1. Письма монахини Нектарш Концевичъ

Чтобы не навести на человека греха непослушашя, или забвешя, или нерадЬшя, Дедушка не налагаете никакихъ правиле ни на кого, но, по его молитваме, человеке саме (се помощью, конечно, Господа) наталкивается на подходящ! я ве данное время для него книги, встречаете людей, могущихе ему ве этоме помочь. Какое величiе смирешя и любви ке людяме! Каке дивене Боге во Святыхе Своихе!

Я заметила, что если только написать Дедушке просьбу о чеме–либо, то ве то же время приходите помощь оте него. Очевидно, по милости Божтей, душа его слышите все просьбы, обращенныя ке нему.

У Дедушки быле такой случай: одна молодая девица пришла просить благословешя на монашество, а оне сказале: «Нете, у тебя будете женихе, ты выйдешь замуже, родишь сына и оне будете весить 10 фунтове…» Таке и случилось ве точности, и она года черезе два принесла прелестнаго бутузика ке Батюшке на благословеше.

Лида Б. искала целый годе какого–нибудь места и не могла найти, летоме работала поденно на фермахе за гроши: пахала, убирала воловники, одниме словоме, страдала невероятно, — хотела наняться кухаркой, прачкой — и нигде не могла. Я посоветовала ей молиться о здравш Дедушки — и воте она черезе три дня получила место ве деревне учительницы. Радость ея неописуема.

Ты просиле написать, что говориле ве последшй разе Дедушка. Когда мы прiехали, Олежоке быле болене. Температура у него была 40 градусове. Я говорю Батюшке: «Олежоке у меня болене», а оне говорите, улыбаясь: «Хорошо поболеть ве доброме здоровье». На другой день дале ему яблочко и говорите: «Воте тебе лекарство». А когда благословляле насе ве путь, сказале: «Когда будете лошадей кормить, пусть О. выпьете кипяточку и будете здорове». Мы таке и сделали, Олежоке выпиле кипяточку, заснуле и проснулся, говоря: «Мамочка! — я здорове».

4.13. 24. Одине мальчике пожаловался Дедушке, что его ве школе товарищи обижаюте, а Дедушка сказале, улыбаясь: «а ты призови Георпя Победоносца на помощь, таке ты всехе ихе победишь, только ножками задрыгаюте». Таке ве точности и случилось. Оне, каке ринулся на самаго забiяку, призваве Георпя Победоносца на помощь, таке тоте только ногами задрыгале и се техе поре его никто не трогаете.

Олежка оне благословиле хлопотать о жаловаши и воте чудесныме, можно сказать, образоме оне получиле его — и не только за этоте годе, а и за весь прошлый безъ всякой протекцш, между темъ,въпрошломъ году ему отказали. Олежокъ благословлялся, чтобы ему хорошо учиться — и до сихъ поръ у него по всемъ предметамъ, которые идутъ въ аттестатъ, весьма удовлетвор ител ьно.

Онъ благословилъ меня заниматься уроками, и ко мне сами напросились 6 учениковъ и всЬ какъ на подборъ детки умныя, способныя, верую идя!

Ахъ, какъ печально, что мы живемъ далеко отъ Дедушки и редко можемъ прибегать къ его благословешю.

Мать двоихъ изъ учениковъ м. Нектарш поручила ей спросить Старца, въ какое учебное заведете определить своихъ сыновей. «Никуда не надо отдавать ихъ: достаточно для нихъ и того, чему ты ихъ учишь». М. Нектарш неловко было передавать эти слова Старца, т. к. мало ей знакомая мать этихъ детей могла подумать, что она говоритъ это съ целью сохранить за собою учениковъ. Такъ и вышло: мать только пожала плечами и отослала детей въ школу. Тамъ они попали въ дурное содружество, развратились, стали воровать одежду и вещи товарищей, а потомъ вышли грабить и на улицу и попали въ число малолетнихъ преступниковъ.

Не помню, что тебе писала изъ разговора съ Дедушкой, но важнаго для насъ онъ сказалъ, что О. окончить учиться, и просилъ молиться о немъ самомъ, т. к. ему не хочется ехать на Камчатку.

Дедушка былъ по обыкновешю очень веселый, много шутилъ и смеялся. На прощанье намъ сказалъ: «Милости просимъ, прiезжайте еще, хотя вамъ отъ меня нетъ никакой пользы, зато мне отъ васъ есть польза», намекая на гостинцы, которые мы ему привезли. У насъ есть одна знакомая семья. Жена верующая и хорошая христтанка и молитвенница, а мужъ насмешникъ надъ постами и слабо веруюгцш. Вотъ они были въ чрезвычайно бедственномъ положенш, продавали последнее. Она усердно ходила въ храмъ, а мужъ допекалъ ее, что она все разносить по попамъ и что изъ–за этого они погибнуть съ голоду. Въ отчаяши она была близка къ самоубшству и хотела бросить мужа, не будучи въ состояши терпеть его постоянныхъ укоровъ. Въ горе обратилась къ Дедушке. Онъ ей черезъ меня передалъ: «Пусть отслужить молебенъ Святителю Николаю — Господь ей поможетъ». Она въ тотъ же день продала какую–то вещь и отслужила молебенъ Св. Николаю. Спустя два дня мужъ ея встречаетъ товарища, который ему предлагаетъ службу. Онъ съ радостью соглашается. Но у насъ (въ СССР) службу нельзя получить не члену союза, а и члены союза тысячами ждутъ очереди. Онъ пошелъ къ тому, отъ кого зависело его назначеше. Тотъ говоритъ: «удивляюсь даже, какъ вы можете ко мне обращаться, зная правила и видя тысячныя очереди, а онъ не членъ». Онъ возвращается къ товарищу, тотъ говоритъ: «я безъ соглаая ничего не могу сделать». Тотъ идетъ опять въ союзъ и говоритъ: «Я погибаю, сделайте хоть разъ въ жизни доброе дело — въ вашихъ рукахъ моя жизнь». Въ результате получилъ место: 120 руб. (60 долл.) въ месяцъ и 4 съ половиной руб. суточныхъ — всего около 250 руб. (а у насъ старые служапце въ управл. жел. дор. и въ другихъ учреждешяхъ получаютъ 3040 рублей въ месяцъ). Притомъ служба разъездная, и онъ разъ въ месяцъ прiезжаетъ домой, какъ желанный гость. Всего величiя этого чуда ты не можешь понять, не имея представлешя о томъ, какъ трудно здесь вообще попасть на службу, и не зная, что не члену союза это совершенно невозможно и что ежемесячно у насъ происходить сокращешя штатовъ, при чемъ десятками увольняются со службы, прослуживгше даже по 10–15 летъ. Жена достигла всего: и его нетъ дома, такъ что она безпрепятственно молится, постится, и съ мужемъ отношешя наладились, и онъ, уезжая сказалъ «молись за меня». Остается воскликнуть: Дивенъ Богъ во святыхъ Своихъ!

Черезъ шесть летъ сбылось предсказаше о. Нектарiя, что Л–а не возьмутъ на военную службу. Л–ъ съ благословешя о. Нектарiя занимался физкультурой и сталъ инструкторомъ въ этой области. И вотъ, на призывной комиссш онъ произвелъ на всехъ впечатлеше своимъ атлетическимъ сложешемъ и здоровьемъ. Казалось, призывъ былъ неминуемъ. Вечеромъ Л. долженъ былъ пршти въ канцелярiю за указашемъ места назначешя. Но тамъ ему велели явиться на другой день. И такъ повторялось несколько разъ. Л. и все родные безпокоились, т. к., не понимая причины отсрочки, опасались нетъ ли политическаго преследовашя. Наконецъ, объявили, что Л. освобождается отъ воинской повинности, какъ инструкторъ гимнастики. Оказалось, что въ томъ году инструкторовъ не хватало, и только единственно въ этомъ призыве ихъ освобождали.

Дедушка разрешилъ въ iюне побывать въ Саровской пустыни и на возвратномъ пути посетить и его. Это будетъ черезъ два месяца. Пиши заранее все, что нужно узнать.

Спросила я его о кончине мiра. Онъ мне показалъ письма, которыя ему присылаютъ: о видЬнш Спасителя, Который говорилъ, что вскоре конецъ мiра, о выдержке изъ газетъ, что появился Меса я въ Индш,аИл ¡я въ Америке, и т. п. Много говорилъ, но и улыбался, а предварительно передъ темъ, сразу при встрече насъ, обратился съ такими словами: «что это вы все обращаетесь къ моему худоумiю — вотъ обратитесь къ оптинскимъ монахамъ». Я улыбнулась, а онъ говоритъ: «Это я вамъ серьезно говорю, они вамъ скажутъ все на пользу». Когда я повидалась съ ними, они и говорятъ: «Если люди, которые занимаются изыскашями признаковъ кончины мiра, а о душахъ своихъ незаботятся, это все они дѣлаютъ ради другихъ» (очевидно, чтобы сообщить сенсащонную новость). Такъ вотъ, монахи мнѣ сказали, что людямъ не полезно знать время второго пришесгая: «Бдите и молитесь», сказалъ Спаситель, значитъ не надо предугадывать событтй, а въ свое время вѣрнымъ будетъ все открыто. Дедушка остался доволенъ отвѣтомъ монаховъ, т. к. онъ тоже не сторонникъ того, когда довѣряютъ всякимъ фантазiямъ въ этой области. Я спросила: «Батюшка, а говорятъ, что и iоаннъ Богословъ придетъ?» Онъ отвѣтилъ: «Все это будетъ, но это великая тайна». И еще сказалъ: «Во дни Ноя Господь въ течете ста лѣтъ говорилъ, что будетъ потопъ, но Ему не вѣрили, не каялись, и изъ множества людей нашелся одинъ праведникъ съ семействомъ». «Такъ будетъ и въ пришесгае Сына Человѣческаго» (Мате. XXIV, 37). И еще Дедушка много разъ повторялъ: «Держитесь твердо Православiя».

Во время моей исповѣди Дѣдушка много разъ повторялъ: «Боже, буди ко мнѣ милостивъ!»

2. «Вечеръ» Старца Нектарiя

Это было лѣтомъ 1915 года во время войны съ нѣмцами.

Насъ было трое: мать, сестра 28 лѣтъ и я 22 лѣтъ. Сестра часто болѣла приступами слѣпоты, дурноты и чѣмъ–то вроде летаргш. Припадки почти ежемесячные. Болѣзнь началась, когда ей было 18 лѣтъ. За эти прошедгше десять лѣтъ ее лечили 10 докторовъ и 4 профессора. И кромѣ безконечныхъ денежныхъ тратъ, поездокъ заграницу и рухнувшихъ надеждъ — ничего! Мать моя, очень религтозная женщина, много слышала объ Оптинскихъ старцахъ и рѣшила ѣхать въ Оптину. Она беретъ съ собой меня. Я же рвусь на курсы сестеръ милосердiя, чтобы попасть на войну. Мать меня не пускаетъ и говоритъ: «благословитъ тебя старецъ — отпущу, а нѣтъ — не поедешь, а пока мы по дороге еще въ Троицко–Сергтевскую Лавру заедемъ помолиться». Прiехали въ Оптину черезъ Москву, Козельскъ, откуда на извозчике въ пустынь и на пароме черезъ Жиздру. Поражаетъ высота деревьевъ въ лесу, окружаюгцш монастырь. Остановились въ монастырской гостинице, где узнали, что старецъ отецъ Анатолш боленъ, и посетителей не принимаетъ. «А пока онъ поправится, сходите въ скитъ къ отцу Нектарiю», посовѣтовалъ намъ гостиникъ, — что мы и сделали. Говорятъ отецъ Нектарш недавно вышелъ изъ затвора и теперь принимаетъ богомольцевъ у себя въ келлш въ скиту. Въ прiемной у старца мы застали уже человѣкъ 30 въ ожидаши его выхода. Въ толпе кто–то сказалъ: «Батюшка сегодня пойдетъ съ нами гулять». Ждали мы минуть 10–15. Вышелъ небольшого роста старичекъ и съ нимъ келейникъ. Большинство изъ толпы встало на колени, въ томъ числе и моя мать. Старецъ окинулъ всехъ взглядомъ, подошелъ къ маме и говоритъ: «Ты пришла молиться о больной дочери? Она будетъ здорова, привези ее къ намъ, а пока приходи сюда подъ «вечеръ», а сперва прогулка». Слово «вечеръ» всехъ очень удивило, а одна женщина (крестьянка) говоритъ моей матери: «Ты верно дочь просватанную привезла благословляться къ батюшке?»

Всехъ по очереди батюшка благословилъ и ушелъ къ себе въ келлт.

Вышелъ келейникъ и просилъ всехъ придти въ 6 часовъ вечера — «батюшка пойдетъ гулять». Въ 6 часовъ мы все снова пришли. Батюшка вышелъ, посмотрелъ на всехъ, подошелъ ко мне, взялъ меня за руку и повелъ къ солдату (жандармъ). Захвативъ его руку вместе съ моей, такъ и повелъ насъ къ двери и дальше по дороге по лесу. Вся толпа шла за нами. Такъ мы гуляли минутъ 10–20. Солдатъ бедный смущался, краснелъ, а мне идти было довольно неудобно. Когда пришли обратно, въ келлш уже стоялъ столъ подъ образами, чашки съ чаемъ и пряники и конфеты въ бумажкахъ. Отецъ Нектарш посадилъ меня и солдата въ передшй уголъ подъ образа, а келейнику велелъ завести грамофонъ (капе–то духовньгя песнопешя — не помню что). Я чувствовала себя неловко, какъ–то странно все казалось. Старецъ взялъ со стола 7 пряниковъ (белые съ розовымъ пояскомъ; таюе продавались по деревнямъ въ Россш), и передалъ ихъ моей матери со словами: «Отвези ихъ больной дочери, пусть каждый день съедаетъ по одному и почаще причащается. Будетъ здорова. Поедете въ Петербургъ, привези ее сюда поговеть. Съ этими словами онъ отъ насъ ушелъ, и мы все поднялись и ушли. А изъ толпы многте меня и маму поздравляли, говоря: «Батюшка–то твою дочь повенчалъ, увидишь, нынче замужъ пойдетъ». Такъ оно и вышло!

По прiезде домой въ имеше мы узнали, что за наше отсутсгае сестра была все время здорова. Она приняла пряники съ верой (ихъ было семь). После седьмого она причастилась. Больше до самой смерти прежше припадки никогда не повторялись. Она смогла закончить консерваторiю и после револющи преподавать пеше.

Осенью тогоже года мы уже втроемъ (мать, сестра и я) поехали на зиму въ Петроградъ, и по дороге, какъ велелъ Старецъ Нектарш, заехали въ Оптину. Отдохнувши съ дороги, мама повела сестру въ скитъ къ отцу Нектарiю, я же пошла бродить вокругъ монастыря и узнать, принимаетъ ли отецъ Анатолш, такъ какъ намъ сказали, что онъ все еще боленъ и не выходить къ народу. Когда я подошла къ келлш батюшки, я увидела въ прiемной уже несколько человекъ сидятъ, ждутъ. Все, конечно, местные крестьяне. Это будетъ первый выходъ старца после болезни, сказалъ келейникъ. Я взотттла и села въ прiемной, а въ душе думаю: «какъ хорошо, что я одна попаду къ старцу безъ мамы. Старецъ, конечно, меня благословить идти на войну, когда я попрошу его, а мама поневоле отпустить меня». Вижу, дверь изъ келлш въ прiемную открывается и входить маленькш старичекъ–монахъ въ подряснике и широкомъ кожаномъ поясе, и прямо направляется ко мне со словами: «А нука, иди ко мне». У меня, что называется, «душа въ пятки ушла» при этихъ словахъ батюшки. Но я вижу, у него необычайно ласковая улыбка, описать которую нельзя! Надо видеть! Я пошла за нимъ въ келлiю. Онъ закрылъ за нами дверь, посмотрелъ на меня, и я вмигъ поняла, что скрыть что–либо я не могу, онъ видитъ меня насквозь. Я почувствовала себя какой–то прозрачной; смотрю на него и молчу. А онъ все также ласково улыбается и говоритъ: «А ты почему мать не слушаешься?» Я продолжаю молчать. «Вотъ что я тебе скажу, мать твоя тебя лучше знаетъ, тебе на вайне не место, тамъ не одни солдаты, тамъ и офицеры, это тебе не по характеру. Когда я былъ молодъ, я хотелъ быть монахомъ, а мать не пустила, не хотела, и я ушелъ въ монастырь тогда, когда она умерла. Теперь ты вотъ что мне скажи: — Замужъ хочешь?» — Молчу. «Ты сейчасъ любишь его за его красоту! Выходи за него замужъ тогда, когда почувствуешь, что жить безъ него не сможешь. Я знаю случай такой: мужъ былъ на войне, его убили. Жена въ этотъ же часъ умираетъ дома. Вотъ тогда только и выходи». Съ этими словами старецъ взялъ стулъ, влезъ на него и досталъ съ верхней полки деревянную иконку, такъ съ четверть аршина въ квадрате, Казанской Божьей Матери; поставилъ меня на колени и благословилъ. Потомъ сказалъ: «Когда пр¡едешь въ Петроградъ, не думай, что тебе нечего будетъ делать — будешь занята».

Въ первый же день прiезда мне позвонила одна знакомая по телефону, прося приходить ежедневно въ помощь сестрамъ милосердДя въ госпиталь на 200 человекъ солдатъ, заменять сестеръ во время обеда. И второй телефонный звонокъ — работа въ складе Императрицы Александры Феодорвньг (укладка бинтовъ въ медицинскомъ отделе склада).

Слова Батюшки оправдались. Съ утра я уходила въ госпиталь до двенадцати съ половиной часовъ (Залъ Дворянскаго Собрашя), прибегала домой, и къ часу ехала въ складъ въ Зимшй дворецъ до шести вечера.

О. н. Т.

Австралiя. Пртть для престарелыхъ.

Примѣчаше:.Авторъ этихъ записокъ венчалась, когда ее женихъ носилъ аксельбанты, будучи адъютантомъ штаба дивизш, а жандармсые солдаты носили ры>iое жгуты на плече вроде аксельбантовъ. Вотъ въ церкви–то она и вспомнила «вечеръ» отца Нектарiя!

Она дала слово своему жениху задолго до поездки въ Оптину. Никто въ семьѣ не зналъ объ этомъ.

Что говорилъ отецъ Нектарш ее сестре, она никогда не знала. Сестра замужъ не вышла, хотя были женихи.

3. «Не гонитесь за большимъ»

Впервые я услышалъ о сугцествованш оптинскихъ старцевъ, будучи студентомъ въ Москвѣ. Тамъ я познакомился съ молодежью изъ очень вѣрующей и благочестивой семьи Д. изъ г. Козлова. Двое братьевъ и двѣ сестры учились въ Москвѣ, и одинъ изъ братьевъ былъ моимъ однокурсникомъ. Отъ нихъ я узналъ, что все они — восемь братьевъ и сестеръ — были духовными детьми старца Анатолiя Оптинскаго, почти ежегодно посещали его и ничего не делали безъ его благословешя. Они мне очень советовали побывать въ Оптиной, но обстановка студенческой жизни какъ–то всегда мешала мне осуществить эту поездку. Заняття въ спещальномъ техническомъ учебномъ заведенш требовали очень много времени, а на каникулы я всегда уѣзжалъ домой или на студенческую практику. И только после окончашя курса, уже при болыневикахъ, обстоятельства позволили мне попасть въ Оптину.

Летомъ 1918 г., когда уже вся русская земля была потрясена до основашя, передо мной, — какъ и передъ всей интеллигенщей — сталъ вопросъ: что делать дальше? Мнопе категорически отказывались поступать на службу въ новыя болыневицюя учреждешя, расчитывая на скорое падеше ихъ власти; друпе ждали иностраннаго вмешательства и выжидали. И когда частныя и общественныя учреждешя закрывались, то безработные интеллигенты предпочитали торговать всякимъ старьемъ или жить на продажу своихъ вещей, чѣмъ идти на службу къ болыневикамъ.

Наконецъ, наступилъ и для меня такой моментъ, когда учреждеше, въ которомъ я работалъ, должно было закрыться. Конечно, имея дипломъ инженера, я могъ бы легко устроиться, но где именно? Возможностей было много, мои товарищи и профессора звали меня въ различныя, вновь открываемыя, совѣтсктя учебныя и научно–техническтя учреждешя. Но меня какъ–то мало привлекало все это, мне хотелось сохранить свою внутреннюю свободу и укреплять свою духовную Жизнь, еще такую слабую и неустойчивую. Вотъ въ этито дни я особенно началъ думать о необходимости поехать въ Оптину, чтобы посоветоваться со старцемъ.

Случилось такъ, что наше учреждеше, объявивъ свою ликвидащю, предложило своимъ служащимъ явиться черезъ три дня за разсчетомъ. Чтобы использовать эти дни, я решилъ поехать въ Оптину со своими знакомыми; это былъ Миша Д., студентъ московскаго университета, и его землякъ, немолодой купецъ, которому въ связи съ револющей грозило полное разореше. Словомъ, все мы трое стояли на распутьи и не знали, какъ действовать дальше въ наступившей революционной неразберихе.

Съ болыпимъ трудомъ удалось намъ попасть на товарный поездъ, шедшш въ Калугу, потому что на пассажирсые поезда невозможно было сесть. Чтобы иметь право посетить Оптину, надо было являться въ городской исполкомъ и получить пропускъ — но на этомъ останавливаться не буду. Къ вечеру мы, наконецъ, добрались до монастыря и переночевали въ монастырской гостинице. Тамъ было все еще постарому, но посетителей, ввиду тревожнаго времени, было немного. Въ скиту тогда жили два старца, Анатолш и Нектарш. Большинство прiезжихъ стремилось попасть къ старшему — о. Анатолiю, но мы почему–то решили обратиться къ о. Нектарiю. Войдя въ скить, который находился вне монастыря, мы увидели садики и домики старцевъ, знакомые намъ по книге Быкова «Тихiя пристанища», а также по описашю скита въ романе «Братья Карамазовы» Достоевскаго.

Каждый изъ насъ, какъ вероятно и все прочiе посетители Оптиной, несъ въ своей душе смятеше, боль и неуверенность, порожденные первыми месяцами революция. Многте изъ нихъ, подобно нашему старшему спутнику, искали ответа на главный вопросъ: долго ли еще продержится советская власть?.. И многте были уверены, что оптинсгае старцы это должны точно знать…

Къ сожалешю, я въ свое время не записалъ подробностей нашего посегцешя о. Нектарiя; я считалъ, что память моя и такъ сохранить эти незабываемыя впечатлешя. Главное, конечно, сохранилось, но далеко не все. Мы посещали монастырсыя службы, говели, но больше всего остались въ душе впечатлешя отъ встречи со старцемъ. Мы вошли въ прiемную комнату старца въ его домике. Насъ было человекъ 10–12 мужчинъ разного звашя. Черезъ несколько минуть ожидашя изъ двери быстрыми неслышными шагами вышелъ маленькш, несколько сгорбленный старичекъ съ небольшой седенькой бородкой, въ епитрахили. Помолившись на образа, онъ благословилъ всехъ насъ и началъ подходить къ каждому по очереди. Мы стояли цепочкой вдоль комнаты, а старецъ переходилъ огь одного къ другому и беседовалъ. Беседы были коротюя, о. Нектарш редко съ кемъ задерживался и, прерывая иногда длинные разсказы посетителя, спешилъ съ ответомъ; ответы его были быстры и немногословны, после чего онъ сразу переходилъ къ следующему въ очереди.

Меня более всего поразила манера, съ которой о. Нектарш беседовалъ со всеми: онъ подходилъ къ собеседнику не глядя на него, становился около него несколько бокомъ, въ полъ–оборота и наклонялъ къ нему ухо, какъ будто плохо слыша или просто давая возможность говорившему не слишкомъ громко излагать свои нужды. Слушая его, о. Нектарш смотрелъ куда–то внизъ, но создавалось впечатлеше, что онъ слушаетъ васъ не ухомъ, а какимъ–то другимъ, внутреннимъ органомъ воспрiят!я; что ему, собственно, важны были не самыя ваши слова, а нечто другое, скрывающееся вь вашей душе, что старецъ и старался уловить…

Когда о. Нектарш подошелъ ко мне, то я началъ какъ можно короче объяснять ему мое положеше; но какъ часто бываеть въ такихъ случаяхъ, краткости и ясности у меня не получалось. Я попытался объясниться получше, но старецъ, уже какъ бы понявъ меня, началъ говорить самъ. Какъ я уже упоминалъ, мои трудности заключались въ томъ, какую выбрать себе службу и чемъ руководствоваться при этомъ. А о. Нектарш ответилъ мне, примерно, такъ (подлинныхъ словъ не помню, но смыслъ ихъ таковъ):

— Да, да, служите, конечно … вы ведь человекъ ученый. Но только не гонитесь за болыпимъ… а такъ, понемножку, полегоньку…

Вотъ и все — и онъ перешелъ къ следующему. На первыхъ порахъ мне даже показалось, что я не получилъ никакого ответа на мои нужды; вернее, я ожидалъ отъ старца чего–то болыпаго, чемъ эти простыя слова… Но я вспомнилъ, что старцы очень часто отвечаютъ не прямо, а иносказательно, заставляя вдумываться въ истинный смыслъ ответа. Действительно, размышляя далее надъ его ответомъ, я вскоре убедился, что получилъ вполне ясный и определенный ответь на мои сомнешя. А понявъ это, я сразу почувствовалъ необыкновенную легкость, радость и покой. Вся запутанность и противоречивость окружающей революцюнной обстановки перестала существовать, а мои личныя проблемы стали просты и ясны. Таковы же были и ощущешя моихъ спутниковъ. Оба они возвращались домой спокойными и укрепленными, хотя, въ сущности, они получили тоже не тотъ ответь, котораго искали. Старецъ, напримеръ,никому не подалъ ни малѣйшей надеждына то, что новая власть скоро кончится. Напротивъ, о. Нектарш многимъ говорилъ о необходимости терпЬшя, молитвы, подготовки къ еще болыпимъ испыташямъ … Но темъ не менее общее состояше у всехъ, возвращавшихся отъ него, было бодрое и радостное. Мы возвращались изъ Оптиной, чтобы попасть опять въ хаосъ болыневицкой револю щи, но все воспринималось нами совсемъ иначе. И мне вспоминались слова Евангелiя: «Не бойся, малое стадо!..»

Такое впечатлѣше отъ беседы со старцемъ еще более укрепилось во мне после возвращешя въ Москву и осталось чемъ–то прочно вошедшимъ въ мою жизнь. Вся моя последующая жизнь послужила непрерывнымъ доказательствомъ мудрости совета о. Нектарiя. А то, что случилось со мною после возвращешя въ Москву, еще больше раскрыло мне все значеше моей поездки въ Оптину. Вотъ почему обо всемъ этомъ необходимо разсказать подробнее.

1–го сентября 1918 года мы прiехали въ Москву и я разстался со своими спутниками. Они поехали къ себе въ Тверскую губершю, а я отправился домой, чтобы къ 12–ти часамъ быть въ своемъ учрежденш для получешя разсчета. Но, чтобы понять дальнейшее, надо остановиться и пояснить, какова была политическая обстановка въ Москве въ эти дни.

Боясь нападешя на Петербургъ, советское правительство летомъ этого года переехало въ Москву. Но и въ Москве было неспокойно. Въ августе месяце начался рядъ антибольшевицкихъ выступлешй: возсташе подъ Москвой такъ наз. «лѣвьгхъ эсэровъ», убшство бомбой германскаго посла графа Мирбаха (которому приписывали большое влiяше на политику большевиковъ), наконецъ, покушеше на Ленина, произведенное эсэркой Капланъ. Озлобленные большевики въ ответь на это объявили «красный терроръ»: въ Москве и провинщи свирепствовала В.Ч.К., всюду шли аресты, облавы и разстрельг; тюрьмы и управлешя чрезвычаекъ были переполнены. Въ эти–то страшные дни мне пришлось со всеми своими сослуживцами угодить въ знаменитую Лубянку — во внутреннюю тюрьму В.Ч.К. Произошло все очень просто. Когда мы собрались въ своемъ учрежденш для получешя разсчета, вдругъ оказалось, что весь домъ окруженъ чекистами — это значило, что мы попали въ облаву. Всехъ насъ, человѣкъ около 80–ти, согнали въ одну залу и стали обыскивать и отбирать документы. Затѣмъ партаями погрузили на открытые грузовики и подъ конвоемъ черезъ всю Москву отвезли на Лубянку. Тамъ насъ перерегистрировали вновь и распределили по камерамъ. Всю ночь внизу во дворе трещали моторы, прiезжали и уезжали машины поступали новыя партти арестованныхъ…

Не буду описывать подробно те 6 дней, которые я провелъ на Лубянке. Скажу лишь, что населеше нашей камеры ежедневно менялось: однихъ освобождали, другихъ уводили на разстрельг, третьихъ — нуждавшихся въ слѣдствш — переводили въ Бутырскую тюрьму, чтобы освободить место для вновь прибывавшихъ. Следуетъ отметить, что въ те времена судъ В. Ч. К.

былъ хотя и не «милостивый», но скорый, арестованныхъ редко держали долго и часто отпускали безъ всякихъ последствш …

Среди пестраго населешя нашей камеры господствовало, конечно, подавленное, тяжелое настроеше. Одни, замешанные въ чемъ–либо, молчали, замкнувшись въ себе. Друпе, попавгше случайно, надоедали всемъ своими доказательствовами, что они ни въ чемъ не виноваты. Друпе, тоже не чувствовавгше за собой вины, сильно волновались за себя и за своихъ близкихъ. Среди арестованныхъ были кадровые офицеры–интеллигенты, купцы, духовныя лица, члены болыпевицкой партш, иностранцы и даже одинъ еврейскш мальчикъ 13 летъ, арестованный за появлеше на улице позже установленнаго часа. Но самъ я былъ среди нихъ, кажется, едиственнымъ, кто спокойно переносилъ и свой внезапный арестъ, и всю гнетущую обстановку Лубянки. Тотъ духовный миръ, который я вынесъ изъ Оптиной, хранилъ меня отъ страха и я совсемъ не волновался; гораздо больше волновались за меня мои друзья, остававгшеся на свободе. Я же былъ уверенъ, что все кончится для меня вполне благополучно.

Среди сидевшихъ со мною мне особенно запомнились два епископа, еще довольно молодыхъ, безъ единой седины въ волосахъ; къ сожалешю, ихъ имена я забылъ. Они были оба въ весьма тяжеломъ состоянш и больше молчали. Я несколько разъ пытался заговорить съ ними, разсказывалъ имъ, что самъ только что вернулся изъ Оптиной, про свои впечатлешя тамъ, но они были очень неразговорчивы. Потомъ я уже понялъ, что я имъ могъ показаться слишкомъ страннымъ своимъ спокойствiемъ и откровенными разговорами, такъ что они могли даже подумать, что я былъ спещально къ нимъ подосланъ… Дня черезъ два ихъ вызвали ночью на допросъ — и они больше не вернулись. На следующей день въ камеру явился дежурный за ихъ «вещами» — на нарахъ лежали ихъ верхшя рясы. Это означало, что они были разстреляны въ эту ночь. Тактя скучай у насъ были каждую ночь, такъ какъ особыхъ камеръ для «смертниковъ» тогда еще не было.

Меня дважды вызывали на ночной допросъ. Следователемъ былъ совсемъ молодой и интеллигентный человекъ; потомъ я узналъ, что это былъ одинъ изъ начинающихъ поэтовъ–футуристовъ техъ годовъ. Онъ со скучающимъ видомъ изучалъ мою записную книжку и разспрашивалъ о всехъ, чьи адреса тамъ имелись, но больше всего онъ интересовался моими политическими убеждешями и темъ, съ какими политическими организащями я былъ связанъ. Я же утверждалъ, что никогда не имелъ никакихъ связей съ парттями, а что имелъ знакомства только въ научныхъ и церковныхъ кругахъ. Объ этомъ въ те первые годы револющи еще можно было говорить открыто, такъ какъ церковные круги еще не разсматривались, какъ контръ–революционные. Но черезъ дватри года этотъ взглядъ изменился, все церковные деятели начали преследоваться.

Ввиду переполнешя ВЧК, меня вскоре перевели въ Бутырскую тюрьму, где я пробылъ около 10 дней. Она была также переполнена, въ каждой камере было вдвое больше нормы. Кормили гораздо хуже, чемъ на Лубянке, почему лица, не получавгшя передачъ, черезъ несколько месяцевъ едва ходили. Тутъ я сталъ получать передачи отъ своихъ друзей и, между прочимъ, въ первой же передаче получилъ отъ нихъ книгу Новаго Завета, которую пропустили безъ задержекъ. Впоследствш и эта льгота, принятая во всехъ странахъ, была отменена.

Когда меня снова перевезли на Лубянку, то объявили что я освобождаюсь. На следуюгцш день я получилъ документы, отобранньгя вегци: часы, перочинный ножъ и пр. — и пропускъ для выхода изъ здашя ВЧК. Съ чувствомъ облегчешя и благодарности Богу я вышелъ на Малую Лубянку. Светило сентябрьское солнце. Притихшая и плохо убранная Москва, ожидала тяжелой голодной зимы. Сидевгше со мною передали мне рядъ адресовъ для посещешя ихъ родственниковъ. Но одинъ изъ моихъ сослуживцевъ просиделъ еще 2 месяца въ Бутыркахъ, хотя все друпе наши служагще были выпущены. Наконецъ, уже въ ноябре его выпустили, оказалось, что его имя пропустили въ списке освобождаемыхъ…

Мои воспоминашя не были бы закончены, если бы я не сказалъ о томъ, какъ я осуществилъ на деле советь о. Нектарiя. Изъ практики старчества известно, что советь старца долженъ быть обязательно выполненъ, иначе васъ постигнуть всягае несчаспя. Но если вы следуете совету старца, то Богъ помогаетъ вамъ и какъ бы «все содействуете ко благу». Все это я испыталъ на опыте своей жизни.

Вскоре после освобождешя я поступилъ на службу. Но, помня слова секретаря при техническомъ совете одного изъ «главковъ» ВСНХ ^ля незнакомыхъ съ советской терминологтей поясню: ВСНХ это Высшш Советь Народнаго Хозяйства, а «главки» — Главньгя Управлешя отдельныхъ отраслей промышленности). Главное преимущество этого места состояло въ томъ, что главкъ помещался на той же улице, где я жилъ. Однако мнопе мои сотоварищи–инженеры и знакомые были весьма изумлены моимъ выборомъ, считая, что я могъ бы устроиться гораздо лучше. Но ужъ всегда такъ бьгваетъ, что Божш пути по человеческому разсуждешю кажутся по крайней мере «странными». Но какъ только наступила суровая зима, такъ сейчасъ же выяснились все преимущества моего выбора. Какъ только выпалъ снегъ, такъ трамвайное движете прекратилось на всю зиму: некому было разчищать пути. Люди, служивгше въ разныхъ комиссарiатахъ въ центре Москвы, вынуждены были тратить массу силъ и времени на хождеше. Еще хуже было темъ, кто имѣлъ две службы и съ утра до вечера делалъ длинные концы пѣшкомъ.

Но еще болѣе я выигралъ въ чисто духовномъ отношеши. Мои несложные секретароае обязанности не были утомительны, а потому у меня оставалось сравнительно много времени и силъ, которыя я вкладывалъ въ церковную жизнь. А въ этотъ годъ, благодаря мудрому руководству Святѣйшаго Патрiарха Тихона, церковная жизнь въ Москве чрезвычайно оживилась. Москва покрылась сетью братствъ, кружковъ и союзовъ, такъ какъ Патрiархъ отмѣнилъ границы приходовъ и разрешилъ образоваше междуприходскихъ братствъ. Къ деятельности этихъ братствъ, руководимыхъ наиболее ревностными пастырями, были широко привлечены и мiряне: они пели, читали на клиросе, проводили беседы и даже выступали съ проповедями. По вечерамъ совершались акаеисты съ общенароднымъ пѣшемъ и беседами после нихъ. Для детей, лишенныхъ уроковъ Закона Божiя, устраивались беседы съ туманными картинами изъ Священной исторш, молодежь собиралась отдельно и занималась изучешемъ церковнаго устава, Евангелiя, и т. п.

Я принималъ близкое участте въ Братстве Святителя Алекая, Митрополита Московскаго, во главе котораго стоялъ прот. Романъ Медведь, бывшш настоятель Севастопольскаго собора. Къ братству были приписаны еще несколько приходскихъ церквей въ разныхъ концахъ Москвы, где вели работу члены братства. Въ самомъ храме братства ежедневно совершалась ранняя литурпя и члены могли посещать ее еще до своей службы. Три раза въ неделю по вечерамъ были вечершя богослужешя съ беседами, члены братства старались ежемесячно приступать къ Св. Причасттю и активно участвовали въ работе.

Благодаря моей незагруженности служебными обязанностями, я имелъ возможность посвящать свои силы работе въ братстве, а потому это время принесло мне громадную духовную пользу; здесь я окрепъ духовно, и началъ жить въ ограде Православной Церкви. Тогда же было положено и начало моей проповеднической деятельности, особенно после того, какъ въ 1919 году Святѣйшш Патрiархъ Тихонъ посвятилъ насъ, троихъ членовъ братства въ чтецовъ, съ наименовашемъ насъ «благовѣстниками»; таюе «благовестники» появились тогда во многихъ братствахъ и выступали съ проповедями съ церковнаго амвона.

Такъ, исполняя совѣтъ о. Нектарiя, я получилъ возможность закрепить свою связь съ Православной Церковью и получить весьма ценную подготовку къ моей дальнейшей миссюнерской работе. И во всей моей последующей жизни въ Советскомъ Союзе его слова всегда сбывались: какъ только я начиналъ подниматься по служебной лестнице, такъ вскоре у меня появлялись непрiятности и осложешя; когда же я довольствовался малымъ, то жизнь текла более спокойно. Впрочемъ, это уже особая тема, на которой здесь останавливаться не буду.

Въ заключеше, коснусь еще вкратце той дальнейшей духовной связи, которая совсемъ неожиданно установилась у меня съ о. Нектарiемъ и продолжалась до самой его кончины. Хотя моя первая и последняя встреча съ нимъ уже связала меня невидимыми узами со старцемъ, но по воле Божiей онъ до конца не оставилъ меня своими молитвами.

Въ 1920 г. я уЬхалъ изъ Москвы на родину, на северный Кавказъ, где жилъ все время. Почти въ то же время уехала въ Тульскую губершю одна изъ участницъ нашего братства, г–жа Т., дочь священника, вскоре принявшая тайное иночество. Проживая недалеко отъ Оптийой пустыни, она сделалась духовной дочерью о. Нектарiя и часто его посещала. Когда же монастырь закрыли, то она не переставала посещать старца въ техъ местахъ, где онъ потомъ проживалъ.

Мы изредка переписывались и въ ея письмахъ я всегда получалъ отъ него благословешя. Зная, какъ я почитаю о. Нектарiя, она сообщала мне, что онъ молится за меня и мою семью, а иногда рисковала пересылать мне отъ него иконки или листки поучешй. Такимъ образомъ, я еще въ течете почти восьми летъ продолжалъ ощущать благодатную поддержку старца и чувствовалъ въ своей жизни охраняющее дЬйсттае его молитвъ. Въ 1928 г. Т. сообщила мне о смерти этого последняго оптинскаго старца. И какъ разъ въ последующее годы моя жизнь заметно осложнилась и наступили весьма тяжелые годы въ моей жизни. Мне кажется, что и здесь играла роль прекращеше духовной молитвенной поддержки со стороны старца…

Прот. С. Щукинъ.

4. «… Улетишь какъ птичка, у тебя будетъ много дѣтей»

Основоположницы Успенской Обители въ Южной Америке, въ Чили, ведутъ свое монашеское начало по благословетю оптинскихъ старцевъ. По нашей просьбе оне сообщили несколько случаевъ явной прозорливости Старца Нектарiя. Ихъ игуменьей была Матушка Алекая высокой жизни, ныне уже покойница. Воспоминатя Матушки Ксети (въ мiре Клавдш) записаны Матерiю iулiатей.

«Мать Алекс¡я, моя тетя по матери. Она знала всехъ старцевъ, часто посещала Оптину до отъезда въ Святую Землю. Была духовной дочерью Старца iосифа. Старецъ наставлялъ, какъ и все старцы: иметь смиреше, послушаше, сидеть въ келлш и заниматься рукодЬлiемъ, «работа въ рукахъ, молитва на устахъ».

Батюшка былъ небольшого роста. Ходилъ тихо на общее благословеше помолиться у Царицы Небесной «Достойно есть». Говорилъ такъ: «Заступи, спаси, помилуй…» и благословлялъ народъ. Мы часто бывали въ Оптине, т. к. родомъ изъ Калуги, и жили тамъ. Оптина отъ насъ въ 60 верстахъ. И пешкомъ ходили, и поездомъ по железной дороге. Я была больна и Батюшка принималъ ласково, всегда говорилъ «помолимся».

Мне лично онъ благословилъ дорогу — говорилъ: «Торопись, Клава, въ Св. Землю, иначе не уедешь. Не соглашайся оставаться съ родными», хотя я очень была больна и молода ехать одной. «Давай помолимся». Я стала на колени, Батюшка накрылъ голову мою эпитрахилью, началъ молиться. Крепко, крепко сжалъ голову и говоритъ: «Клавдiя, какую ты благодать получишь, ведь врагъ съ детства не любитъ, а благодать борется за тебя и вырветъ тебя!» Потомъ я ему сказала, какъ я одна поеду, я такая больная (съ 12 до 23–хъ летъ я болела белокровiемъ). Онъ сказалъ: «Долетишь, какъ птичка», и училъ, какъ я должна вести себя на пароходе. За его св. молитвы, я ни качки не чувствовала, хоть она и была.

Въ последшй разъ, когда Мать Ксешя была у Старца, онъ далъ ей клубокъ нитокъ и говоритъ ей: «На, намотай этотъ клубокъ, видишь какой онъ спутанный». Она помнить, что после болезни белокровiя она была очень слаба и поэтому для нея это было не подъ силу, а онъ говоритъ: «Ничего, ничего, вотъ такъ у тебя сложится жизнь; трудно будетъ тебе въ начале, а потомъ будетъ хорошо». Такъ оно и было.

Старецъ предсказалъ матушкамъ Алексш и Ксеши, тогда еще молодымъ, что у нихъ будетъ много детокъ. Говорилъ: «Вотъ уедешь въ Святую Землю, и у тебя будетъ много детей». Матушки пришли въ ужасъ, т. к. Думали посвятить свою жизнь Богу, а не иметь семью. И только въ 1933 г. пророчество старца начало приходить въ реальность. Привели къ нимъ 8–летнюю девочку впоследствш Мать iоанну, и Владыка Митрополитъ Анастасш сказалъ Матери Алексш, чтобы она взяла на воспиташе арабскихъ детей. Она не хотела, такъ какъ все время писала иконы, но не посмела ослушаться Владыки Митрополита. Но, когда после Матери iоанньг черезъ полгода привели ее двоюродную сестру, и еще другихъ детей, въ томъ числе и 3–хъ летнюю нынешнюю Мать iулiашю въ 1938 году, то тогда вспомнила Матушка Алекая пророчество Старца Нектарiя. Надо сказать, что въ Горненской Обители, где они тогда жили уставъ былъ иной, чемъ на Елеоне и Геесиманш. Обитель была своекоштной, и приходилось каждой сестре зарабатывать на жизнь. Поэтому каждая сестра имела право воспитывать себе послушницу, а то и больше. Вотъ и имели матушки «много детей». Теперь же, переехавъ въ Чили, у нихъ организовался прiютъ имени Св. Праведнаго Батюшки iоанна Кронштадтскаго и школа, въ которыхъ воспитывается 89 человѣкъ, детей обоего пола.

Мою сестру Лидiю онъ поучалъ и наставлялъ уже при болыневикахъ, она продолжала учить пока была возможность; она была тайной монахиней.

Изъ родныхъ никто не зналъ, т. к., думаю, что Батюшка ее научилъ и благословилъ.

Старецъ Нектарш говорилъ моей сестре Лидш: «Скоро будетъ книжный голодъ. Покупайте книги духовныя, а то ни за кагая деньги не купите». Говорилъ также: «Боюсь красныхъ архчереевъ».

Владыка Феофанъ Калужскш не вѣрилъ въ святость Старца. Когда онъ посетилъ Оптину Пустынь и пришелъ къ старцу, то старецъ не обрагцалъ на него никакого внимашя и занимался своими куклами (которыхъ ему давали дѣтки, какъ свое самое драгоценное, по любви къ старцу); началъ совать одну въ тюрьму, что–то приговаривая, другую билъ, третью наказывалъ. Владыка Феофанъ рѣгнилъ, что онъ ненормальный. Когда же Владыку взяли большевики и посадили въ тюрьму, тогда онъ понялъ все и сказалъ: «Грѣшенъ я передъ Богомъ и передъ старцемъ: все, что говорилъ, это было про меня, а я думалъ, что онъ ненормальный». Живя въ ссылке владыка очень страдалъ отъ хозяина, но не жаловался. Жилъ въ семье Плохиныхъ. Еще Старецъ Нектарш говорилъ: «Росая воспрянетъ и будетъ матерiально не богата, но духомъ будетъ богата, и въ Оптиной будетъ еще 7 светильни ковъ, 7 столповъ.

5. «Ты еще ничего не знаешь, что будетъ», — продолжеше разсказа матери Николаи изъ Баръ–Града

Въ письме къ намъ отъ 20–го августа 1955–го года Мать Николая писала: «Теперь скажу о дорогомъ Батюшке Нектарш. Въ то время, какъ я жила въ Оптиной Пустыни, я вышла за ворота, вижу толпа шла по дороге въ скитъ и я решила подойти поближе. Посреди толпы былъ о. Нектарш. Онъ увидѣлъ меня, подозвалъ и я получила благословеше. Батюшка сталъ спрашивать: «Ну, вотъ разскажи, какъ живутъ въ Италш. А какая ты счастливая!» — «Ну, что вы, Батюшка! Одно горе». — «О, нѣтъ! Ты ничего не знаешь, что еще будетъ». И вотъ идемъ за пастыремъ до самаго скита. Батюшка насъ угостилъ всехъ. По дороге Батюшка сказалъ, что ему холодно и чтобы я дала ему мой платокъ. И я этотъ платокъ берегу, какъ память. Батюшка насъ угостилъ сладенькимъ. Мне сказалъ, чтобы я пришла на другой день въ 4 часа. Такъ я съ радостью пошла. Прiема не было. Я одна только. Келейникъ мне открылъ. Я вошла. Батюшка сиделъ и писалъ, благословилъ и сказалъ, чтобы я окончила этотъ стишекъ, а самъ ушелъ. Когда я окончила, Батюшка сказалъ: «Напиши число и возьми на память». И подарилъ мне четки и сказалъ: «Пока возьми эти, а потомъ будешь выбирать изъ 12–ти. А въ Бари надо ехать. Тамъ твой домъ и много тамъ проживешь, а потомъ придетъ время скажутъ:«теперь можно ѣхать и въ Росою. Но когда придешь, тебя едва можно будетъ узнать».

Вотъ эти слова тоже какъ «черезъ 4 года» — «поедешь въ Италiю», приходится держать про себя. Откровенно вамъ скажу — люблю говорить о томъ, что уже сбылось, а такъ говорить прямо боюсь. Батюшка Анатолш показалъ мне адресъ, где я буду жить, но я конечно, не помню».

Еще при жизни Старца Нектарiя Мать Николая имела общеше съ нимъ посредствомъ ея близкаго друга — Матери Марш, которая, живя въ тяжелыхъ условiяхъ Советскаго Союза, посещала Старца въ его изгнаши и писала объ этомъ въ Баръ–Градъ. Вотъ часть этой переписки: «… Вы при храме почти живете — это великое счастье для человека. Очень сожалею и горько оплакиваю потерянное счастье — жизнь въ монастыре. Ничто не можетъ заменить мне эту утрату. Въ матерiальномъ отношеши я благодарю Господа Бога за Его щедрыя милости ко мне недостойной. Но въ духовномъ я нигцш, жалкш человекъ. Время отъ времени бываю у Батюшки Нектарiя, но что это за поездки?!! 1 часъ или 2–3 увидишь и то съ большими трудностями. Конечно, и утешете получишь такое, что со страхомъ и радостью долго помнишь и живешь имъ… А поскорбеть мне есть о чемъ — совсемъ оторвана отъ людей, единомысленныхъ со мною и сестеръ своихъ о Христе. Живу одна въ квартире. Можетъ быть это такъ тяжело для меня, что за поел ушате живу здесь. За послушате трудно, ведь и пальцемъ шевельнуть. Другое дело по своей воле и гору своротишь и горя мало.

Такъ вотъ, родная, я вижу и вамъ за послушате большого труда стоить выбраться на родину. Когда не было на то воли Божтей, рвалась, ни съ чемъ не считаясь, а теперь сказали «можно», разеуждаетъ впередъ мыслями забегаетъ что, да какъ… Хлопочите о паспорте въ Советскомъ посольстве, какъ и должно быть по порядку. О какомъ возврате можетъ быть речь, когда сказано: «пусть пополнить число… («Пополнить число» — значить пополнить число мучениковъ. Мать Николая, тогда Мать Матрона, не решилась вернуться въ Росаю) Если цело письмо, прочитайте–ка! Ваше письмо будетъ отослано съ оказiей, т. к. въ настоящее время у насъ весенняя распутица. Попрошу ответа для васъ.

Святками я видела Батюшку. Слабенькш, маленькш сталъ на видь, но духовная мощь слышится въ каждомъ произнесенномъ словѣ. Голосокъ при пѣши совсемъ юношескш. На мысли отвѣчаетъ, страшно и подумать. Осенью частенько прихварывалъ Батюшка. Къ Рождеству былъ лучше, а потомъ опять прихварывалъ. Скоро будетъ годовщина, какъ я пѣшкомъ, въ полую воду 45 верстъ шла къ нему. 32 версты шоссейной дорогой, а 10 верстъ проселочной. Эти 10 верстъ шла 10 часовъ: одну ногу вытянешь изъ полуаршинной глинистой тони, другая ушла еще глубже, а то безъ сапогъ выскакиваетъ. Ничего — дошла.

Спрашиваете о моемь здоровш? Вслѣдсгае сырой квартиры за полгода много ушло здоровья. Боюсь нажить ревматизмъ. Уже побаливаютъ руки, ноги, голова. Отъ головной боли очень страдала до Рождества. По пргЬздЬ къ Батюшкѣ я умоляла его помочь мнѣ. Взяла его ручки и положила себе на голову, а онъ смеясь говорилъ мне рецепты, какъ лечить голову. Все рецепты вылетели у меня изъ головы, ни одного не помню, но и голова, слава Богу, за милосердiе ко мне недостойнейшей, не такъ ужъ безпокоитъ. Только вотъ чувствительна къ холоду и всегда шумитъ въ ней.

Мое письмо Вы получите, когда у насъ будетъ Светлое Христово Воскресеше Пасха. Буду кричать вамъ Христосъ Воскресе! Христосъ Воскреее!

Хрйстосъ Воскресе!»

6. Разсказъ актера Михаила Чехова

О своихъ поездкахъ въ Холмище, где пребывалъ старецъ Нектарш, после своего изгнашя изъ Оптиной Пустыни, разсказываетъ Михаилъ Чеховъ. «Несмотря на слежку, установленную за нимъ», — говорить онъ, «до самой смерти старца посещали ученики, знавгше его еще въ Оптиной Пустыни, и не было ни одного несчастнаго случая съ людьми, прiезжавшими къ нему. Дорога къ нему шла черезъ густые леса. Отъ маленькой станщи железной дороги до первой деревни было 25 верстъ. Крестьяне довозили посетителя до этой деревни и тамъ, въ одной изъ хатъ, держали его до темноты. Оставгшяся несколько верстъ пути проезжали уже ближе къ ночи.

Попалъ и я къ Старцу и вотъ какъ это случилось.

Русская поэтесса Н., находясь въ общеши съ нимъ, сказала мне однажды, что во время ея последнего посещешя Старецъ увидѣлъ у нея мой портретъ въ роли Гамлета. Посмотрѣвъ на портретъ, онъ сказалъ:

— Вижу проявлеше духа. Привези его ко мне.

Тогда же, благодаря Н., я впервые и узналъ о сугцествованш Старца Нектарiя и, собравшись, поехалъ къ нему.

Ночью поездъ подошелъ къ маленькой, темной станщи, где уже ждали крестьянсюя розвальни, чуть прикрытые соломой и запряженные тощей, старенькой лошаденкой. Стояли жестокте морозы. Дорога была долгая и трудная. После пятичасового пути, уже на разсвете, въ первой деревне меня ввели въ избу и, до темноты, велели лежать на печи. Въ избу же Старца я прибылъ только къ ночи и на следующее утро былъ принять имъ.

Онъ жилъ въ маленькой комнатке за перегородкой. Не безъ волнешя вошелъ я въ комнатку, ожидая его появлешя. Ко мне вышелъ монахъ, въ черномъ одеяши. Онъ былъ малъ ростомъ и согнуть въ пояснице. Лица его я не могъ разобрать сразу, ужъ очень вся фигура старца была пригнута къ земле.

— Здравствуйте, Михаилъ Александровичъ, — сказалъ онъ, кланяясь мне. Меня поразило обращеше на «вы» и по отчеству.

Онъ селъ, и я увидЬлъ светлые, радостные, голубые глаза, его реденькую, седую бородку и правильной формы носъ. Видимо, о. Нектарш былъ красивъ въ дни своей молодости. Прежде, чемъ я успелъ понять, какъ мне следуетъ держать себя, онъ весело улыбнулся и сказалъ: «Да, много есть на свете, другъ Горащй, что и во сне не снилось нашимъ мудрецамъ». Затемъ, помолчавъ, прибавилъ:

— «Я, ведь, тоже приникаю къ научности. Слежу за ней. А известно ли Вамъ, Михаилъ Александровичъ, когда была представлена первая трагедiя?» — спросилъ меня онъ, лукаво глядя на меня.

Я долженъ былъ сознаться, что не знаю.

— Когда прародители наши, Адамъ и Ева, появились на сцене!

Онъ весело засмеялся и продолжалъ:

— «Когда я былъ еще мальчикомъ, въ деревню къ намъ заехалъ такой ловкш фокусникъ — ходить по канату, а самъ шапку подкидываетъ, да ловить».

Такъ занималъ меня старецъ театральными разговорами. Онъ быстро снялъ съ меня тотъ ненужный на мне ему налетъ «мистицизма», который я привезъ съ собою. Онъ всталъ и, еле передвигая больными ногами, ушелъ за перегородку. Оттуда онъ вынесъ коробку съ конфектами и положилъ одну изъ конфектъ мне въ ротъ. Все, что приносили ему его посетители, онъ раздавалъ имъ же самимъ, или угощалъ вновь прiезжающихъ. Затемъ онъ сразу переменилъ тонъ и началъ серьезный разговоръ со мной. Разговоръ имелъ личный характеръ. Окончивъ его, Старецъ благословилъ меня и отпустилъ отъ себя, сказавъ, что позоветъ въ другой разъ вечеромъ. После меня къ нему вошли одни за другими еще несколько посетителей; когда стемнело онъ опять послалъ за мной.

— «Вы не безпокойтесь о вашей супруге, — сказалъ онъ вдругъ, она здорова и дома у васъ все благополучно».

Я, действительно, уже началъ сильно волноваться о томъ, что делается дома, въ Москве. Сыщики, всегда и всюду следовавгше за мной, не могли не знать, казалось мне, о моей поездке къ старцу, и могли явиться въ мою квартиру безъ меня. Я еще утромъ виделъ его прозорливость и зналъ, что онъ говоритъ правду.

Несколько разъ удалось мне посетить Старца Нектарiя. Всегда онъ былъ веселъ, смеялся, шутилъ и делалъ счастливыми всехъ, кто входилъ къ нему и проводилъ съ нимъ хотя всего несколько минуть. Онъ конкретно бралъ на себя грехи, тяжести и страдашя другихъ — это чувствовали все, соприкасавгшеся съ нимъ, какъ почувствовалъ это и я. Когда спросили объ этой способности его давать облегчеше приходившимъ къ нему, онъ, отвечая сказалъ:

— «Когда наберется много тяжести на спине моей, то приходить Благодать Божтя и, какъ сухiя листья, разметываетъ ее и опять легко».

Два или три раза, уже после смерти Старца, я виделъ его во сне и каждый разъ давалъ мне советы, вы водив иле меня изъ душевныхъ трудностей, изъ которыхъ я не могь выйдти своими силами.

Однажды, когда я ночевалъ въ избе Старца, меня положили довольно близко къ той перегородке, за которой спалъ онъ самъ. И я слышалъ, какъ горько плакалъ онъ ночью. На утро же былъ веселъ и радостенъ, какъ всегда.

— «Нашъ путь, — сказалъ онъ какъ то о старчестве, — «какъ и у канатоходцевъ: дойдешь — хорошо, а свалишься на полпути — вотъ будутъ смеяться!»

Уезжая въ последшй разъ, я ждалъ разрешешя и благословешя Старца на отъездъ. Запряженныя дровни уже стояли на дворе. Времени до отхода поезда оставалось мало и я, признаюсь сталъ уже нервничать, боясь опоздать. Двадцать пять верстъ, ночь, морозъ, худая деревенская лошаденка скоро ли довезетъ она! Но Старецъ медлилъ. Я попросилъ хозяина напомнить ему о моемъ отъезде, но крестьянинъ съ укоризной взглянулъ на меня, маловернаго, усомнившагося. Старецъ тутъ же сиделъ у стола и какъ бы разсматривалъ будильникъ, стоявшш передъ нимъ. Я понялъ, что успеть на поездъ уже невозможно и думалъ съ неудовольствiемъ о техъ последсттаяхъ, которыя можетъ вызвать въ Москве мое опоздаше. Время все шло. Вдругъ Старецъ взглянулъ на меня и ясно и твердо, какъ бы отвечая на мои безпокойныя мысли, сказалъ:

— «Даю вамъ Ангела въ сопровождеше. Ни о чемъ не безпокойтесь».

Время ли растянулось, дорога ли сократилась, но къ великому моему удивлешю (и стыду!) на поездъ я не опоздалъ.

Старца я больше не видѣлъ. Онъ умеръ незадолго до моего отъѣзда заграницу. Женѣ моей удалось еще послать гробъ для его тѣла и немного денегь на похороны.

7. Старецъ и Патрiархъ Тихонъ

Приводимъ случаи прозорливости о. Нектарiя, переданные намъ профессоромъ И. М. Андреевымъ.

Профессора Комаровичъ и Аничковъ во время путешесгая къ о. Нектарiю (къ этому посегценпо мы еще вернемся въ дальнѣйшемъ), спорили объ имяславш, при чемъ одинъ изъ профессоровъ, возражая противъ имяславiя, привелъ примѣръ, когда имя Божiе произносится попугаемъ, или грамофонной пластинкой.

Когда эти профессора прибыли къ о. Нектарiю, съ желашемъ выяснить этотъ вопросъ у Старца, то послѣдшй предварилъ ихъ и, прежде, чѣмъ они успѣли спросить его объ этомъ, предложилъ имъ выслушать «сказочку». Смыслъ этой сказки былъ такой: въ одномъ домѣ въ клѣткѣ жилъ попугай. Горничная этого дома была очень релипозная и часто повторяла краткую молитву: «Господи, помилуй!» Попугай научился тоже повторять эту молитву. Однажды, когда горничная вышла, забывъ закрыть клѣтку, вбежала въ комнату кошка и бросилась къ клѣткѣ. Попугай въ ней заметался и закричалъ голосомъ горничной: «Господи, помилуй!» Такъ какъ кошка очень боялась горничной, то, услыхавъ голосъ последней, со страху убежала. Оба профессора были очень потрясены этимъ разсказомъ о. Нектарiя. Однажды, въ 1927 г. о. Нектарш далъ указаше одному своему духовному сыну пршти къ своимъ знакомымъ, жившимъ на Аптекарскомъ острове въ Петрограде, и при этомъ сказалъ: «Тамъ вы встретитесь съ бухгалтеромъ деревообделочнаго завода, который вамъ достанетъ работу». Пршдя къ своимъ знакомымъ, этотъ человѣкъ, действительно, встретилъ тамъ бухгалтера такого завода. Они познакомились, и этотъ послѣдшй устроилъ его на работу на своемъ заводе.

Проф. И. М. Андреевъ въ течете 1927 года находился въ переписке съ о. Нектарiемъ, черезъ одного монаха 3., жившаго въ Козельске. О. Нектарш, давая свои указашя, предсказалъ профессору, что ему предстоять очень тяжйя испыташя и страдашя, но что въ конце концовъ все кончится благополучно и онъ выйдетъ на свободу и будетъ иметь возможность активно служить Православной Церкви. Въ феврале 1928 года этотъ профессоръ былъ арестованъ за участте въ Катакомбной Церкви, сосланъ въ Соловецкш концлагерь, а затемъ былъ въ ссылкахъ. Но кончилось все это благополучно, и после войны 1941–1945 г. профессоръ эмигрировалъ въ Америку.

Одинъ изъ постоянныхъ посетителей о. Нектарiя разсказываетъ объ этомъ следующее: «Патрiархъ Тихонъ не былъ у Батюшки о. Нектарiя, и Батюшка не былъ у Патрiарха. Кажется, не было и переписки между ними, однако, многте вопросы решались Патрiархомъ въ соответствш съ мнешемъ Старца. Это происходило черезъ лицъ близкихъ къ Патрiарху и общавшихся съ Батюшкой. Последшй на тотъ или иной вопросъ высказывалъ свою точку зрешя, или говорилъ иносказательно, разсказывая о какомъ–либо случае. Эта беседа передавалась Патрiарху, который всегда поступалъ по совету Батюшки.

Положеше Патрiарха было чрезвычайно тяжелымъ. Власть стремилась разбить христтансгае устои. Организовывался расколъ, вьгразившшся въ т. наз. обновленчестве; образовывались и друпя группы, основанньгя не на чисто хриспанскихъ, а на политическихъ соображешяхъ. Въ то же время Оптина, находясь подъ руководствомъ старцевъ вообще и последняго старца Батюшки о. Нектарiя въ особенности, шла по твердому пути, не уклоняясь въ стороны. Оптина авторитетомъ Старца распространяла свое влiяше во все уголки Россш, т. к. къ ней текли со всехъ сторонъ преданные Церкви люди, несмотря на трудности и опасности. Архiереи, священники и мiряне и лично, и письменно, и устно — черезъ другихъ лицъ обращались къ Старцу за разрешешемъ духовныхъ, церковныхъ и житейскихъ вопросовъ. Взглядъ Старца на тотъ, или иной вопросъ былъ абсолютнымъ авторитетомъ и быстро распространялся среди истинно верующихъ людей, которые и являлись опорой Патрiарху во всехъ его начинашяхъ.

Совсемъ иное положеше создалось съ приходомъ къ власти митрополита Сергтя: между последнимъ и о. Нектарiемъ общешя не было.

Еще до выхода декларащи м. Сергтя, темъ же летомъ 1927 года старецъ Нектарш въ беседе съ посетившими его профессорами Комаровичемъ и Аничковымъ назвалъ митр. Сергтя обновленцемъ. На ихъ возражеше, что последшй покаялся, старецъ ответилъ имъ: «Да, покаялся, но ядъ въ немъ сидитъ».

Съ момента выхода этой декларащи, предавшей Церковь въ руки враговъ, начался отходъ отъ митр. Сергтя лучшихъ епископовъ и стойкихъ верующихъ.

Процессъ былъ длителенъ: некоторые медлили съ отходомъ, надеясь, что благодаря обличешямъ, митр. Сергтй образумится; но, наконецъ, процессъ закончился въ 1929 году, когда катакомбную Церковь возглавилъ митрополитъ Кириллъ, вознося имя митрополита Петра 1!м. проф. Андрееве. Краткш обзоръ Исторш Церкви отъ револющи до Нашихъ дней. Джорданвилль. 1952 г., стр. 51. Къ этому времени относится предсказаше о. Нектарiя, сделанное летомъ 1923 г. о закрьти всехъ церквей. Приводимъ его полноспю: 19.03.1924. Летомъ (1923) Дедушка говорилъ, что Церкви на время откроютъ, но черезъ 5 летъ все церкви закроютъ. Первое сбылось у насъ, такъ, что мы наслаждаемся чуднымъ церковнымъ пЬшемъ).

Старецъ не дожилъ до этого собьтя. Последнш годъ своей жизни (1927–1928), отецъ Нектарш былъ очень слабъ и почти никого не принималъ. Его силы заметно угасали. Въ декабре 1927–го года думали, что старецъ умираетъ, однако, наступило временное улучшеше.

Но въ конце апреля 1928 г. стало ясно, что конецъ приближается.