Между наклонностью прародительницы нашей к падению и самым грехопадением была, как мы видели в прошедший раз, минута недоумения и нерешимости. И вняв змию, мы не вдруг еще простерли руку к плоду запрещенному. Что именно было в эту минуту на душе Евы? - един Бог весть. Но, явно, было не то, что должно; явно, что мы не умели употребить сей драгоценной минуты в свою пользу.

Что бы надлежало сделать нам среди обышедшей нас тьмы клевет и подозрений змииных? Надлежало отвратить взоры от змия и древа, устремить их горе - к Богу, и в Его совершенствах и благодеяниях нам искать успокоение сердцу, мятущемуся сомнениями. Таким образом, без труда нашлось бы все, что нужно к угашению разжженных стрел сатаны. Ибо возможно ли, чтобы Творец Всесовершенный позавидовал в чем-либо своей твари? Чтобы Всеблагий запретил плоды древа потому, что вкушение от них могло поставить человека на высшую степень совершенства? Разве не в Его воле было не вызывать нас на свет из ничтожества? Что мы бытием своим могли придать к Его беспредельным совершенствам? Но Он возлюбил нас еще не сущих, извлек из небытия и украсил - не только умом и волей, но и самым образом Своим; сделал владыками рая и всей земли и предназначил к господству над прочими тварями. Это ли зависть и недоброхотство? - А ты, проклятый искуситель, что сделал для нас доброго? Чем доказал истину своего мнимого усердия? Разве тем, кто клевещешь теперь на Бога и хочешь погубить нас, коварный? Но твоя злоба и лукавство не останутся без казни. Кто бы ты ни был - простой змий, или хуже змия, мы возвестим о тебе Всемогущему, и будем молить, да не являешься ты никогда среди мирного жилища нашего. Тогда - пред Лицем Его -повторяй, если можешь, ужасную клевету твою; а мы - рабы Господни и веруем слову Его более, нежели собственным очам нашим.

Подобные мысли могли бы рассеять все недоумения и спасти злополучную праматерь нашу от поползновения ко греху. Но сии мысли остались без употребления. Почему? Потому что ум искушаемой Евы обратился совсем в другую сторону. Ибо с душой нашей бывает то же, что и с телом: куда обратишься с мыслью, то и видишь; а что позади тебя, то, так бы ни было близко, как будто не существует для тебя. Это самое последовало и с Евой: она отвратилась мыслью от Бога, без всякого, впрочем, еще намерения преступить заповедь Его, - и обратила весь ум свой к запрещенному древу, тоже еще без определенного намерения вкусить от плодов его, а только как бы ища в нем или подтверждения, или опровержения на то, что говорил о нем змий. Хотя это было уже крайне опасно, но все еще не составило бы полной беды, если бы Ева могла смотреть на древо просто, не предзанятая мыслями змия, без тайного предрасположения найти в нем то, что обещал от него искуситель. Ибо что же такое было в самом древе, чтобы нельзя уже было посмотреть на него без того, чтобы не решиться вместе с тем вкусить от плодов его? Особенного совершенства, в сравнении с другими деревами райскими, тем паче в сравнении с деревом жизни, предполагать в нем, как мы видели прежде, нельзя. Посему на него совершенно безопасно можно было смотреть тому, у кого око было чисто и не затемнено чувственным вожделением. Но такой чистоты взгляда и свободы от чувств у нас уже не было. Злополучная жена, сама не ведая, будет смотреть на дерево сквозь то стекло, которое поставил пред нею искуситель. Посему ей представится в дереве и плодах его то, чего никогда не представлялось прежде и не представится после.

И виде жена, яко добро древо в снедь и яко угодно очима видети и красно есть, еже разумети (Быт. 3; 6).

Вот сколько вдруг новостей и открытий! Что Апостол усматривает в целом мире, говоря, что все, еже в мире, есть похоть плотская и похоть очима и гордость житейская (1 Ин. 2; 16), то Ева теперь находит в одном бедном дереве. А отчего? Оттого, что смотрит на него, как мы сказали, в увеличительное стекло собственного чувственного вожделения, - такое стекло притом, которое подкрашено дыханием змииным. Все это, как замечает святитель Иоанн Златоуст, служит доказательством, что жена, приняв оный пагубный совет змиев, "и свое старание приложила" тем, то есть, что не удалилась тотчас от древа, а еще так прилежно со всех сторон рассматривала его. Таков вообще путь искушений: сначала он широк и с него много выходов в разные стороны; потом становится уже и теснее, и выходов менее; наконец, образует над человеком как бы свод со стенами, так что поневоле надобно идти, хотя и согнувшись, далее. Ева тем скорее дошла до последнего предела, чем мысль в ней была живее, и желания, яко еще неиспорченные, быстрее.

И виде жена, яко добро древо в снедь и яко угодно очима видети и красно есть, еже разумети.

Тут уже нет змия, а вместо его продолжает искушение собственная похоть. Змий говорил: не смертию умрете; похоть продолжает: древо не только не смертоносно, но и добро... в снедь. Змий утверждал: в онъже аще день спеете от него, отверзутся очи ваши; похоть присовокупляет: действительно угодно очима видети. Змий обещал: и будете яко бози, ведяще доброе и лукавое; похоть подтверждает и как бы уже видит на деле то же самое: и красно есть, еже разумети!

Вот сколько новых соблазнов и поводов ко греху! А отчего? Все оттого, что праматерь устремила взор не туда, куда следовало: не к Богу, на небо, а на землю, к дереву. Когда бы она, как мы прежде заметили, тотчас удалилась от опасного места, то не было бы ничего подобного. Не напрасно один из пророков чувства наши называет окнами, через которые входит в душу смерть. Теперь войдет ими именно смерть. Хорошо знал это святой Иов, когда почитал нужным полагать завет очам своим, чтобы не взирать на запрещенное. Ева не положила сего завета и тем несказанно усилила сама для себя искушение.

Но неужели Ева без мужа решится кончить дело столь важное? А он может еще поправить его, образумить легкомысленную, удержать долупреклонную. Напрасная надежда! Змий не ждет, похоть очес сейчас требует удовлетворения, древо, кажется, само преклоняется долу с плодами. Тут ли медлить? испытать его теперь же, обрадовать внезапностью супруга, усвоить себе честь открытия, столь важного: и вземши от плода древа яде! ..

Яде... Выражение, показывающее полноту действия; то есть не отведала только, вкусила, а съела то, что взяла с дерева. Мы не знаем доподлинно, какой это был плод; но видно, что вкушение его продолжалось не одно мгновение, а некоторое время, может быть, и немалое, если плод был немалый. Сего и надлежало ожидать как от любопытства, так и от чувственного вожделения, кои действовали теперь в Еве.

Будем ли винить и осуждать праматерь нашу за все это? Но чтобы иметь хотя малое право на сие, надобно прежде доказать, что мы поступили бы на ее месте лучше. А кто из нас в состоянии сказать это? Увы, мы знаем уже всю ядовитость греха, и однако же не престаем увлекаться им! Ибо хотя мы живем уже не в Едеме, и первобытного древа жизни нет пред нами, но дерев познания добра и зла и доселе много по всему миру. При каждом из них слышится древняя заповедь: в оньже аще день снесте от него... смертию умрете! Но многих ли из нас удерживает от греха это грозное предостережение? Прародительница наша единожды токмо простерла руку к плоду запрещенному, а мы простираем ее стократно - во всю жизнь нашу. Самые бедствия от грехов наших не могут удержать нас от них. Видят нередко, что поступают крайне худо; чувствуют, можно сказать, внутри себя смерть и пагубу от плода запрещенного, -и, несмотря на сие, продолжают повторять один и тот же грех, как бы не веря собственным своим ранам. Не будем же столь дерзки и безрассудны, чтобы роптать безумно на прародительницу нашу, памятуя, что мы сами повторяем непрестанно то же самое. Посмотрим лучше на то, как нам вести себя среди искушений, дабы не попадаться в сети врага. Для сего выйдем из Едема и пойдем в пустыню Иорданскую; ибо что потеряно нами в раю сладости, то паки обретено для нас на месте слез и воздыханий.

Мы хотим указать вам, братие, на пример Господа и Спасителя нашего и на Его победу над искусителем во время четыредесятидневного поста Его в пустыне. Искушение Спасителя и искушение прародителей наших очевидно (явно -ред.) состоят в тесной связи между собой. Второй Адам подвергся искушению, без сомнения, не за Себя, а для вознаграждения преступления Адама первого; потому и самый вид Его искушения весьма похож на тот, от коего пала теперь Ева, с тем только различием, что враг явился пред Спасителя уже не в виде змия, как искушал нас, а в собственном своем лице. Притом, что для Евы сосредоточено было в плодах одного древа, то диавол для Искупителя раздробил, так сказать, на три приема, дабы, если не подействует один, употребить с успехом другой. Аще Сын еси Божий, рцы Каменевы сему, да будет хлеб (Лк. 4; 3; сн.:Мф.4;3), - вот первое искушение! Можете судить, как должен был казаться добр в снедь хлеб из камней после того, как проведено было в посте четыредесять дней! И постави Его на криле церковнем, и глагола Ему: аще Сын еси Божий, верзися низу! (Мф. 4; 5-6; сн.: Лк. 4; 9). Вот второе искушение, не менее привлекательное для обыкновенного самолюбия человеческого. Ибо в какое удивление пришел бы весь Иерусалим, увидев Иисуса, свергшегося безвредно долу с такой высоты, с которой страшно было и посмотреть вниз! Воистину и это красно было, еже разумети опытом. И показа Ему вся царствия мира и славу их, и глагола Ему: сия вся Тебе дам, аще пад поклонишимися (Мф.4;8-9; сн.:Лк.4;5-7), - вот третье искушение, столь же сильное, ибо для Того, Кто не имел во всю жизнь, где подклонить главу, долженствовало быть весьма угодно видеть весь мир, со всеми благами и красотами его, подлежащим Своей власти!

Что же Искупитель наш? У Него нет, как у Евы, помыслов многих, а единая только неизменная мысль о святой воле и славе Отца Небесного. Когда искуситель хочет обратить внимание Его на предметы дольние, Он всякий раз обращается при сем горе, к Отцу, и от Его светлого лица взимает ответ врагу. На предложение о хлебах Он отвечает: не о хлебе единем жив будет человек, но о всяцем глаголе исходящем изо уст Божиих (Мф.4; 4). На предложение вергнуться низу говорит: не искусиши Господа Бога твоего (Мф.4; 7). Предложение царств мира, с подчинением за господство над ними врагу, отражает словами: Господу Богу твоему поклонишися и Тому единому послужиши (Мф. 4; 10). И все ответы заключены повелительным гласом: Иди за Мною, сатано (Лк. 4; 8)! А Ева пустила его пред собою, как вождя и руководителя, пошла за ним легкомысленно, - и погибла.

Но вместе с этой твердостью и с сим величием Спасителя, смотрите, какое в Нем глубокое смирение! Он ничего не говорит диаволу от Своего лица, а все заимствует из слова Божия, поражает его таким образом мечом нерукотворенным: писано бо есть... писано бо есть.. . отвращая нас Своим примером от той самонадеянности, с коею праматерь наша вступила в беседу с искусителем, и подавая нам пример смирения, которым всего скорее побеждается гордый противник наш. Весьма полезно посему и для нас иметь в памяти своей запас изречений из Священного Писания, дабы в случае искушения тотчас можно было употребить их к отражению стрел вражиих. А кто не может сделать сего, тот в сем случае делай, по крайней мере, вот что: первее всего устреми мысль к Богу и проси помощи, ибо сами по себе мы, как трость, ветром колеблемая, легко можем увлечься и пасть без помощи свыше. Во-вторых, если можешь, то закрой глаза и беги от предмета и места искушения. Ибо и Ева, если бы тотчас удалилась от древа и змия, то не вкусила бы плода. А когда нельзя удалиться внешно, то старайся, по крайней мере, быть далее внутренне, то есть не обращай, подобно Еве, взора и мыслей на предмет искушения; старайся не видеть и не знать его, иначе и тебе в минуту искушения может показаться он стократ привлекательнее, нежели каков есть на самом деле. Когда мы будем таким образом блюсти себя и Сражаться с врагом чем можем, сражаться и призывать на помощь Господа, то быть не может, чтобы нас оставили без услышания: ибо Господь, как уверяет слово Божие, никогда не попускает нам быть искушаемым паче, нежели можем понести. Аминь.