У себя в пустыньке преп. Серафим завел огород и снабжал овощами сестер и саровскую монастырскую гостиницу. Сестры приходили поработать на огороде, что предоставляло ему возможность наставлять их. Призванные им к монашеству девушки сперва трудились по нескольку дней на огороде, получая при этом начатки воспитания, и нередко лишь после этого он направлял их не в Казанскую, а в Мельничную общину. Бывало и так, что он посылал за какой–нибудь сестрой, зная благодаря своей прозорливости, что та переживает период уныния.

Видимо, так обстояло дело и с двумя приглашенными в одно время сестрами, каждая из которых об этом рассказала. Их рассказы следуют в 6–й тетради один за другим, что лишний раз доказывает тщательность составления этого раздела архивов. Дело было в последние два года жизни преп. Серафима, поскольку ни та ни другая не были сестрами–основательницами. Помимо этого свидетельства (290 низ), Евдокия Трофимовна[109]оставила также рассказ о своем призвании. Другую сестру, рассказавшую о чуде, Ирину Семеновну (215 1/3), преп. Серафим взял в свидетельницы посвящения Мотовилова, а после кончины преподобного ее избрали настоятельницей Мельничной общины. Ее свидетельство, как мы увидим, достоверно, Евдокия же исказила его слова.

По окончании работы преп. Серафим велел сестрам вернуться в Дивеево, а назавтра прийти снова. Тем самым он заставил их прошагать двадцать четыре километра после двух дней тяжелого труда, тогда как другие сестры, не справившиеся с работой за день, нередко оставались на ночь в пустыньке; преп. Серафим, как мы упоминали, каждый вечер возвращался в монастырскую келью. На обратном пути одна из сестер, недоумевая, почему он обрек их на столь сильное утомление, объявила о своем намерении покинуть Дивеево и перейти в другой монастырь; ее спутница решила уйти вместе с ней. Они не понимали, что преподобный старался по возможности не оставлять сестер на ночлег в пустыньке из–за подозрений монастырского начальства, будто он сам иногда ночует с ними. Саровские монахи жили в раздельных кельях или попросту хижинах и могли входить и выходить, оставаясь незамеченными для посторонних. Однажды ночью семь сестер и в самом деле был потревожены приходом в пустыньку помощника игумена[110]и нескольких монахов: они «молча чего–то все искали и приказали нам тут же одеться скорее и немедленно идти прочь» (247 низ по 248 1/2; см. также 309 1/4). Преп. Серафим старался скрыть от сестер этот скандал.

Однако сестры не решились привести в исполнение свой план и наутро послушно явились в пустыньку. По их возвращении преподобный открыл им тайные мысли, простил их и, желая ободрить, стал рассказывать о будущем величии лавры, что должно было облегчить тяготы нынешних трудов. Всю эту самоуничижительную преамбулу излагает Ирина, а Евдокия только говорит, что батюшка Серафим, «любя ее», поведал ей многие пророчества. Общение со святым нередко рождает в душе впечатление, будто она любима более всех, но подобным иллюзиям следует противостоять. О присутствии Ирины Евдокия, конечно, упоминает, но, по ее мнению, преп. Серафим обращался главным образом к ней.

Таблица III. Сопоставление свидетельствИринаЕвдоксия«…И наутро возвратились к нему.«…Любя ее, очень много пророчески говорил,сев у источника.…Посадив возле себя на колоду,«Вот, матушка, — начал о. Серафим, — скажу вам: придет время, у нас в обители все будет устроено.«Вот, матушка, — говорил он, когда у нас будет собор,Какой собор будет! Какая колокольня!тогда Московский колокол Иван Великий сам к нам придет! Когда его повесят,А келии и ограда будут каменные, и во всем будет у вас изобилие!да в первый–το раз ударят в него и он загудит, — и батюшка изобразил голосом, — тогда мы с вами проснемся!5) А колокол–то Московский, который стоит на земле около колокольни Ивана Великого, он сам придет к вам по воздухуО! Во, матушки вы мои, какая будет радостьі Среди лета запоют Пасху!6) и так загудит, что вы пробудитесь,А народу–то, народу–то со всех сторон, со всех сторон!»7) и вся вселенная услышит и удивится».Помолчав немного, продолжал батюшка:(О После этого о. Серафим вдруг заплакал и сказал:«Но радость эта будет на самое короткое время.2) «но тогда жизнь будет краткая. Ангелы едва будут успевать брать души.Что далее, матушки, будет… такая скорбь, чего от начала мира не было!»3) А кто в обители моей будет жить, всех не оставлю; кто даже помогать будет ей, и те муки будут избавлены!»И светлое лицо батюшки вдруг изменилось, померкло и приняло скорбное выражение. Опустя головку, он поник долу, и слезы струями полились по щекам».( 1) (После этого о. Серафим вдруг заплакал и сказал…)»

Вполне возможно, что преп. Серафим, как и рассказывает Евдокия, сам набросавший план будущей лавры (он воспроизведен Чичаговым на с. 262), говорил им о великолепии отдельных зданий и лавры в целом. Величественный собор, будущая жемчужина лавры, земельный участок для которого приобрел сам преподобный, упоминается в обоих свидетельствах. Далее два рассказа расходятся. Евдокия приписывает преп. Серафиму туманные апокалиптические речи, не связанные с изложенными обстоятельствами. Рассказ Ирины, напротив, ясен, если принять во внимание следующие факты. Высшей точкой расцвета Дивеева стало перенесение мощей преп. Серафима в 1903 году в присутствии императорской семьи и при значительном стечении паломников со всей России. Два года спустя разразились события, ставшие предвестниками революции. Конечно, преп. Серафим не мог прямо сказать о своей канонизации, но, описывая день прославления, он упомянул о стечении паломников и предсказал посещение царя, прибегнув к образу так называемого «царьколокола», известного колокола–гиганта, находящегося в Московском Кремле[111]. Затем, невольно увлекшись своим пророческим видением, он внезапно переходит от радости к скорби и предсказывает революцию, которая последует вскоре за этими событиями. Теперь по прошествии времени все становится совершенно понятным. Но в ту эпоху революцию провидели лишь самые светлые умы и мало кто подозревал о грядущем размахе насилия, и особенно его антирелигиозной ярости. Все, и Чичагов в первую очередь, поняли слова преп. Серафима как пророчество о конце мира. Этому искушению поддалась и Евдокия.

Нас не должны смущать слова о том, что при звоне колокола «мыс вами проснемся», в то время как в другом месте преп. Серафим говорит, что «всегда я для вас жив буду». Он всегда соединяет себя с теми, к кому обращается: он говорит не «т е б е нужно сделать то–то», но «н а м нужно сделать то–то».

Свидетельство Евдокии по сути соответствует свидетельству Ирины, не считая привнесенного ею в рассказ чуждого оттенка и спутанного порядка изложения. Вторую часть ее рассказа следует читать так:

1) После этого о. Серафим вдруг заплакал и сказал:

2) «Но тогда жизнь будет краткая. Ангелы едва будут успевать брать души.

3) А кто в обители моей будет жить, всех не оставлю; кто даже помогать будет ей, и те муки будут избавлены!

4) Канавка же будет вам стеною до небес, и когда придет антихрист, не возможет он перейти ее; она за вас возопиет ко Господу и стеною до небес станет и не впустит его!

5) А колокол–то Московский, который стоит на земле, около колокольни Ивана Великого, он сам придет к вам по воздуху,

6) и так загудит, что вы пробудитесь,

7) и вся вселенная услышит и удивится».

За исключением фразы (7), которой придана чрезмерная напыщенность, фразы (3), возможно и сказанной преп. Серафимом, но у Ирины опущенной, и фразы (4), о которой пойдет речь ниже, содержание текстов идентично.

Только звон колокола, символизирующий приезд в Дивеево царя, превращается, согласно хилиастическому учению, в сигнал к воскресению. Мы видим здесь зачатки мифа о воскресении преп. Серафима, «великой дивеевской тайне» по Нилусу. Слова, приписанные преп. Серафиму во фразе (4) приводятся многими другими свидетелями, и в частности отцом Василием: «Много чудного говорил батюшка Серафим об этой канавке. Так… эта канавка до небес высока… И как Антихрист придет, везде пройдет, и канавки этой не перескочит!» (255 2/3). Видимо, отец Василий не понял, что преп. Серафим имел в виду не Антихриста с большой буквы, а Иоасафа, в котором видел его прообраз. Стараясь подготовить сестер к будущим гонениям от Иоасафа, он сложил созвучное присловье, способное врезаться в их память: «Вы до Антихриста не доживете, а времена антихриста переживете».

Основной смысл метафоры с канавкой следующий: только непосредственное водительство преп. Серафима отличало Мельничную общину от Казанской, поскольку кельи и земельные участки сестер были разбросаны по всему селу, а для работы и молитвы обе общины часто объединялись. Для настоятельницы Казанской общины, легко поддававшейся влиянию Иоасафа, Мельничная община быстро утратила бы все признаки автономии после смерти преп. Серафима, если бы не была отделена канавкой. Благодаря этому гигантскому рву сестрам удалось сохранить независимость до 1842 года; это десятилетие сплотило юных монахинь в таком единодушии, которое в конце концов восторжествовало над антихристом Иоасафом. Поскольку тайна канавки касается горестей сестер после кончины преподобного, очевидно, он не стал бы говорить им об этом в тот момент, когда хотел ободрить, поэтому мы изъяли данный отрывок из сопоставительной таблицы.

С позволения читателя мы скажем о канавке еще несколько слов: содержание этих текстов смущает агиографов и стало одной из причин, почему они избегают широкой огласки всего известного им о преп. Серафиме: верующих оставляют в неведении, ибо при разгоне лавры в 1929 году канавка, казалось, не сыграла спасительной роли. Уже в 1842 году она была попрана Иоасафом. Он перенес мельницу на новое место, снес кельи сестер и трапезную, служившую также помещением для молитвы (575 3/4;, и навел через канавку мосты (635 верх). Но, судя по всему, преп. Серафим и сам не думал превращать эти три гектара земли в вечную крепость внутри лавры: храма он там не возвел, а для собора выбрал иное место. Расположение канавки даже не указано на нарисованном им плане лавры. В описании событий 1861 года канавка, конечно, упоминается, но лишь как символ. Одна из сестер, в дни тяжелых испытаний впадавшая в юродство, призывает сестер укрепиться за канавкой и воззвать к ней: «Канавка, канавка! Возопий за нас до Неба!» Ни одна не сделала этого, ибо все отлично понимали, что это просто символический образ, свойственный речи юродивых (647 1/4). После 1861 года канавка была восстановлена по чисто благочестивым побуждениям.[112]

Если преп. Серафим и придавал некоторую апокалиптичность своему поучению несмотря на то, что это уже не раз становилось источником недоразумений и чуждых христианскому духу суеверий, то сделал это скорее для нашего вразумления, чем для наставления своих современников. По истечении времени мы в самом деле можем и должны распознать главный смысл его пророчеств. Лишь после уяснения прямого смысла поучения преп. Серафима оно станет источником ободрения и вдохновения среди испытаний нашего времени, ибо апокалиптическая драма неизменно возобновляется[113].

Итак, в этой главе мы сопоставили восемь свидетельств, а также свидетельство Елены Мантуровой. Различие стилей изложения и расхождения в мелочах подтверждают независимость свидетельств друг от друга и отсутствие какого–либо коллективного мифотворчества. Кроме того, не считая второй части свидетельства Евдокии Трофимовны, они подтверждают друг друга. Эти семь совершенно согласных свидетельств исходят от отца Василия, четырех сестер–основательниц (одна из них автор двух свидетельств) и еще одной сестры, которая не была основательницей, но могла стать настоятельницей, что говорит в ее пользу. Свидетельства достоверны, когда повествуют о чудесных событиях. Если речь заходит об учении, свидетельства верны, но недостаточно точны, ибо преп. Серафим ввиду отсутствия у этих женщин христианской культуры прибегал к образам. Что касается пророческого указания преп. Серафима, то расшифровка его столь затруднительна, что даже отец Василий, дословно его фиксируя, не притязает на его понимание.

Если изучить три сопоставительные таблицы не по диагонали, а вдоль и поперек, они поразят оригинальностью присущего преп. Серафиму стиля — простого, доступного, прямого и образного. Там, где проступает этот стиль, мы можем быть уверены, что слышим голос самого преподобного; по крайней мере это относится к чистосердечным свидетелям; Иоасаф и Нилус великолепно умеют подражать ему. Первый делал это ради обмана, второй — бессознательно; возможно, многие свои апокрифы Нилус писал в состоянии некого раздвоения личности, которое принимал за вдохновение. И напротив, такой превосходный свидетель, как Мотовилов, совершенно не доносит до нас колорита, свойственного речи преп. Серафима, поскольку единственной его заботой была скрупулезная передача ее содержания.

Простота преп. Серафима естественна. Он происходил из купеческого сословия. В то время как отдельные купеческие династии, преуспев в промышленности или крупной торговле, представляли собой крупную русскую буржуазию, соперничавшую в культурном отношении с аристократией, основная масса купцов не отличалась разговорным языком и нравами от простонародья, занимая на социальной лестнице либо равное ему, либо чуть более высокое положение. Отец преп. Серафима, довольно рано скончавшийся, и мать его были, должно быть, весьма одаренными людьми. Отец был строителем–подрядчиком храма, ставшего впоследствии собором, а мать довела незавершенное после смерти мужа строительство до конца. Преподобный унаследовал человеческие качества своих родителей, а знакомство с писаниями Отцов Церкви сделало его образованным человеком. Трижды ему предлагали должность игумена. Но не таково было его призвание, и он сохранил верность своему простому происхождению, присущему также его подопечным монахиням.