви?» — подумал Лаврецкий и сам попытался молиться»[172].

Из Ф. М. Достоевского Вера — от народа

«Да, народ наш груб{173}, хотя и далеко не весь, о, не весь, в этом я клянусь уже как свидетель, потому что я видел народ наш и знаю его, жил с ним довольно лет, ел с ним, спал с ним и сам к «злодеям причтен был», работал с ним настоящей мозольной работой, в то время когда другие… либеральничая и подхихикивая над народом, решали… что народ наш «образа звериного и печати его»… Я его не знаю: от него я принял вновь в душу мою Христа, Которого узнал в родительском доме еще ребенком и Которого утратил было, когда преобразился… в «европейскою либерала»».

(Дневник. 1880 г.[174])

Бессмертие и любовь

«На всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы: чтобы человек любил человечество — не существует вовсе, и что если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие».

(«Братья Карамазовы»[175])

Это понял и говорит брат Иван Карамазов, ученый безбожник.

«…Тогда ничего уже не будет безнравственного, все будет позволено, даже антропофагия» (людоедство). Для неверующего эгоизм, даже включая злодейство, не только является дозволенным, но даже необходимым и разумным.

(Тамже)

«Верой в свое бессмертие, — говорит Достоевский, — человек постигает всю разумную цель свою на земле».

Разговор Смердякова с Иваном (Пишу по памяти, — но верно.)

Григорий Смердяков был прижит Ф. Карамазовым от полудурочки Елизаветы Смердящей, — отсюда и фамилия его. Его взял в дом Федор лакеем. И он убил своего родителя; но дело было подстроено так, что подозрение пало на старшего брата, Димитрия. После убийства идет этот разговор.

— Хотя отца–то убил я, — говорит Григорий Ивану, — но настоящий убивец — ты! Ведь ты же говорил мне, что Бога — нет. А ежели Бога нет, то мне все дозволено!»[176]

И совершенно верно! Это всякому из нас — точно известно и ясно.

И это мы знаем по современной жизни.

Убийство старухи–ростовщицы

Раскольников для того, чтобы испытать, великий ли он человек или нет, убивает старуху.

«Не деньги, главное, нужны мне были… Мне другое надо было узнать, другое толкало меня под руки: мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек?.. Тварь ли я дрожащая или право имею…»

И после убийства совесть казнит и преследует его: «Я себя убил, а не старушонку»[177], — приходит он к ужасному сознанию.

А вследствие убийства его сестра Дуня оказывается во власти Свидригайлова, мать его умирает с горя, заподозренный в преступлении маляр накладывает на себя руки.

Смеются над верой

В романе «Бесы» Шигалев, дожидающийся с восторгом, когда учитель будет смеяться «с детьми над их Богом», народ будет пьяным… «церкви пусты»[178].

А вот в «Мертвом доме», на каторге, Достоевский подслушал разговор двух каторжан про третьего, неверующего поляка:

— Он в Бога не верует! Надо убить его!

У самих — руки в крови, но они высшим злом считают все же — неверие. И это — правильно! Неверие освобождает человека от всяких сдерживающих уз: делай что хочешь! Ведь греха нет! Грех только тогда существует для человека, когда он верит в Бога. А неверующие объясняют все не верою, а материальными недостатками. А когда всего будет довольно, тο–де и худого не будет…

«Каждый виновен за всех»

Так говорит старец отец Зосима. Вот когда это самоосуждение проникнет нас, тогда и начнется нравственный переворот. «Сам будешь лучше — и среда будет лучше», — говорит отец Зосима («Братья Карамазовы»)[179].

Эта мысль кажется лишь остроумным парадоксом. Но на самом деле она глубоко правильна. Солнце взойдет, и — всему миру радостно; оно зайдет, наступает тьма и холод, и зимы: все замирает…

И каждая звездочка светит. Так и каждый хороший человек светит и греет вокруг себя. Даже личный, другим неведомый грех твой отражается на других: они делаются хуже! И наоборот. И особенно ответственны мыслители (всякие идеологи, — хотя бы они были материалисты): их идеи или губят народ, — или просвещают. Адам согрешил, — а за ним и весь мир. Воссияло «Солнце правды, Христос Бог наш» — «возсия мирови свет разума»[180]».

Святые люди — величайшая драгоценность!

Кающиеся грешники — тоже!

Православие

Известно, что идея о Православіи казалась единственно спасительной. Она сохранила в неприкосновенности все существенное в христианстве — покаяние, святость. Католичество соблазнилось государственной властью над душами. Протестантство — лишь протестует против Рима, но своего идеала нет, и потому ему Достоевский не сулит долговечности и духовной силы{181}. Но идею власти, железа и крови (по словам Бисмарка) они воспитали в себе еще сильнее, чем католики, потому что иным казалось, нечем остановить зло. Это перешло от них и в российскую интеллигенцию.

Но его идея кажется мне уже недостижимой, потому что Христос Господь сказал: Сын Человеческий, пришед, едва ли найдет веру на земле (ср.: Лк. 18,8).

Надежда (временная) — на православный народ. Но вера и там убывает. Надежда на духовенство? Но мы — мещанами стали.

Скорби — необходимы

Это сознавал и Достоевский.

Мережковский рассказывал о себе, что, когда он начинающим юношей пришел к Достоевскому за советом, тот сказал ему:

— Чтобы писать, нужно сначала много страдать![182]

И сам он очень много перестрадал: смертную казнь, каторгу, солдатскую жизнь, смерть первой жены, увлеченье другой женщиной, рулетку и другие грехи, постоянную нужду в средствах, эпилепсию, кровяное излияние в легких и так далее. Он знал скорби!

«Не будь искушений, — никто бы не спасся», — говорил авва Еладий[183].

Выпишу еще из святых отцов. «Некогда святые отцы пророчески говорили о последнем роде. «Что мы сделали?» — говорили они. Одни из них, великий авва Исхирион, отвечал: «Мы исполнили заповеди Божии». Спросили его: «А что сделают те, которые будут после нас?» «Они, — сказал авва, — сделают вполовину против нас». Еще спросили его… Авва Исхирион отвечал: «Люди века того ничего не сделают. Но к ним придет искушение. И те, кои в то время окажутся добрыми, — будут выше нас и отцов наших»»[184].

Слава спасающему нас Богу, если Он дает нам скорби! Они — от любви Божией!

Не дошел до конца Достоевский

Конец Христова дела (домостроительства — Еф. 3,9) — есть ниспослание Святого Духа. А он не упоминает даже о Нем, а только — о вере и о любви. Но вера — лишь путь — к Святому Духу… Сектанты тоже говорят о Христе…

Но главное в Святом Духе, который и просвещает, и освящает (на деле) уверовавших во Христа. Я истину говорю вам (ученикам): лучше для вас, чтобы Я пошел (к Пославшему Меня Отцу); ибо если Я не пойду, Утешитель не приидет; а если пойду, то пошлю Его к вам… Еще многое имею сказать вам; но вы теперь не можете вместить. Когда же приидет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину… Он прославит Меня… также и вы будете свидетельствовать (Ин. 16,7,12–14; 15,27).

Достоевский этого еще не уяснил себе. Но и то много, что он, в свое время рационализма и материализма, воротился и возвращая других к вере!

Еще из Н. И. Пирогова

«Не безумно ли, не бесчеловечно ли отнимать у себя и у других ведомо целебное средство (то есть веру. — М. В.), потому только, что оно не укладывается в рамки» известной системы, «еще далеко не раскрывшей правды? Да как бы ни было точно и неоспоримо учение, основанное на чувственном представлении и на анализе ума, мы не можем и не должны, посвящая себя этому учению, оставлять нетронутыми и неразвитыми другие потребности духа; они, попранные и пренебреженные, рано или поздно громко заявят о восстановлении своих прав. Это я испытал на себе и откровенно сознаюсь себе; но знаю много примеров, из которых заключаю, что и несознающиеся — не менее моего потерпели фиаско, стараясь оставаться последовательными принятому однажды учению» (материализма)[185].

Да! И безумно, и бесчеловечно… И им самим погибельно.

Из Французской революции

Сначала «просветители» пировали с публичными женщинами в храме Божией Матери (Notre Dame de Paris) три дня.

Потом следовали казни священнослужителей.

Потом «христианство было отменено декретами правительства, а святые храмы были разрушены до основания, часто же были отведены для употребления…» Граждане–верующие либо поплатились жизнью, либо должны были быть эмигрантами…

Нравственность падала невероятно!

И среди «просветителей» стало расти предупреждающее настроение: «Мы погасили в сердцах граждан пламя христианской веры; мы уронили в их глазах авторитет предписаний религиозной морали. Но теперь настало время внушить народу надлежащее уважение к законам и предлежащим властям».

И вот Робеспьер, наиболее заявивший себя в деле преследования христианства, 7 мая 1794 года держит речь перед Конвентом; декретировать: а) несостоятельность атеизма и б) о справедливости «научных» истин бытия Высшего Существа и бессмертия души… Конвент согласился. И 11 мая это было объявлено.

По всей Франции были открыты публичные курсы для преподавания «спиритуалистической философии» и «научной» теории о Божестве и душе человека. Но пользы от этого было мало, хотя «ужасы бури стали стихать».

И вот депутат Лекаж в Совете пятисот[186]заявил: «Только христианство, только оно в состоянии погасить очаг безнравственности, позорящей ныне Францию и угрожающей ей окончательной погибелью».

(«Христианское чтение»[187]. 1889 г. С. 78,80, 81 и 614.)

Карлейль Томас

Ученый ректор английского университета, автор «Истории Французской революции»[188], пишет в конце ее (пишу по памяти, но — отвечаю) следующее: «А все–таки этой революции — не понять, если не допустить, что за кулисами ее действовали бесовские силы!»

Платон — философ

«Те люди — не просвещены, которые не думают, что существует только то, что они могут ощупать руками».

Из собр. Л. Толстого

В. Г. Белинский

Известно, что он был неверующим. Но вот что он пишет Боткину по поводу смерти друга его, Станкевича.

«Станкевич умер! Боже мой! Кто ждал этого? Не был ли, напротив, каждый из нас убежден в невозможности такой развязки столь богатой, столь чудной жизни? Да, каждому из нас казалось невозможным, чтоб смерть осмелилась подойти безвременно к такой Божественной (?) личности и обратить ее в ничтожество. В ничтожество (курсив — его), Боткин! Увы, — ни вера (?), ни знание, ни жизнь, ни талант, ни гений — не бессмертны! Бессмертна одна смерть: ее колоссальный и победоносный образ гордо возвышается на престоле из костей человеческих и смеется над надеждами, любовию, стремлениями…»

«Мысль о тщете жизни убила во мне даже самое страдание. Я не понимаю: к чему все это и зачем? Ведь все умрем и сгнием, — для чего же любить, верить, надеяться, страдать, стремиться, страшиться? Умирают люди, умирают народы, умрет и планета наша, — Шекспир и Гоголь будут ничто».

Почти то же самое писал Белинский Ефремову: «Мысль о том, что все живет одно мгновение… эта мысль превратила для меня жизнь в мертвую пустыню, в безотрадное царство страдания и смерти. Смерть! — вот истинный бог мира!.. Зачем родился, зачем жил Станкевич? Что осталось от его жизни, что дала ему она?»

(Белинский, его жизнь и переписка.

Соч. Пыпина. Т. 2. С. 52–53.{189})

Из записок Горького

Один рабочий рассказал ему похабщину о себе и невероятно кощунственные слова. И вдруг заканчивает тут же:

«Только иной раз, вздумается: «К чему все это клонит, вся наша суматоха?» Ведь фактически, как ты ни живи, что ни делай, а помрешь! Верно?!»[190]

Что ему ответил Горький? И ответил ли? Не записано. А вопрос глубокий…

Авва Вениамин, умирая, сказал: «Βόт что делайте и можете спастись: Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите (1 Фес. 5,16–18)[191].

М. В.