Такимъ образомъ, послѣ подготовительныхъ подвиговъ самоумерщвленія и затворничества святые подвижники, уже испытавшіе себя въ самоотверженіи и терпѣніи, восходятъ на столпы, сооружая ихъ въ замѣнъ идольскихъ капищъ. Но отъ чего и какъ родилась у нихъ мысль о „столпничествѣ"? Раньше мы высказали свои соображенія объ этомъ (1-я глава), а теперь познакомимся съ мнѣніемъ дѣеписателей о св. столпникахъ. Мысль о „столпничествѣ" св. Симеону І-му внушилъ особенный случай. Кротостію своего характера и строгостію жизни, еще въ отроческихъ лѣтахъ, св. Симеонъ возбуждалъ къ себѣ вниманіе и удивленіе многихъ. Но, когда, удалившись на гору близъ селенія Таланисса въ затворъ и тамъ усугубивши подвиги самоумерщвленія, онъ началъ исцѣлять приходившихъ къ нему, тогда слава его подвиговъ и чудотвореній разнеслась далеко, такъ что начали стекаться къ нему всѣ, не только вблизи живущіе, но и отъ странъ далекихъ. При необыкновенномъ стеченіи и усердіи народа къ св. подвижнику, происходилъ безпорядокъ: каждый изъ приходившихъ хотѣлъ ближе видѣть св. Симеона, прикоснуться къ нему и скорѣе получить отъ него благословеніе и помощь. Народъ, стѣсняясь самъ, тѣснилъ св. Симеона, возмущалъ его душевное спокойствіе и препятствовалъ его дѣятельности. Что же долженъ былъ сдѣлать св. Симеонъ въ такомъ затруднительномъ положеніи? скрыться отъ людей? но, съ одной стороны, это было и невозможно: народъ съ воплемъ послѣдовалъ бы за нимъ всюду, что случилось съ св. Симеономъ Дивногорцемъ, послѣ того какъ онъ ушелъ на Дивную гору[DCCCLXXVIII]; а съ другой – можетъ быть праведникъ считалъ такое уклоненіе отъ народа не позволительнымъ. Онъ видѣлъ, что богатство духовныхъ даровъ сообщено ему не для того, чтобы онъ скрывалъ его подъ спудомъ, но чтобы употреблялъ его на пользу своихъ ближнихъ. Св. Симеонъ хотѣлъ благодѣтельствовать народу и между тѣмъ встрѣчалъ препятствія со стороны самого же народа. Чтобы освободиться отъ такого затруднительнаго положенія, св. Симеонъ вздумалъ отдѣлиться отъ народа, не уклоняясь отъ него стать на возвышенное мѣсто, на столпъ: „блаженный стал тяготиться таким почитанием и беспокойством. И изобрел он небывалый способ избавиться от суеты людской: для того, чтобы приходящие не могли касаться его, умыслил он построить столп и стоять на нем"[DCCCLXXIX]. Впрочемъ, мысль о „столпничествѣ", внушенная св. Симеону особеннымъ случаемъ, утверждена была Самимъ Богомъ, и святой вступилъ въ новый подвигъ не прежде, какъ получивъ на то повелѣніе отъ Бога. Козьма, халдейскій священникъ, не разъ бесѣдовавшій съ св. Симеономъ, говоритъ, что ангелъ Господень трижды являлся св. Симеону на скалѣ и призывалъ его къ „столпничеству". Епископы и прочіе сирійскіе посланники, по строгомъ изслѣдованіи жизни св. Симеона, доносили своей церкви, что начатое имъ дѣло отъ Бога. Вообще, всѣ современники св. Симеона смотрѣли на его столпническій подвигъ не какъ на вымыселъ ума человѣческаго, но какъ на дѣло божественное. Ученикъ Симеоновъ св. Даніилъ взошелъ на столпъ также по Божію призванію, и притомъ неоднократному. Преданный своему учителю, онъ хотѣлъ подражать его жизни, но страшился ея необыкновенной трудности. Богъ ободрилъ его слѣдующимъ видѣніемъ: „видѣ Даніилъ столпъ стоящъ предъ собою, и высотою превосходящъ облаки, преподобнаго Симеона верху столпа стояща и глаголюща: взыди сѣмо Даніиле!" и когда св. Даніилъ представлялъ невозможность взойти на такую высоту, два свѣтоносные юноши восхитили его и поставили предъ св. Симеономъ, который облобызалъ своего ученика и сказалъ ему: мужайся Даніилъ, великодушенъ и крѣпокъ будь, и стой добрѣ и мужественно; „прознаменоваше же то видѣніе, яко подобаетъ ему подобіемъ св. Симеона столпника на столпъ взыти". Но св. Даніилъ медлилъ исполнить повелѣнное, какъ бы не довѣряя самому себѣ и ожидая болѣе яснаго призыванія. Въ самомъ дѣлѣ, спустя немного времени, Богъ снова объявилъ ему Свою волю чрезъ преп. Сергія, которому было такое явленіе: три юноши пришли къ нему и сказали: „встань Сергій и скажи Даніилу, чтобы онъ приготовилъ себя къ большему подвигу". Возставъ отъ сна, преп. Сергій разсказалъ это св. Даніилу, который понялъ, что Богъ повелѣваетъ ему подражать житію св. Симеона. Послѣ этого св. Даніилъ уже не сомнѣвался въ божественномъ призываніи къ „столпничеству"; съ помощію преп. Сергія устроилъ столпъ на мѣстѣ, показанномъ Самимъ Богомъ[43]и, съ благодареніемъ Богу, ночью, чтобы никто не узналъ, вступилъ въ новый подвигъ „столпничества". „Слава Тебѣ, Христе Боже, взывалъ св. Даніилъ, яко сподобляеши мя таковаго житія. Ты же вѣси, Господи, яко о Тебѣ утверждаяся и на Тебе надѣяся, восхожду на сей столпъ[DCCCLXXX]. Десница Божія, воздвигавшая такихъ великихъ и необычайныхъ подвижниковъ, самымъ яснымъ образомъ открылась на св. Симеонѣ Дивногорцѣ, который съ пеленъ началъ подвижническую жизнь. О его „столпничествѣ" было открыто св. Іоанну столпнику, игумену Пильскаго монастыря: предъ приходомъ св. Дивногорца въ обитель онъ видѣлъ его стоящимъ на столпѣ и съ нимъ приближающимся къ обители[DCCCLXXXI]. Когда св. Дивногорцу было 15 лѣтъ онъ особеннымъ откровеніемъ Божіимъ былъ вызванъ на гору Дивную и здѣсь, по повелѣнію Божію, продолжалъ столпостояніе, причемъ, самый столпъ былъ освященъ Самимъ Іисусомъ Христомъ, явившимся вмѣстѣ съ ангелами[DCCCLXXXII]. Нѣтъ ясныхъ свидѣтельствъ о томъ, – были ли подобныя откровенія и призыванія другихъ св. столпниковъ, но изъ описанія ихъ жизни видно, что всѣ они дѣйствовали подъ особеннымъ водительствомъ Духа Божія, а поэтому, нельзя думать, что они рѣшались на великій подвигъ „столпничества", не испросивъ прежде на то благословенія Божія.

Итакъ, св. столпники старательно избѣгали публичной жизни, и всѣ они восходили на столпы съ цѣлію безмолвія[44], наиболѣе способствующаго къ богомыслію. Такого рода проявленіе аскетизма извѣстно было еще въ древности, во времена дохристіанскія. Законодательная книга индусовъ Ману, а также древнѣйшія индійскія эпическія сказанія знакомятъ насъ съ такими изъ числа кающихся индійцевъ, которые жили въ лѣсахъ, въ уединенныхъ хижинахъ и въ постройкахъ, имѣвшихъ однѣ стѣны безъ крыши. Такія жилища или отдѣльно встрѣчались въ глухихъ мѣстахъ, или же составляли поселки, когда нѣсколько аскетовъ проводили удаленную отъ общества жизнь. Этотъ послѣдній видъ аскетическаго отчужденія встрѣчается въ средѣ буддійскаго отшельничества; напротивъ, у отшельниковъ браманизма преобладаетъ уединенная жизнь въ собственномъ смыслѣ, вдали отъ людей. Греки и римляне понимали также достоинство уединенной жизни и ея значеніе въ нравственномъ и религіозномъ отношеніяхъ, какъ это можно видѣть изъ разсужденій философовъ Платона и Сенеки. Уединенную жизнь высоко цѣнили двѣ іудейскія секты: ессеи и ѳерапевты[45]. Та же жизнь находитъ себѣ почитателей въ средѣ дервишей Ислама. Христіанская аскетико-уединенная жизнь ведетъ свое начало отъ великихъ ветхозавѣтныхъ пророковъ: Иліи и Елисея, а также и отъ Іоанна Предтечи. Самъ Іисусъ Христосъ имѣлъ обычай уединяться для молитвы: „утромъ, вставъ весьма рано вышелъ и удалился въ пустынное мѣсто и тамъ молился"[DCCCLXXXIII]. Наклонность къ уединенной жизни весьма рано появляется въ христіанскомъ обществѣ, въ особенности въ Египтѣ, гдѣ предъ глазами христіанъ былъ примѣръ уединенной жизни ѳерапевтовъ. Въ ІІІ-мъ вѣкѣ въ Египтѣ существо вало общество уединенныхъ аскетовъ, названныхъ іеракитами, отъ имени ихъ руководителя Іерака, ученика Оригена. Съ ІѴ-го вѣка уединенную жизнь мы находимъ среди столпниковъ. Для чего нужно было св. столпникамъ уединеніе? зачѣмъ они бѣгали того иноческаго общества, среди котораго имъ суждено было Богомъ жить? для чего удалялись людей, когда сама природа побуждаетъ къ общительности? такъ, если бы всѣ люди единодушно стремились къ небу, если бы въ мірѣ не было соблазновъ и искушеній на каждомъ, можно сказать, шагу, если бы о каждомъ кружкѣ людей можно было сказать, что онъ собранъ для добрыхъ цѣлей, во имя Божіе, тогда, не ища нарочно уединенія, легко было бы пріобрѣсти наклонность къ благочестію и спастись. Но духъ міра противоположенъ духу Христову, потому и заповѣдуетъ св. апостолъ Іоаннъ Богословъ: „ Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей”[DCCCLXXXIV]. Здѣсь не сказано: не любите людей, бѣгайте всѣхъ ихъ, а – не любите міра, т. е. не увлекайтесь духомъ не христіанскимъ, удаляйтесь отъ сообщества съ порочными людьми, отъ обычаевъ и правилъ, развращающихъ душу, отъ поводовъ къ грѣху. А уберечься отъ многоразличныхъ соблазновъ міра можно при помощи уединенія отъ нихъ. Вѣдь, уединеніе вовсе не исключаетъ общенія съ людьми и въ жизни св. юродивыхъ мы видѣли, что они, находились всегда въ обществѣ, но уединялись отъ соблазновъ. Св. столпники, также бѣгая міра, не оставляли и приходящихъ къ нимъ, помогая имъ своими молитвами и наставленіями, о чемъ подробно скажемъ, когда будемъ разбирать общественную ихъ дѣятельность. Въ чемъ же заключается нравственный смыслъ уединенія св. столпниковъ? оно оказывало весьма благотворное вліяніе на успѣхъ ихъ самоиспытанія. Дѣйствительно, разсматривая жизнь св. столпниковъ, легко замѣтить, что они все свое вниманіе сосредоточивали на себѣ, и притомъ, вниманіе не поверхностное, а самое глубокое для того, чтобы знать – какъ совершается путь восхожденія къ добродѣтелямъ. Безъ уединенія невозможна провѣрка себя: нельзя имѣть самособранности духа. когда вокругъ не будетъ безмолвія. Далѣе, уединеніе служило для св. столпниковъ благотворнымъ средствомъ для богомыслія и молитвы. Извѣстно, что св. столпники поселялись въ пустыхъ капищахъ, на горахъ, въ узкихъ хлѣвинахъ и на столпахъ потому, что эти мѣста „отъ всякія молвы были свободны и къ богомыслію удобны”[DCCCLXXXV]. Люди, занимающіеся учеными трудами, по опыту знаютъ, что не иначе можно основательно обдумать какую-либо важную истину, какъ устранивъ отъ себя всѣ препятствія, развлекающія вниманіе на извѣстный предметъ. При бесѣдѣ же съ Богомъ – невидимымъ Существомъ – надобно совершенно отрѣшиться отъ земли, устремиться всѣми силами души горѣ, забыть все для Бога[46]. Наконецъ, уединеніе укрѣпляло благочестивый характеръ св. столпниковъ. И въ жизни обыкновенной разсѣянные люди бываютъ не тверды въ своихъ правилахъ, слабы волею и не умѣютъ въ трудныхъ случаяхъ сохранить присутствіе духа, и это отъ того, что они не привыкли обдумывать своихъ поступковъ, не имѣли времени вникнуть въ себя. И наоборотъ, люди самособранные и въ житейскомъ быту бываютъ тверды и разсудительны, потому что имѣютъ время укрѣпить себя въ характерѣ. Что же касается жизни духовной, представляющей такъ много трудностей, борьбы и съ самимъ собою и съ внѣшними препятствіями, то здѣсь въ выработкѣ нравственнаго характера очень много требуется осторожности, обдуманности, твердости воли. А эти качества и пріобрѣтаются при усиленныхъ уединенныхъ молитвенныхъ подвигахъ, что ясно видно на примѣрахъ св. столпниковъ, благочестивая твердость которыхъ поражала всѣхъ; напр. св. Даніилъ, сойдя со столпа, преслѣдуетъ императора Василиска, отвергавшаго Халкидонскій соборъ и добивается умиротворенія церкви[DCCCLXXXVI]. Итакъ, св. столпники уединялись для самоуглубленія, самоиспытанія и богомыслія, чтобы болѣе укрѣпляться въ силахъ нравственныхъ и преуспѣвать въ жизни духовной.

Уединеніе св. столпниковъ, такимъ образомъ, служило подготовительнымъ средствомъ къ возбужденію духа созерцательности. Вторымъ средствомъ, полезнымъ въ этомъ отношеніи, было ихъ молчаніе, которое являлось важнѣйшимъ внѣшнимъ условіемъ, дѣлавшимъ возможнымъ религіозное углубленное размышленіе. Подъ молчаніемъ разумѣется какъ вообще обузданіе языка, выражающееся въ малоглаголаніи, такъ болѣе или менѣе продолжительное воздержаніе отъ употребленія дара слова. „Столпничество" было выраженіемъ второго вида молчанія. Св. Дивногорецъ, „охранял себя как от различных небогоугодных мыслей, так и от бесед с людьми: каждый день он заключал себя до часа девятого, и ни с кем не желал беседовать, кроме одного Бога"[DCCCLXXXVII]. Всѣ св. столпники въ цѣляхъ свободнаго аскетическаго упражненія въ самосозерцаніи проводили жизнь на столпахъ, а иные употребляли и другія средства, для упражненія въ молчаніи. Такъ св. Лука новый столпникъ влагалъ камень въ уста „молчанія ради”[DCCCLXXXVIII]. Какимъ образомъ упражненіе въ молчаніи св. столпниковъ могло служить для нихъ подготовительнымъ средствомъ въ переходѣ къ другому виду аскетическаго упражненія – самосозерцанію и вести къ духовному совершенству?

Нѣтъ сомнѣнія въ томъ, что молчаніе св. столпниковъ или безмолвіе, съ одной стороны, было выраженіемъ глубокаго самоотверженія св. столпниковъ, а съ другой, – служило самодѣйствительнымъ средствомъ къ упражненію въ самоотверженіи. Языкъ есть одинъ изъ самыхъ дѣятельныхъ органовъ въ составѣ человѣческаго тѣла, движеніе которыхъ, при чрезвычайной легкости и быстротѣ, сильно и неудержимо. Что быстрѣе и стремительнѣе мысли? и однако языкъ, нѣкоторымъ образомъ, подражаетъ быстротѣ ея движенія. Поэтому, обращенный на злое, онъ, какъ замѣчаетъ апост. Іаковъ, есть неудержимое зло. А отсюда уже нельзя не видѣть, что безмолвіе – не малый подвигъ, потому что тѣмъ, которые обрекали себя на безмолвіе, надлежало постоянно бдѣть надъ собою и удерживать стремленіе своей природы тамъ, гдѣ она дѣйствуетъ всего сильнѣе и упорнѣе. Какъ трудно удерживать стремленіе огня, такъ и почти столько же трудно удерживать языкъ, ибо злой языкъ, по выраженію апостола, „воспаляет круг жизни, будучи сам воспаляем от геенны”[DCCCLXXXIX]. Но трудность безмолвія еще болѣе увеличивается, когда представимъ себѣ, что слово составляетъ одно изъ лучшихъ украшеній разумной нашей природы, что въ немъ и чрезъ него преимущественно проявляются самыя внутреннія стороны человѣческаго духа, – его разумѣніе и свобода, неистощимое богатство его мыслей и чувствованій, что человѣкъ естественно и неудержимо стремится проявлять внутреннюю дѣятельность духа чрезъ слово, такъ какъ отсюда у человѣка сильное влеченіе передавать другимъ почти всѣ возникающія въ душѣ мысли и чувствованія, отсюда болѣзненная трудность – носить, а тѣмъ болѣе навсегда погребать въ сердцѣ какую-либо тайну. Поэтому, кто посвящалъ себя безмолвію, тотъ долженъ былъ постоянно бороться съ самимъ собою, останавливая стремительный потокъ мыслей и чувствованій, всегда готовый излиться въ словѣ и заставляя эти душевныя волны сокрушаться въ себѣ самомъ. Замѣтимъ, наконецъ, и то, что въ словѣ заключается для человѣка обильный источникъ услажденія и отрады. Посредствомъ слова изливаются душевныя наши радости и дѣлаются оттого какъ бы полнѣе и обильнѣе: чрезъ слово открываются для насъ источники новыхъ радостей, проистекающихъ отъ взаимнаго собесѣдованія съ подобными намъ; съ словомъ проходитъ всякая скорбь и душевная горечь, и мы чувствуемъ нѣкоторую отраду. Слѣдовательно, заключить уста свои на болѣе или менѣе продолжительное время значитъ – закрыть для себя одинъ изъ источниковъ земныхъ удовольствій. Но, состоя главнымъ образомъ въ обузданіи языка, безмолвіе приводитъ естественно и къ другимъ видамъ самоотверженія. „ Кто не согрешает в слове, говоритъ св. ап. Іаковъ, тот человек совершенный, могущий обуздать и все тело"[DCCCXC]. И дѣйствительно, кто имѣетъ столько силы духа, чтобы обуздать и связать языкъ, по своему устройству, легкій и быстроподвижный, тотъ можетъ обуздать и другіе члены тѣла, болѣе грубыя и недѣятельные, – удержать руки отъ хищенія, ноги отъ неправаго теченія. Языкъ, по выраженію апост. – какъ бы нѣкоторое кормило въ нашей тѣлесной природѣ. „ Вот, и корабли, как ни велики они и как ни сильными ветрами носятся, небольшим рулем направляются, куда хочет кормчий; так и язык – небольшой член, но много делает"[DCCCXCI]. Отсюда, кто искусенъ въ управленіи своимъ языкомъ, тотъ управитъ и всѣмъ тѣломъ, не смотря на самые сильные порывы страстей и пожеланій чувственныхъ. И какъ языкъ легкостію и быстротою движенія подражаетъ быстротѣ душевныхъ движеній, то научившійся постоянно обуздывать языкъ не неопытенъ будетъ и въ управленіи своими помыслами и самою свободою. „Стяжи безмолвіе, говоритъ св. Ефремъ Сиринъ, и оно возвыситъ тебя надъ страстьми"[DCCCXCII]; кто возшелъ на степень этой добродѣтели (т. е. молчанія), говоритъ Іоаннъ Лѣствичникъ, тотъ въ состояніи однимъ ударомъ разсѣчь крѣпко сплетенный узелъ пороковъ"[DCCCXCIII].

Св. царь и пророкъ Давидъ говоритъ: „буду я наблюдать за путями моими, чтобы не согрешать мне языком моим; буду обуздывать уста мои, доколе нечестивый предо мною”[DCCCXCIV]. Такой обѣтъ далъ нѣкогда себѣ и Богу прошедшій едва ли не всѣ пути духовные Давидъ. Нѣтъ сомнѣнія, что и св. столпники, обрекая себя на молчаніе, одною изъ главныхъ цѣлей своего подвижничества поставляли – не согрѣшать языкомъ. Въ самомъ дѣлѣ, слово наше, по превратному его употребленію, служитъ источникомъ многихъ нравственныхъ золъ. „Словеса орудіе суть міра сего", сказалъ св. Исаакъ Сиринъ[DCCCXCV], имѣя въ виду превратное употребленіе слова. И въ самомъ дѣлѣ, это такое орудіе, помощію котораго міръ преимущественно можетъ дѣйствовать и оказывать могущественное и вмѣстѣ гибельное свое вліяніе на человѣка. „худые сообщества развращают добрые нравы"[DCCCXCVI], говоритъ апостолъ. Будучи постоянно чисты и свободны отъ грѣховъ словесныхъ, столпники самымъ дѣйствительнымъ и надежнѣйшимъ образомъ защищали себя отъ вреднаго вліянія со стороны человѣческихъ обществъ, преграждали главный входъ въ душу свою злу, текущему въ мірѣ и становились недоступными для многихъ соблазновъ и искушеній его.

„Безмолвіе есть надзиратель помысловъ, учитель размышленій, приращеніе ума", говоритъ св. Іоаннъ Лѣствичникъ[DCCCXCVII]. И въ самомъ дѣлѣ, ничто такъ не содѣйствуетъ размышленію, чистотѣ и возвышенности мысли, какъ совершенное безмолвіе. Употребленіе слова, по большей части, ведетъ къ разсѣянности, а ничто столько не препятствуетъ здравому разсужденію, какъ разсѣянность. И древніе мудрецы понимали достоинство молчанія и, можно сказать, полагали въ немъ тайну своей мудрости. Такова была школа Пиѳагорейская: она не прежде открывала для своихъ питомцевъ сокровищницу мудрости, какъ послѣ трехлѣтняго искуса ихъ въ молчаніи[DCCCXCVIII]. Поэтому, св. столпники, заключая уста свои, безъ сомнѣнія, непрестанно питали духъ свой благочестивыми размышленіями, восходя мыслію къ высочайшимъ предметамъ вѣры, что извѣстно у аскетовъ подъ именемъ умнаго дѣланія, занимались богомысліемъ, умною молитвою, безпрерывно, такъ сказать, священнодѣйствовали и служили въ тайнѣ духа своего Богу.

Безмолвіе, заключая человѣка въ себѣ и, сосредоточивая внутреннюю его дѣятельность въ немъ самомъ, сообщаетъ ему полноту внутренней жизни, особенную крѣпость и силу духа. „Кроткий язык – древо жизни, но необузданный – сокрушение духа", говоритъ премудрый Соломонъ[DCCCXCIX]. Вообще, благочестивое молчаніе и жизнь безмолвная могутъ служить наилучшимъ средствомъ къ преспѣянію въ духовномъ совершенствѣ и къ возрастанію внутренняго человѣка. „Безмолвіе нива Христова, плодоносная, плоды приносящая благіе", говоритъ св. Ефремъ Сиринъ[CM]. Таково вообще свойство добродѣтелей христіанскихъ и совершенствъ духовныхъ, что онѣ всего болѣе любятъ зачинаться, расти и созрѣвать въ тайнѣ сердца человѣческаго, и чѣмъ глубже корень ихъ и сокровеннѣе во внутренней жизни человѣка, тѣмъ и самыя добродѣтели бываютъ выше и плодовитѣе. Ап. Петръ поставляетъ даже молчаніе отличительною чертою внутренней жизни человѣка: „и потаенный сердца человѣкъ, говоритъ онъ, въ неистлѣніи кроткаго и молчаливаго духа"[CMI].

Но подвигъ молчанія представляется несообразнымъ съ природою человѣка, какъ существа разумно словеснаго. Вѣдь, въ самомъ дѣлѣ, каждый можетъ собственнымъ опытомъ убѣдиться, какъ несродна и тяжела намъ жизнь уединенная, въ отчужденіи отъ всякаго сообщества съ подобными намъ людьми. Такъ что, кто обрекаетъ себя на безмолвіе, тотъ, повидимому, оставляетъ въ небреженіи даръ Божій и дѣлаетъ насиліе надъ своей природой. Но, съ другой стороны, если оно было вовсе противно требованіямъ и законамъ земной нашей природы, – его и въ такомъ случаѣ можно было бы оправдать высшими нравственными цѣлями, требованіями и законами, которыми человѣкъ преимущественно и долженъ управляться. И естественный разумъ внушаетъ низшія земныя требованія природы подчинять высшимъ, духовнымъ, удовлетворяя первымъ столько и тогда, сколько и когда онѣ служатъ къ достиженію нравственнаго совершенства, совѣтуетъ также нерѣдко, для этой цѣли, вовсе отказывать нѣкоторымъ низшимъ требованіямъ, а въ нѣкоторыхъ случаяхъ повелѣваетъ даже самую жизнь земную приносить въ жертву добродѣтели. Христіанство же тѣмъ болѣе заповѣдуетъ покорять плоть духу, земное – небесному, такъ какъ духъ и основаніе всего христіанства состоитъ въ самоотверженіи, по которому человѣкъ – христіанинъ долженъ отречься всего себя, – со всѣми требованіями грѣховной своей природы, для воли Божіей и собственнаго спасенія. Поэтому, св. столпники, избиравшіе молчаніе, какъ средство къ высшему духовному совершенству, поступая нѣкоторымъ образомъ вопреки земной природѣ, въ тоже время дѣйствовали вполнѣ сообразно съ высшимъ предназначеніемъ и въ духѣ истиннаго христіанства. Они то, можно сказать, прямымъ образомъ осуществили въ своей жизни то, что совѣтуетъ Спаситель касательно управленія естественными требованіями и органами тѣлесной нашей природы. „если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну"[CMII]. Впрочемъ молчаніе имѣетъ нѣкоторое основаніе и въ человѣческой природѣ. Если въ человѣкѣ есть естественная потребность и стремленіе бесѣдовать съ подобными себѣ, то ему равно естественно, по временамъ, заключаться въ себя и бесѣдовать только съ самимъ собою, внутренно – въ тайнѣ своихъ помысловъ. Отсюда всѣмъ, болѣе или менѣе, свойственна скрытность, склонность къ уединенію, и такъ сказать, къ самособесѣдованію. Поэтому, и собесѣдованіе и молчаніе равно естественны человѣку и въ словесной дѣятельности его обыкновенно смѣняются одно другимъ. Даже можно сказать, что основаніе безмолвія въ природѣ человѣческой лежитъ еще глубже. Если потребность собесѣдованія съ подобными себѣ вытекаетъ изъ предназначенія человѣка для жизни общественной, то безмолвіе, или, что тоже, самособесѣдованіе, основывается на томъ, что, онъ долженъ жить въ себѣ и съ собою; но, очевидно, человѣкъ всегда ближе къ самому себѣ, нежели къ другимъ. Въ нѣкоторыхъ людяхъ эта наклонность къ безмолвію и самособесѣдованію, дѣйствительно, беретъ весьма замѣтный перевѣсъ надъ потребностью бесѣдовать съ другими, такъ что они чаще и наиболѣе любятъ жить въ себѣ и неохотно прерываютъ свою внутреннюю тайную бесѣду, чтобы предаваться собесѣдованіямъ общимъ. Вотъ уже и естественный переходъ и начальный шагъ къ постоянному безмолвію. И съ этой точки зрѣнія безмолвіе св. столпниковъ не можетъ казаться страннымъ, противоестественнымъ.

Далѣе, молчаніе св. столпниковъ можетъ представляться противнымъ обязанности человѣка-христіанина – назидать и утѣшать братій своихъ словомъ. Въ самомъ дѣлѣ, бываютъ случаи, когда нужно преподать совѣтъ и утѣшеніе страждущему, вразумить неопытнаго, обличить заблуждающагося и упорнаго, – вообще, послужить словомъ пользѣ ближняго. Подвижникъ молчанія, повидимому, отрекается отъ исполненія этой спасительной, по своимъ дѣйствіямъ, обязанности. – Но, вѣдь, св. столпники только временно отрекались отъ этой обязанности, и безъ сомнѣнія потому, что, глубоко смиряясь, признавали себя недостойными учить[47], а тщательно занимались самоисправленіемъ и заботились только о томъ, чтобы опытомъ жизни самимъ научиться дѣятельному благочестію. Притомъ, какъ извѣстно, столпники не всегда безмолвствовали, а поучали народъ, да кромѣ того сама ихъ жизнь была внятнымъ и многознаменательнымъ урокомъ для разумныхъ. Въ самомъ дѣлѣ, какъ поучительно было видѣть человѣка на землѣ, нѣкоторымъ образомъ уже не принадлежащаго землѣ, своимъ постояннымъ пребываніемъ въ себѣ, внутреннею и внѣшнею тишиною и всегдашнимъ самообладаніемъ разительно изобличающаго разсѣянность міролюбцевъ, необузданность страстей и вожделѣній.