Когда Иоасаф раздувает незначительную подробность в целый эпизод, это тотчас угадывается без всякого критического анализа по чрезмерно романтическому колориту рассказа. Вот, например, его патетический рассказ о последнем свидании с преп. Серафимом (485 1/3 — 489 3/4) или его версия чуда с упавшим деревом (492 1/2 — 495 низ). Иоасаф был способен сочинять сентиментальные байки в духе времени, но простота преп. Серафима не поддавалась его перу. Чаще всего он использовал реальные эпизоды, изменяя их таким образом, чтобы самому участвовать в них в качестве ученика и помощника старца. Это относится и к эпизоду у колодца, устроенного преподобным над чудотворным источником, вода которого, обычно прозрачная, возмущалась при приближении смутьяна. Он тем более не мог привести реальных фактов, что один из двух известных эпизодов рассказывает о возмущении воды как раз при его собственном приближении, а другой, относящийся к 1861 году, — при приближении той, которая готовилась по его наущению сместить дивеевскую настоятельницу[118].

Вот рассказ Иоасафа. Один из посетителей Сарова просит Иоасафа заступиться за него перед преп. Серафимом, отказавшимся его принять, и они вместе отправляются в пустыньку. Оставив посетителя неподалеку, Иоасаф идет дальше один и находит старца припавшим к водоему и смотрящим в воду. Старец встречает его благосклонно, но, вскипев от негодования, решительно отказывается принять посетителя. (На самом деле преп. Серафим негодовал по другой причине.) Он показывает ему, как возмутилась вода в водоеме в то время, как посетитель подходил к пустыньке. Тот был декабристом — поясняет Иоасаф, не говоря, как он это узнал, — который просил благословения преп. Серафима на осуществление своих преступных замыслов.

Декабристами называли членов тайных обществ, виновных в восстании 14 декабря 1825 года[119]против императорской власти. Иоасаф выдумал возмущение преп. Серафима их заговором в угоду своим высочайшим покровителям, членам императорского двора. Но даже хронологически визит декабриста невозможен. Он мог состояться не позднее 24 ноября 1825 года, когда стало известно о кончине царя Александра I: с того дня заговорщики были слишком заняты подготовкой к восстанию, чтобы найти время для путешествия в Саров. Источник открылся в видении преп. Серафиму 25 ноября. В последующие дни он сам соорудил над ним колодец, обложив его срубом (184 1/4). Сестры впервые увидели его 9 декабря, но старец не стал в тот день задерживаться возле него и увел сестер молиться в свою прежнюю пустыньку, расположенную в двух с половиною километрах оттуда. До 25 ноября преподобный жил затворником в монастыре; лишь начиная с того дня он проводил дневные часы у источника, обустраивая для себя пустыньку недавно скончавшегося монаха. Расположенная на горке, она была труднодоступна для искалеченного старца, и весной 1826 года ему построили другую, поближе к источнику. Лишь с того времени место, где забил источник, стало называться пустынькой преп. Серафима.

Поза преподобного, склонившегося над срубом и глядящего в воду, позаимствована из эпизода, описанного в архивных документах (320 низ — 321 2/5). Свидетельница Анна Александровна умерла до составления архивов, но «многим в обители передала тот же факт», и Иоасаф, должно быть, слышал разговоры о нем.

Однажды она стояла с батюшкой у его источника, и отец Серафим, облокотясь на сруб, смотрел долго в него. Вдруг источник весь возмутился и сделался совершенно грязным. «Я же, — рассказывала о себе Анна Александровна, — смотрела в это время на батюшку, не обращая внимания на источник. Вдруг батюшка поднял голову и, показывая на источник, сказал: «Посмотри–ка, матушка, какой источник–то!» Я, увидавши его совершенно грязным и бушующим, очень испугалась и с ужасом спросила батюшку: «Что это значит?» В это время сходил с горы Иван Тихонович, нынешний иеромонах Иоасаф. Батюшка, всплеснув руками, показал на него и произнес: «Вот, матушка: это возмутитель всему свету и меня убогого Серафима возмутил». И потом опять, указывая на источник, прибавил: Так, матушка, и у нас»».

Второй эпизод, датируемый 15 мая 1861 года, повествует о возмущении источника за три дня до кризиса, который был вызван посещением епископа Нектария (630 1/2 — 632 верх). Основными свидетелями являются Прасковья Степановна, 1–я сестра–основательница, и особенно Прасковья Семеновна, 8–я сестра–основательница, сыгравшая в противостоянии епископу главную роль, как и предписал ей преп. Серафим. Она «пошла воевать», т. е. впала в юродство, и спустя несколько дней, как и предсказал старец, умерла. В данном эпизоде она не юродствует: это произошло по ее возвращении в Дивеево. Вообще она была образцовой монахиней и одно время даже исполняла обязанности настоятельницы на мельнице.

«Поплакав на могилке [преп. Серафима], сестры прямо направились к источнику. Здесь они и пили воду, и умывались ею, и с заведующим источником саровским монахом о. Илиею долго сидели и беседовали, вспоминая про батюшку Серафима. Наконец собрались идти домой, налили себе воду в посуду из чистого всегда, свежего и, как зеркало, покойного источника о. Серафима, как вдруг показалась проживавшая в Петербурге с сестрамихудожницами Лукерья Занятова[120]. Появление ее невольно удивило остальных сестер, так как они ее не видели в обители, да и не слыхали, чтобы ее вызывали из Петербурга. Лукерья Васильевна поздоровалась, и только подошла зачерпнуть воды, как вдруг весь источник возмутился, закипел, и все камешки поднялись со дна кверху, так что вода замутилась и стала совсем грязная и непрозрачная. Прасковья Семеновна сразу изменилась в лице…

«Кто подошел? Ради кого возмутился источник?!» — грозно спросила она. Все в страхе молчали…

«Лукерья! — вдруг громко воскликнула Прасковья Семеновна, обращаясь к Занятовой, — ведь ты всю обитель возмутишь!» Прасковья Семеновна быстро вспомнила предсказание батюшки о возмущении источника, о заповеди его всем говорить громко правду после этого, а также вспоминая и о своей смерти.

Лукерья Васильевна тотчас ушла, а Прасковья Семеновна осталась и долго–долго смотрела молча, тревожно и пристально в источник до тех самых пор, пока не успокоился он, не затих, не очистился совершенно и по–прежнему не сделался свеж. Тогда она зачерпнула воды.

«Ну, — проговорила Прасковья Семеновна, — теперь ничего, пойдем! Прощай, Илия! Прощай, уж более мы с тобою в этой жизни не свидимся!»

Монах, изумленный совершившимся на его глазах, ответил успокоительно:

«Полно тебе, старица, уж больно растревожилась! Ишь чего еще выдумала, — не свидимся, или умирать собираешься! Полно–ка, полно, еще на источник за водой прибежишь!»

«Ну нет, — сказала Прасковья Семеновна, — теперь уж прощай, воистину прощай! Батюшка Серафим мне сказал: вот, матушка, упомни, как увидишь ты, что мой источник–то возмутится грязью, от кого он возмутится, тот человек всю обитель возмутит у вас! Тогда, матушка, не убойся и говори правду и всем говори правду! Это тебе заповедь моя! Тут и конец твой! Так видишь ли, Илия, источник–то возмутился, и Лукерья всю обитель возмутит у нас! Пришло время, пойду воевать, как мне батюшка приказал! Прощай же, Илья, прощай! Более мы с тобой не увидимся! А ты будь свидетелем — кто подошел!»

Вернулись они в Саров, опять поплакали на могилке о. Серафима и поехали домой».