Что это? Уж не говорил ли змий в самом деле правды? Ибо вот, чем угрожал Господь, то по видимому не сбылось над нашими прародителями; а что обещал змий, то является. Господь сказал: в оньже аще день снесте... смертию умрете, - а Ева и Адам живы! Змий обещал: в оньже аще день снесте... отверзутся очи ваши, - и вот, они действительно отверзлись! И отверзошася очи обема. Судите посему, как злохитро придумано было искушение, когда, и после падения искушаемых, оно все еще как бы оправдывается опытом...

Но, братие мои, если когда и где, то в сем случае не должно останавливаться на поверхности вещей, а надобно проникать в их глубину и сущность. Над прародителями сбылись по видимому слова искусителя; но в каком виде? В том ли, как обещал он? Совершенно в противном. Змий обещал вместе с отверзением очей человеку ведение Божественное: отверзутся очи ваши, и будете яко бози, ведяще доброе и лукавое. А теперь что видит человек сими своими ново отверстыми очами? Видит одну свою наготу и бедность, то есть видит то, что лучше бы никогда не видеть, и чего прежде, действительно, не видели прародители наши, потому что не были такими, как теперь. И отверзошася очи обема, и разумеша, яко нази беша.

Все же, однако, в сем случае употребляются, скажешь, об Адаме и Еве те же самые слова, кои употреблены змием? Точно, употребляются те же слова. Но в каком смысле? не в том, в каком употреблены искусителем, а в другом, противном. Священное Писание имеет обычай называть отверзением очей у человека то состояние, когда он увидит и заметит что-либо такое, что давно было при нем, только он не видел и не примечал того, подобно как и мы говорим: у меня раскрылись тогда-то глаза, то есть я увидел то, чего прежде не видал и не подозревал, хотя и мог видеть. Особенно же употребляем и мы подобное выражение в случае открытого обмана или хитрости, прежде не-примеченной, - опасности, до того не предвиденной, в которую заведены мы кем-либо. В сем-то смысле говорится теперь и о прародителях, что у них, по падении, отверзлись очи; то есть они увидели теперь, куда завел их змий, почувствовали и приметили, что с ними произошла столь же необыкновенная, как и несчастная перемена, что они хотя те же по видимому, что и прежде, но на самом деле далеко не те, а гораздо хуже, что они - наги: и разумеша, яко нази беша... .

Примечательно, однако же, что такое отверзение очей и чувство наготы произошло не тотчас по вкушении от плода запрещенного одной Евой, как бы надлежало того ожидать, а теперь, когда вкусил уже от сего плода и Адам. Почему бы это?.. Потому, конечно, что для сего необходимо было полное пробуждение совести; а она не вдруг могла пробудиться с надлежащей силой в душе, занятой удовольствием от исполнения своих страстных желаний. Ева, как мы видели, находясь пред деревом, увлеченная льстивыми обещаниями искусителя, вся, можно сказать, обратилась в вожделение чувственное, которое и ныне, как показывает опыт, помрачает силой своей взор не только умственный, а даже телесный. В таком расположении душевном совести неудобно было скоро начать действовать с силой. В Адаме - напротив: он не был у дерева, не страдал так воспалением души от желания плодов его, не подвергался непосредственному обаянию от беседы змииной; по тому самому в нем скорее возникает и совесть, по нарушении заповеди. Между тем, и праматерь наша имела уже теперь довольно времени выйти из замешательства душевного и возвратиться к обыкновенному порядку мыслей и чувств. В таком состоянии совесть не замедлила над обоими восприять права свои; а с возбуждением совести тотчас - отверзошася очи обема, и разумеша, яко нази беша.. .

Итак, первое следствие греха в прародителях наших, ими примеченное, было чувство наготы - не боли какой-либо душевной или телесной, а наготы. Если разложить сие чувство на его составные части, то оно дает из себя два ощущения: одно - телесное - ощущение зависимости от внешних стихий, другое - душевное - ощущение внутри себя стыда и смущения. Что в чувстве настоящей внешней наготы участвовал, или паче господствовал, теперь стыд внутренний, видно из того, что Моисей говорил о прежнем состоянии прародителей до их греха: И беста оба нага... и не стыдястася (Быт. 2; 25). Значит, теперь устыдились, когда не хотели уже более видеть своей наготы. А что кроме стыда ощущалась теперь вместе с ним и потребность в защите от стихий, это покажет одежда, в которую облечет Господь грешников: ибо она будет, как увидим, не другая какая-либо, а кожаная, то есть способная к защите от перемен воздушных. В противном случае, она была бы слишком тяжела (если бы, то есть, предназначалась к защите только от собственного стыда).

Но откуда столь великая перемена в прародителях наших, что они, не знав прежде своей наготы, теперь не только познали это, а и начали искать способа сокрыть ее? Явно - от греха. Как и чем грех произвел наготу? Тем, что лишил человека присутствия в нем благодати Божией, которая, проникая и наполняя собою все существо его, делала его неприкосновенным и возвышала над всем дольним. Теперь, после преступления воли Божией, Божественной силы сей и пренебесного облачения не стало в человеке: он остался, так сказать, один, сам с собою, и потому недостаточен и наг. Это неестественное и плачевное одиночество должествовало произвести чрезвычайную разность в его положении. Но вместе с лишением через грех благодати произошло в человеке еще другое, не меньшее зло - исчезли единство и порядок в его способностях: тело престало повиноваться душе, воля уклонилась от совести, желания воспротиворечили уму; со всем существом человека произошло то, что бывает теперь с телом нашим во время так называемой болезни расслабления, или онемения телесного.

При таком расчленении своей природы и онемении своих сил, человек лишился даже той мощи, которую он имел в себе по самой природе своей, высокой и богоподобной. Поелику же отношение его к миру внешнему и вещам зависело от его собственного отношения к Богу и самому себе, то с превращением последнего отношения тотчас изменилось, по необходимости, отношение к нему и всего внешнего мира. Оставаясь в своей первобытной, так сказать, невинности и благонастроении, все прочие твари и вещи невольно и неизбежно оказались противными и враждебными человеку после того, как он сделался преступен и потому расстроен и бессилен. Отсюда должно было произойти в человеке множество неприятных для него явлений, кои первее всего выразились в нем стыдом и чувством наготы, то есть недостатка и бессилия: разумеша, яко нази беша. Наги от благодати Божией, которая невидимо облекала собою наших прародителей, а теперь удалилась от них, как удаляется свет от земли, когда между ею и солнцем станет темное тело; наги от своей невинности и чистоты, кои также служили для них покровом, а теперь были потеряны; наги от господства над стихиями и миром видимым, который начинал уже становиться во враждебное отношение к их телесному бытию.

Это новое скорбное чувство лишения и наготы было так сильно, что злополучные прародители немедленно начали искать средств, если не избавиться от него совершенно, то уменьшить его силу каким-либо прикрытием своего тела. Исшиста... себе препоясания. Не целую одежду, которой вдруг неудобно было и составить, а одно препоясание, для коего веществом могли служить листья тех же дерев райских. Такая одежда удовлетворяла, по крайней мере, тому, что при чувстве наготы телесной казалось наиболее требующим покрова. До такой скудости и умаления дошел вдруг богоподобный владыка земли! Смотря умственно на Адама и Еву, как они поспешно рвут листья древесные и неопытными еще в сем деле руками творят себе, смущенные, препоясания, нельзя не воздохнуть горько и не восплакать о их злополучном жребии: ибо это малое препоясание вполне выражало собою всю глубину их падения.

Между тем, видите ли, братие мои, откуда произошли все наши одежды? Это - следствие нашей нечистоты и преступления воли Божией! Это плод нашего слепого послушания змию и безумной вражды с Богом. Это - всегдашний с тех пор траур по нашему первобытному состоянию невинности и блаженства! А мы, неразумные, забыв все это, позволяем себе тщеславиться одеждой; обратили в предмет отличия и гордости то, что должно служить для нас всегдашней укоризной! Ах, отличаться множеством одежд не то же ли значит, как и тщеславиться множеством знаков нашего рабства, наших немощей, нашего грехопадения? Прародители, облекаясь потом в одежду, без сомнения, всякий раз вспоминали со вздохом о том блаженном состоянии, когда они были наги и не стыдились. Так бы надлежало поступать и всем нам. Когда поутру надеваешь на себя одежду, приводи себе на память первый грех наш, который сделал ее для тебя необходимой. Когда вечером слагаешь ту же одежду, преносись мыслью к будущему воскресению из мертвых, когда паки не будет нужды ни в каком одеянии. От сего сугубого постоянного воспоминания верно умалится, если не исчезнет совсем, несчастная охота твоя к безрассудному щегольству платьем: ты будешь употреблять его, как печальную необходимость, и престанешь искать отличия в том, что для всех нас должно служить к стыду и в укоризну.

Посмотрим теперь на другую сторону нашего предмета. Обещание искусителя, как мы видели, не сбылось ни мало, а последовало противное тому; но не сбылась по видимому и угроза Божия, ибо сказано было: в оньже аще день снесте от него... смертию умрете; а прародители наши, хотя и подверглись чувству наготы, хотя и ниспали в очевидно худшее состояние, но остались, однако, живы и не умерли. Даже будут оставаться на земле в десять раз долее, нежели сколько живут теперь самые долговечные из нас - их потомков. Что же значит все сие, и как примирить это с истиной?

Весьма не трудно, если опять вникнуть со вниманием и в слово Божие, и в самое дело. Не без причины, конечно, сказано в угрозе Божией не просто "умрете" или "потеряете жизнь", а: смертию умрете, чем прознаменуется какое-то как бы обилие, разнообразие и продолжительность смерти. Прародители наши, в сообразность многочастному составу естества человеческого, действительно имели подвергнуться за преступление свое не одной, а многим смертям, из коих одна следовала за другой и как бы выходила из предшествующей, доколе не оканчивалось все гробом и тлением. Так, духу человеческому предстояла своя смерть, душе - своя, телу, наконец, также своя, но каждой части, сообразно значению ее в составе человека, предстояла смерть в особенном виде, и не в одно и то же время, а последовательно и преемственно. Посему смерть духовная, самая главная и страшная из смертей, ибо из нее уже происходили все прочие, - последовала тотчас по преступлении, не только в тот же самый день, но в то же мгновение: ибо человек-грешник, преступив заповедь Божию, тогда же умер в духе для жизни в Боге, лишился благодати и с нею высшего начала своей деятельности, престал дышать Духом Божиим, потерял истинное блаженство и жизнь вечную. Смерть в душе человека также не замедлила показать своего страшного лица тем, что все способности душевные разъединились, превратились, ослабели и как бы замерли: в уме и понятиях явились мрак и неведение, в суждениях - колебание и неправильность, в воображении - безобразие и расстройство, в памяти - забвение и смешение понятий, в чувстве - страх и недовольство, в пожеланиях - нечистота и порча. Тело человека, яко грубейшая часть существа его, менее по видимому обнаружило свою порчу и смертность, но тотчас, однако же, обнаружило уже тем, что потребовало одежды для защиты, - знак, что над ним начала уже свое действие какая-то сила враждебная и разрушительная. Таким образом, человек весь - от духа до тела, от высших сил и способностей до самых низших -подвергся владычеству смерти, сообразно угрозе Божией, тотчас по своем преступлении; только сие владычество, по самой обширности его, обнаруживалось не везде и во всем вдруг, а постепенно.

Для большего уяснения сей истины вообразим, что кому-либо угрожали за известное преступление немедленным пожаром его дома, и пожар, действительно, начался бы тотчас по его преступлении, только продолжался бы не один день, а несколько, потому что здание, по огромности его, не могло сгореть в один день: скажет ли кто-либо после сего, что угроза не исполнилась? Подобное сему было и с нами: созданная по образу Божию природа человеческая заключала в себе так много, что смерть; при всей лютости ее, не могла вдруг равно проникнуть во все составы ее и овладеть всеми частями до того, чтобы тотчас обратить самое тело паки в землю, от нее же взято.

"Но все же, - скажет еще кто-либо, - угроза Божия смертью, в оньже аще день спеете от него, как будто не исполнилась над нами во всей силе; все мы как будто пощажены за что-либо, и нам дана как бы некая рассрочка в уплате оброка за грех, то есть смерти". Пожалуй, если тебя не удовлетворяет вышесказанное, то и мы готовы с удовольствием согласиться, что с нами при сем случае не поступлено со всей строгостью (и что было бы с нами в противном случае?). Только это снисхождение к нам нисколько не служит к нареканию на истину слов Того, Кто угрожает нам смертью. Ибо причиной снисхождения была не слабость угрожавшего, якобы Он не мог выполнить Своей угрозы (долго ли было лишить жизни двух человек, когда и ныне каждый из нас может отнять ее у всякого?), а другая, совершенно другая. Какая? Та, что в ту же самую минуту, когда мы, вкусив от древа и преступив заповедь, потому подверглись было смерти, в ту же, говорю, минуту явился за нас Ходатай и Защитник, такой Защитник, коего гласу нельзя было не внять самому правосудию Божию, потому что Он не просто ходатайствовал за нас, как делают люди, не просил только и умолял, а всецело воспринял на Себя наш грех и наказание за него, то есть нашу смерть. Вы знаете, братие мои, Кто сей великий Защитник и Благодетель наш: это Единородный Сын Божий, Господь наш Иисус Христос, сей, как именуется Он у святого Павла, второй Адам, так благотворно заменивший Собой для всего рода человеческого Адама первого. Он-то, говорим, принял на Себя, еще в Едеме, и наш грех, и нашу смерть, дабы потом, в скончание времен, явившись на земле по плоти, взойти за нас (как и взошел) на Крест, и смертию Своею умертвить на нем как грех человеческий, так и смерть человеческую, да избавившись, как говорит Апостол, от греха и проклятия, правдою поживем (Рим. 6; 8-13).

После такого, совершенно с нашей стороны неожиданного, всемогущего и крайне благодетельного для нас посредничества, естественно должно было уже все измениться в судьбе нашей. За снятием с нас преступления едемского сама собою снималась и казнь едемская: смерть посему не имела уже над нами прежнего своего неотразимого права, ибо грех наш, перейдя на Ходатая и Искупителя нашего, терял в отношении к нам свою обвинительную силу. Вследствие сего, мы могли бы даже вовсе быть освобожденными от смерти телесной, если бы она не была нужна для нас же самих со многих других сторон, а всего более для того, дабы служить обузданием нашей чувственности, преградой нашим страстям, и чтобы в противном случае, то есть когда бы грех не пресекался в человеке смертью, зло, как выражается святитель Григорий Богослов, "не стало бессмертным". Посему оставленная для нашего же блага смерть есть теперь для верующих в Искупителя не столько наказание, сколько ограда, помощь и врачевство: ею полагается конец всем недостаткам и горестям нашего узнического бытия на земле; ею довершается в недрах земли очищение природы нашей, зараженной ядом греха; ею, наконец, душа наша как бы возвращается к первоначальному источнику своего бытия, Богу, дабы от Него, в свое время, снова приять вместе с телом полное пакибытие, жизнь и блаженство вечное.

Падем же, братие мои, пред Искупителем нашим и возблагодарим Его за величайшее благодеяние, оказанное всем нам еще в Едеме, возблагодарим и будем памятовать, Кому все мы обязаны жизнью после того, как подпали было за грех владычеству смерти. Аминь.