Вгьтеръ, дождъ и холодъ

И мятежъ души и голодъ,

И былого думы и мечты

Какъ съ деревъевъ спадшiе листы…

Трустна эта жизнъ земная!

Но за это же естъ другая —

Область вгьчнаго блаженства — рая,

Царства невечерней красоты!

Приступая къ последней главе жгтя старца Варсонофiя — осени его жизненнаго пути, — невольно напрашивается предварить оную этими простыми стихами, написанными имъ еще въ годы его затвора въ 1902 г. Будучи человекомъ одареннымъ, онъ не былъ лишенъ способности писать стихи. Но только малая доля посмертнаго издашя (1914 г.) находится въ нашемъ распоряжения. Однако, применяя лирическш образъ багряной осени къ последнимъ грустнымъ годамъ жизни старца, мы отнюдь никакъ не раздЬляемъ мнешя автора «Оптина Пустынь» издаше УМСА, чтобы якобы после кончины старца Амвроая, наступаетъ осеннее увядаше благодати старчества въ Оптиной Пустыне.

Прот. Четвериковъ ошибается, когда говоритъ, что после о. Амвроая «старчество, хотя и не угасло, но не имело прежней силы и славы». Эту ошибку повторяютъ съ его словъ и современные апографы, въ томъ числе и проф. Игорь Смоличъ въ своемъ Обширном труде на немецком языке "Russisches Moenschtum", 1953. Wurzburg.

Всю силу и полноту благодатныхъ дарованш имели и последующее старцы. Къ этому убеждешю приходишь, хотя бы, при ознакомленш съ жизнеописашемъ старца iосифа, непосредственнаго ученика и преемника о. Амвроая, Всею полнотою «славы» и незыблемаго авторитета пользовались среди верующихъ также и друпе старцы, напримеръ, о. Варсонофш, котораго почти замолчали наши апографы, также о. Нектарш. Уменьшились не «сила и слава» старцевъ, а число веруюгцихъ. Возникновеше оптинской смуты беретъ начало съ далекихъ временъ, а именно съ момента кончины великаго старца о. Амвроая.

Калужскш еп. Виталш былъ враждебно настроенъ по отношенш къ покойному старцу Амвроспо изъ за своего непонимашя сущности старчества. Какъ было сказано, онъ намеревался вывести насильно изъ Шамордина о. Амвройя, который тамъ отдавалъ свои последшя силы на созидаше этой обители. И засталъ старца въ гробу.

Такое непонимаше постигло и старца о. Анатолiя. Это было деломъ «ревностныхъ» лицъ изъ мiрянъ, которыя опасались за судьбу о. iосифа. Действительно, въ эту минуту положеше о. iосифа не имело той твердой почвы подъ ногами, подобно той, какой пользовался о. Амвросш, несмотря на то, что считался по болезни «на покое». Его «начальникъ» о. Анатолш съ благоговешемъ стоялъ передъ нимъ на коленяхъ и считалъ себя его ученикомъ. Теперь же отношеше къ о. iосифу во многомъ зависело отъ о. Анатолiя — начальника скита.

Тихш, смиренный, скромный о. iосифъ казался своимъ защитникамъ неспособнымъ самъ себя отстаивать. Въ его жизнеописаши указано, что еще при жизни старца Амвройя въ бытность его въ Шамордине «прошелъ слухъ» будто о. iосифа хотятъ выселить изъ хибарки о. Амвроая. Ему советовали поехать жаловаться старцу. Однако, о. iосифъ отнесся къ этимъ «слухамъ» безстрастно. Эти советы и были началомъ последующихъ интригъ противъ скитоначальника о. Анатолiя.

Когда же скончался о. Амвросш, эти защитники о. iосифа нашли способъ возстановить епархiальнаго архiерея противъ о. Анатолiя. Изъ за того же непонимашя природы старчества, еп. Виталш не могъ судить о духовности о. Анатолiя и испытывать къ нему уважеше подобно еп. Игнатiю Брянчанинову, беседовавшему съ нимъ объ умносердечной молитве. Онъ поверилъ клевете и отстранилъ о. Анатолiя отъ старчествовашя въ Шамордине и даже запретилъ ему въездъ въ обитель.

Батюшка о. Анатолш очень тяжело переживалъ это запрегцеше. Выедетъ, бывало, на большую дорогу до того места, откуда видна Шамординская обитель и велитъ кучеру остановиться, посмотрить въ ту сторону, слезы потекутъ изъ глазъ и велитъ ехать обратно. О. Анатолш преставился вскоре после о. Амвроая (1894).

Когда старца Анатолiя не стало, положеше его ближайшихъ учениковъ оказалось нелегкимъ. О. Варсонофш ушелъ въ затворъ. Въ течете десяти лѣтъ онъ занимался изучешемъ святоотеческой литературы и молитвой iисусовой. Въ это время его духовникомъ былъ о. Нектарш, который, также, какъ и онъ, въ свое время былъ духовнымъ сыномъ старца Анатолiя. Объ этомъ о. Нектарш свидетельствуете самъ въ жизнеописаши о. Амвроая (Москва. 1900. стр. 134). Между нимъ и о. Варсонофiемъ сохранилась близость до конца жизни.

Когда началась японская война о. Варсонофш былъ отправленъ на фронтъ въ качестве священника при лазарете имени преп. Серафима. Какъ довелось слышать, въ скиту опасались этого умнаго, образованнаго и способнаго быть властнымъ, человека. Другой ученикъ о. Анатолiя, о. Венедиктъ, изъ бела го духовенства, былъ назначенъ настоятелемъ Боровскаго монастыря.

Сохранилось въ «Прибавлеши къ Церковнымъ Ведомостямъ» «Письмо Оптинскаго iеромонаха Варсонофiя съ Дальняго Востока на имя преосвященнаго Вешамина, епископа Калужскаго»:

«Охраняемые Божественною благодаттю и покрываемые вашими святительскими молитвами и архипастырскимъ благословешемъ, все мы, пятеро калужскихъ iеромонаховъ, благополучно прибыли 1–го мая въ городъ Харбинъ, и ожидаемъ указанш о дальнѣйшемъ нашемъ назначеши изъ главной квартиры въ Ляояне.

«Въ Москве мы все явились къ г. Прокурору Московской Сунодальной конторы, и, получивши деньги на путевые расходы, а также и документы, выѣхали изъ Москвы 13 апрѣля. Каждому изъ насъ выданъ былъ ящикъ съ церковною утварью и облачешемъ — походныя церкви. Выдали также святые антиминсы, муро и освященный елей.

«Насъ разместили въ вагонѣ второго класса, и разрешили имѣть при себе ящики съ ризницами, ибо мы заявили, что признаемъ неудобнымъ помещать ихъ въ багаже.

«Въ пути нигде не останавливались, следуя такимъ образомъ безостановочно съ 13 апреля по 2 мая, — 19 сутокъ. Только пришлось переждать несколько часовъ при переправе чрезъ озеро Байкалъ — на пароходахъ. Тамъ мы встретили министра путей сообщешй, князя Хилкова, временно проживающаго въ Иркутске. 25 апреля нашъ поездъ повстречался съ другимъ, на которомъ отправляли въ Росйю пленныхъ японцевъ, въ числе 182 нижнихъ чиновъ и 18 офицеровъ. Видели ихъ мы только на ходу, въ окна вагоновъ. Почти одковременно следовалъ съ нами воинскш поездъ съ Сибирскими казаками. Намъ сказали, что за ними следуютъ Оренбургсюе и Уральсые казаки, въ числе 8 полковъ и 2–хъ конно–артиллершскихъ батарей (две дивизш). Донесся слухъ о первомъ нашемъ сраженш на реке Ялу.

«28 апреля прибыли въ Манчжурпо. На границе станщя, и называется также Манчжурiя. Здесь также встретили задержку, совершалась пересадка. Въ первый разъ мы увидели катайцевъ. Это все — рабочiе. Съ русскйми китайцы живутъ мирно, и руссие имъ нравятся. Отъ станцш Манчжурiя дорога, на всемъ протяжеши ея до города Харбина, 85 верстъ, уже охраняется войсками, — разъезжаютъ конные солдаты и казаки. Незадолго до насъ, изловили японцевъ, которые хотели взорвать туннель железной дороги у Хингана, во время хода поезда въ 40 вагоновъ съ войсками. Богъ спасъ, — взрывъ последовалъ после проследовашя поезда. ВсЬхъ ихъ судили военнымъ судомъ и повесили въ Ляояне. На станцш Манчжурiя обрадовала насъ весточка о удачномъ нападеши на японцевъ генерала Ренненкампфа съ двумя полками казаковъ, при чемъ японцы понесли страшныя потери (7 т.).

«Первый китайскш городъ на пути нашемъ былъ Хайларъ; но мы его не видели, ибо поездъ стоялъ часа два, не более, а до города было — 7 верстъ. Около него строится русскш городъ, — пока небольшое селеше. Все китайсктя власти остались въ городе, и до сихъ поръ тамъ живетъ губернаторъ (дзянь–дзюнь). Но войска все выведены внутрь Китая.

«Утешилъ насъ видъ русскихъ церквей на станщяхъ сибирской железной дороги. Кругомъ пустыня. Но вотъ — церковь, и вокругъ нея группируется несколько, десятка два–три, домиковъ. Это Русь святая въ маленькомъ виде. И светло и отрадно становится на душе. Въ Харбине, съ вокзала, мы все проехали въ здаше Краснаго Креста, где насъ прiютили и оказали радушный прiемъ. Разместили въ номерахъ и согласились давать рыбную и молочную пищу. Жизнь въ Харбине вообще не дорога. Рыбы въ изобилш, но только дорога. Русскш Харбинъ расширяется и его можно сравнить съ любымъ неболыпимъ уЬзднымъ городомъ. Есть въ немъ — три церкви, Деревянныя, служба совершается ежедневно».

Когда же, по окончаши войны, о. Варсонофш вернулся обратно въ Оптину Пустынь, о. iосифъ уже настолько состарился и ослабелъ, что управлять внешними делами скита былъ уже не въ состояши. Къ тому же, некоторые люди дѣлали злоупотреблешя, пользуясь его добротой и мягкостью, и на скиту оказались долги. Отъ Сунода была прислана ревизiя. Онъ подалъ на покой, зная, что того желаютъ епармальныя власти. А на его мѣсто скитоначальникомъ былъ назначенъ о. Варсонофш, возведенный въ санъ игумена.

Но какой мудростью должны были бы обладать духовныя чада о. iосифа, чтобы взглянуть на эту перемѣну безпристрастнымъ окомъ? Вѣдь о. iосифъ былъ столпомъ старчества, непосредственнымъ преемникомъ и ученикомъ о. Амвроая, продолжателемъ традищи великихъ старцевъ. А о. Варсонофш, поступившш уже послѣ кончины о. Амвроая, казался имъ человѣкомъ пришлымъ, чужимъ. Почувствовали себя обиженными за своего старца и Шамординсыя сестры, хотя о. iосифъ продолжалъ старчествовать и руководить ими. Въ Оптиной снова стало два старца… Понятно, что при создавшемся положеши у о. Варсонофiя со многими изъ старшей братти были лишь оффищальныя отношешя, какъ было съ о. Илюдоромъ, которому онъ далъ «на дорогу» горсть ледснцовъ въ день его смерти.

Междутёмъновый скитоначальникъ твердой и властной рукой возстановилъ порядокъ въ скиту: онъ внесъ въ его казну 60 тысячъ рублей личнаго своего капитала, уплатилъ долги, ремонтировалъ скитъ, обновилъ ризницу, устроилъ библютеку. Твердымъ своимъ прямолинейнымъ характеромъ, не допускавшимъ ни малѣйшей уступки духу времени, онъ со строгостью умѣлъ соединить и нѣжно–любовное отношеше къ скитской братти, былъ полонъ о нихъ заботъ. Онъ не сгЬснялся смирять, когда это требовалось. Но къ кающимся о. Варсонофш былъ милостивъ и говорилъ, что тѣхъ, кто не хочетъ спасаться по доброй волѣ, тЬхъ надо спасать силой и силу эту применять умѣлъ. И мнопе изъ числа братш, не говоря о тѣхъ, которые поступили уже во время его управлешя, были всец'Ьло подъ его влiяшемъ, испытавъ на себ'Ь всю пользу отъ его мудраго, благодатнаго руководства. Въ Шамордино куда поступали его духовыыя дочки, имъ приходилось смиряться передъ iосифовскими «дочками», которыя имѣли надъ ними старшинство.

Особенно много занимался о. Варсонофш съ интеллигентной молодежью, посещавшей Оптину Пустынь, и былъ единственнымъ старцемъ оптинскаго скитскаго братства. До сихъ поръ дѣло ограничивалось только натянутыми отношешями между Варсонофiевскими и iосифовскими учениками и ученицами. У коренныхъ оптинцевъ все же царилъ въ концѣ концовъ духъ смирешя, да и влiяше оптинскихъ духовниковъ о. о. Анатолiя (Потапова), Феодоая и Нектарiя, употреблявшихъ всЬ силы для поддержашя мира, дѣлало свое дЬло. Напримѣръ, когда о. Варсонофiй опасно заболѣлъ и послалъ къ о. iосифу просить благословешя на принятае схимы, въ этотъ моментъ въ келлш о. iосифа оказался его духовникъ о. Нектарш, который и настоялъ на томъ, чтобы это благословеше было дано.

Много было у о. Варсонофiя непрiятностей после кончины о. iосифа. Разныя лица предъявляли свои претензш, кто относительно своихъ процентныхъ бумагъ, кто — вещей, якобы оставленныхъ на хранеше у о. iосифа и т. п. Были и личныя обиды на о. Варсонофiя. Напр, въ скиту скончался о.

Даншлъ (Болотовъ), родной брать Шамординской игумеши Софш (Шамординсия сестры звали его «Дядюшкой»). Онъ много потрудился въ деле христаанской проповеди среди интеллигенцш. Съ целью проповеди его часто отпускали изъ монастыря въ мiръ. Передъ смертью онъ хотелъ принять схиму. Но о. Варсонофш указалъ ему несовместимость его апостольскаго подвига съ обетами схимы, требующими полнаго отречешя отъ мiра. Онъ спросилъ его согласенъ ли онъ отказаться отъ своей апостольской проповеди въ случае выздоровлешя. Подумавъ, о. Дашилъ отказался отъ схимы и такъ скончался простымъ iеромонахомъ. Родственники его не могли простить этого о. Варсонофпо.

Между темъ подземная работа врага рода человеческаго не ослабевала. Имъ подготовлялась катастрофа. Съ целью добиться упразднешя старчества и закрытая скита, новые монахи являлись изъ упадочнаго предъ–револющоннаго мiра. Имъ дела не было ни до о. Варсонофiя, ни до о.

iосифа. Имъ нужно было свергнуть существующую власть и захватить въ свои руки начальственныя должности.

Такими людьми оказались iеромонахъ Патрикш и монахъ Георгш. Они затеяли бунтъ, вещь доселе неслыханную въ Оптиной Пустыни. Конечно, это была лишь небольшая горсточка братай. (Въ Оптиной Пустыни до войны было 300 человекъ братай). Настоятель архимандритъ Ксенофонтъ, строгш монахъ, но несколько слабый въ управлеши, послалъ за скитоначальникомъ о. Варсонофiемъ, который сразу усмирилъ бунтъ, умиротворилъ братаю и настоялъ на удалеши изъ обители зачинщиковъ бунта. Последше не сложили оружтя и подали жалобу въСунодъ иодновременно доносъ на о. Ксенофонта, будто онъ неправильно ведетъ лесное хозяйство. Ихъ жалоба и доносъ нашли въСунодЬблагопрiятную почву. Уже давно находились люди недовольные о. Варсонофiемъ пока некая Марiя Михайловна Булгакъ, рожденная Бартенева, начальница Гродненской гимназш и крайне–правая политическая деятельница не произвела того взрыва, который былъ причиной отъезда о. Варсонофiя изъ Оптиной Пустыни.

Произошло это такъ. Сначала эта особа проявила обожаше къ о. Варсонофiю. Она обещала завещать скиту Оптиной Пустыни свой капиталъ въ сто тысячъ рублей (М. М. Булгакъ оставила свой капиталъ на содержаше и пропиташе своихъ двухъ собакь, о чемъ, какъ о курьезе, было написано въ газете «Новое Время»). Но на этомъ основаши она решила, что ей дозволено распоряжаться въ скиту. Произошелъ конфликта и Марiя Михайловна возненавидела о. Варсонофiя. Одно время она собиралась поступить въ Шамординскую обитель. Узнавъ объ этомъ, о. Варсонофш покачалъ головой и сказалъ: «Охъ! и набулгачитъ же тамъ Булгакъ!» Желая отомстить о. Варсонофiю, Булгакъ явилась въ политический петербургский салонъ графини Игнатьевой, где можно было встретить епископовъ членовъ Сунода, и выложила тамъ весь багажъ, привезенный изъ Оптиной клеветъ и сплетенъ. Проверять слухи поехала въ Оптину Пустынь сама гр. Игнатьева. Она сделала визитъ настоятелю о. Ксенофонту и заявила, что также сделаетъ визитъ и о. Варсонофiю, но какъ скитоначальнику, а не какъ къ старцу. О. Варсонофш попросилъ М. Н. Максимовичъ, супругу варшавскаго генералъ–губернатора, присутствовать при прiеме графини. Последняя почти безвыездно жила въ Оптиной Пустыни и была тихая и смиренная старушка. Она вела разговоръ съ графиней, а о. Варсонофш молчалъ. Вернувшись въ Петербургъ графиня доложила членамъ Сунода, посегцавгцимъ ея салонъ, что въ келье скитоначальника стояли цветы и что чай разливала дама.

Въ результате всехъ этихъ жал объ и слуховъ, Святейшш Синодъ назначилъ ревизпо. Для ведешя следсттая былъ назначенъ Епископъ Серафимъ Чичаговъ. Онъ прибылъ въ Оптину пустынь подъ 1–ое января 1911 г. и после всеногцнаго бдешя выступилъ для произнесешя проповеди. Онъ началъ съ того, что монахи бываютъ послушными и непослушными. Все ожидали, что речь коснется удаленныхъ за бунтарство монаховъ, ихъ своеволiя и непокорности. Но каково было всеобщее горестное изумлеше, когда онъ началъ громить и поносить о.о. настоятеля и скитоначальника, двухъ старцевъ, склонившихъ передъ нимъ свои убеленньгя головы и поддерживавшихъ его подъ руки. «Какой ты старецъ?» крикнулъ епископъ на о. Варсонофiя. Смиренный о. игуменъ ответилъ кротко: «Я не самовольно старчествую, Владыко, меня Синодъ назначилъ». Народъ, свидетель этого, покидалъ соборъ возмущенный и взволнованный.

На другой день епископъ Серафимъ собралъ братiю и поставилъ вопросъ о принятш обратно, удаленныхъ за бунтъ монаховъ. О. архим. Ксенофонтъ соглашался ихъ принять, «если покаятся». Но старецъ о. Варсонофш отнесся отрицательно, говоря, что онъ не верить въ ихъ покаяше. Но монастырская браття, видя, что обратный прiемъ этихъ бунтовщиковъ епископу желателенъ, стали давать со страху ответы уклончиво. Къ сожалешю, столпы оптинсюе, о.о. iеромонахи Анатолш, Нектарш и Феодосш отсутствовали… Смутьяны были не только приняты, но даже одинъ изъ нихъ былъ сдЬланъ казначеемъ.

После этого твердая и непоколебимая жизнь въ Оптиной Пустыни была нарушена. Старецъ о. Варсонофш былъ назначенъ настоятелемъ монастыря въ Голутвине. Мiрянамъ, жившимъ вокругъ обители, было предложено выехать и пребываше богомольцевъ было ограничено 10–ю днями. Былъ даже поднятъ вопросъ о закрытш скита и о прекращенш въ Оптиной Пустыни старчества. Къ счастью это не было исполнено. Отецъ Архим. Ксенофонтъ оправдался отъ обвиненш, но вскоре умеръ отъ пережитыхъ огорченш. Его заместителемъ сталъ о. Исаакш Второй. Скитоначальникомъ былъ назначенъ о. Феодосш, духовный сыпь старца Варсонофiя. Съ нимъ вместе старчествовали въ скиту о. Нектарш и бывшш келейникъ старца Амвроая, о. Анатолш (Потаповъ). Между тремя старцами царило братолюбiе и соглаае. Но отголосокъ смуты между братш не былъ изжить до конца существовашя Оптиной Пустыни.

О судьбе старца Варсонофiя, о возведеши его въ санъ архимандрита и назначеши въ заброшенный Голутвинскш монастырь, подробно разсказываетъ о. В. Шустинъ: «О. Варсонофш долженъ былъ покинуть скитъ… Я, какъ разъ къ этому времени прiехалъ въ Оптину. Батюшка встретилъ меня съ радостью, поведалъ мне о своихъ обстоятельствахъ, и разсказалъ, какъ, накануне, дьяволъ ополчился, не только на его имя, но и на его жизнь.

«Прiехалъ сюда одинъ офицеръ и сталъ требовать отъ меня записку въ томъ, что я согласенъ на его бракъ съ одной девушкой, очень религюзной, но мне незнакомой. Онъ хотелъ обманомъ жениться. Я категорически отказался дать такую записку. Даже надписать св. Евангелiе. Тогда тотъ началъ кричать на меня, наконецъ выхватилъ шашку изъ ноженъ и сталъ ею размахивать, наступая на меня, а я, говоритъ батюшка — скрестивъ руки, стою передъ нимъ. Онъ махалъ, махалъ, но никакъ не могъ меня задеть. Съ ругательствомъ, вложилъ шашку въ ножны и побежалъ, но въ безумш своемъ не могъ найти выходъ изъ скита. Встретивъ одного монаха, онъ велелъ вывести его изъ скита и проводить до гостиницы; тотъ сказалъ, что не имеетъ права выходить безъ благословешя старца. Тогда офицеръ выхватилъ револьверъ и заставилъ его идти съ нимъ. Конечно, я могъ бы возбудить дело противъ него, я знаю какого онъ полка, и могъ бы написать въ офицерскш судъ, но это не наше дело, это не монашеское дело, мы должны сказать: да будетъ воля Божтя.

Потомъ батюшка сказалъ: пойди въ келлiю отца Нектарiя и скажи, что я прислалъ тебя.

Въ день отъѣзда, батюшка служилъ въ скиту литурпю и затЬмъ прощался съ браттей у себя. Прогцаше было трогательное, почти всЬмъ онъ кланялся въ ноги, а нѣкоторымъ поклонившись не хотѣлъ и вставать. Много было слезъ. Въ три часа, совершилъ напутственный молебенъ и отправился на вокзалъ: вещей у него было — одинъ маленькш ручной саквояжикъ. Погода была отчаянная, поднялась страшная вьюга съ мокрымъ снѣгомъ. Прямымъ путемъ на вокзалъ нельзя было ѣхать, т. к. рѣка Жиздра разлилась. Съ большой опасностью, перебрались мы черезъ рѣку. Съ батюшкой до вокзала провожать на маленькомъ паромѣ по'Ьхалъ его духовникъ и о. Нектарш. Я ѣхалъ вмѣстѣ съ духовникомъ батюшки, о. Феодоаемъ. Онъ былъ пораженъ смирешемъ отца Варсонофiя, и всю дорогу умилялся. ѣхали мы до вокзала, вмѣсто обычнаго часа, три съ половиною часа. Дорогою батюшка совсЬмъ окоченѣлъ. Благодареше Богу, что по'Ьздъ опоздалъ и батюшка могъ согрѣться чаемъ. Билеты по распоряжешю батюшки были взяты третьяго класса. Но при пересадкЬ, я уговорился съ оберъ кондукторомъ и не далъ батюшкѣ войти въ третш классъ, и вмѣсгЬ съ двумя келейниками поместились мы въ купэ 2–го класса. Дорогой батюшка почти не спалъ, но при этомъ почти не говорилъ ничего. По пргЬздЬ въ Москву, батюшка направился на подворье, въ которомъ жилъ епископъ Анастасш (Впослѣдствш Митрополитъ, Первоiерархъ Русской Зарубежной Церкви). При встрѣчѣ съ епископомъ, батюшка поклонился ему въ ноги. Въ этомъ подворьѣ, батюшка прожилъ шесть–семъ дней, пока епископъ не возвелъ его въ санъ архимандрита.

Я жилъ въ Москвѣ у своихъ родныхъ, и каждый день приходилъ къ батюшкѣ. Вмѣстѣ съ нимъ и келейниками мы обошли и приложились ко всЬмъ святынямъ города Москвы. Однажды, возвращаясь отъ часовеньки св. Пантелеймона, батюшка шелъ впереди, а я сзади. Вдругъ меня останавливаетъ одна незнакомая барышня, очень хорошо одЬтая, и спрашиваетъ, не отецъ ли это Варсонофш. Я сказалъ, да; она была удивлена, какъ батшка могъ очутиться въ Москвѣ. Я, въ краткихъ словахъ, разсказалъ ей, как это случилось. Она забежала впередъ и приняла отъ него благословеше и затЬмъ проводила до квартиры. Тутъ, возлѣ воротъ батюшка велѣлъ ей подождать, самъ же вошелъ въ столовую, выбралъ лучшш апельсинъ и велѣлъ мнѣ отнести барышнѣ, но прежде спросилъ меня: «Кто эта барышня»? Я отвѣтилъ, что не знаю. Но батюшка сказалъ: — ты долженъ это знать, отнеси апельсинъ и проводи ее домой. Я вышелъ изъ воротъ, передалъ апельсинъ, и желаше батюшки. Она меня спросила, гдѣ я живу.

Ну, сказала она, это и мне по дороге. Сели мы въ одинъ трамвай, онъ довезъ меня до моего места, а она поехала дальше. При прогцанш дала мне номеръ телефона, и просила сообщить ей, когда батюшку будутъ возводить въ санъ архимандрита. Я обещалъ ей все это сделать, и въ точности исполнилъ. Она была въ церкви и просила меня передать батюшке фрукты. На следую гцш день, батюшка поехалъ на новое место служешя въ городъ Коломну, въ Голутвинъ монастырь.

Когда подъезжали къ Коломне, то изъ оконъ вагона былъ виденъ монастырь. И батюшка, смотря на монастырь, перекрестившись, сказалъ: вотъ здесь мое место упокоешя, мне не долго осталось жить, т. к. приходится нести последшя испыташя. Исполняется последняя заповедь блаженства: «Блажены вы есте, егда поносятъ вамъ и изженутъ и рекутъ всякъ золъ глаголъ на вы лжуще Мене ради». При этихъ словахъ что то острое кольнуло въ сердце, и стало тяжело; но батюшка смотрелъ бодро. На вокзале были уже монастырсия лошади. Насъ встретилъ экономъ монастыря съ золотымъ наперстнымъ крестомъ. Онъ селъ съ батюшкой, а я въ следуюгцш тарантасъ съ батюшкинымъ келейникомъ. Еще было далеко до монастыря, какъ тамъ уже начали перезванивать во все колокола. Батюшка сразу пошелъ въ церковь. Тутъ собралась вся братая. После молебна, батюшка приветствовалъ всехъ и пошелъ осматривать помещеше. При осмотре онъ везде нашелъ упущешя, и даже разореше. Гостиница была не устроена. «Что же мне делать», говоритъ батюшка, «где же я помещу прiезжающихъ богомольцевъ?» И вотъ онъ велелъ мне и келейникамъ ехать въ городъ и купить кроватей, матерiала для матрацовъ и подушекъ, и сшить ихъ. Денегъ, говоритъ батюшка, у меня нетъ, но найдутся добрые люди, поезжайте. И вотъ — дивное дело. Мне, человеку въ студенческой форме, даютъ и кровати и матерiалъ безъ всякаго разговора, съ полной готовностью, и безъ копейки денегъ. Правда, былъ со мной келейникъ батюшкинъ, но его и меня никто не зналъ. По презде въ монастырь, я принялся шить матрацы и набивать ихъ волосомъ и работалъ целый день. Такъ какъ гостиница была неустроена, то я помещался въ квартире батюшки. Батюшка самъ былъ вместо будильника: въ 12 1/2 ч. ночи онъ приходилъ, и будилъ меня и заставлялъ вместе съ келейникомъ читать полунощницу и монашесия правила. Это продолжалось часа два. Потомъ я опять ложился. Но въ 5 1/2 часовъ батюшка опять меня будилъ, чтобы я собирался съ нимъ вместе къ ранней обедне. Такъ продолжалось около недели. Въ первое время было очень много работы и я исполнялъ роль келейника, убиралъ комнаты, проветривалъ. Болышя реформы произвелъ батюшка и во внутреннемъ строеши монастыря. Установилъ обязательное посещеше церковныхъ службъ, и самъ являлся примеромъ. Раньше, и въ трапезную не все ходили, а iеромонахи и не заглядывали. Имели при келлiяхъ свои кухни. Экономъ, такъ имелъ повара. Батюшка запретилъ готовить что либо на дому, и должны были все есть общую пищу и въ определенное время. Когда батюшка пришелъ по звонку въ трапезную все простые монахи удивились, что онъ такъ близокъ къ нимъ. Пища была невозможная. Щи были изъ прелой капусты и рыбы съ запахомъ. Экономъ не пришелъ въ трапезную, но батюшка послалъ за нимъ послушника и заставилъ его есть обедъ изъ техъ продуктовъ, которые тотъ покупалъ. Экономъ отворачивался, а батюшка его уличалъ. Недаромъ экономъ носилъ шелковыя рясы, и въ его комнате можно было увидеть золотыхъ рыбокъ. «Какъ можно, говорилъ батюшка, давать такую пищу, такую заразу»… Сразу весь духъ монастыря переменился. Батюшка позаботился объ одежде и пише монаховъ, и монахи, увидя такое отеческое отношеше настоятеля, не чуждались его, но приходили съ любовпо и доверiемъ открывали ему свои души; а онъ началъ ихъ врачевать Былъ тамъ одинъ алкоголикъ iеродiаконъ; благодаря любви и старашямъ батюшки, онъ умеръ, какъ великш христтанинъ. Батюшка своимъ смирешемъ его возродилъ. И вообще черезъ два месяца монастырь сталъ неузнаваемъ. Много рабочихъ изъ Коломенскаго завода стали приходить къ батюшке искать утЬшешя. Собирались открыть при монастыре школу обучать детей рабочихъ хриспанской жизни. Но не суждено было этому осуществиться. Меня одолевали все разныя болезни.

Въ начале 1913 года прiехалъ я въ Голутвинъ съ больнымъ горломъ.

Батюшка посмотрелъ на меня и говоритъ: жениться тебе надо и пройдутъ все твои болезни. Я посмотрелъ на него удивленно. Я совсемъ не думалъ о женитьбе. Есть у тебя невеста? спросилъ онъ. «Нетъ, Батюшка». «Ну, такъ вотъ я тебе посватаю одну девушку, чудную. Она въ монастырь собирается. Ты виделъ ее, должно быть. Она такъ смиренно въ темномъ платочке ходить. Нужно, чтобы она въ мiру жила и воспитывала благочестивыхъ и честныхъ людей… Нравится ли она тебе? ведь ты съ ней виделся въ Москве.

— «Да, батюшка, она мне въ Москве понравилась, а здесь я ее не узналъ !» — «Подвигомъ постнымъ она себя изнурила. И вотъ я решилъ такъ: завтра утромъ, за ранней обедней, я буду молиться о васъ передъ жертвенникомъ, и — что Господь мне откроетъ. Если угодно Ему мое желаше, то я призову ее на клиросъ, и поговорю съ ней относительно тебя и ея самой, а пока ничего не буду говорить» … Такое решеше батюшки меня ошеломило, и я взволнованный ушелъ къ себе въ гостиницу, намереваясь на следуюгцш день сходить къ ранней обедне. Велелъ гостинику разбудить меня вовремя. Когда стали благовестить, тотъ постучалъ ко мне. Я вскочилъ, скорее началъ одеваться… И что–же? Мнѣ казалось, что я оделся тотчасъ же, и пошелъ въ церковь. Подхожу къ церковнымъ дверямъ, а тЬ заперты. Спрашиваю перваго монаха, почему церковь заперта. Потому, говорить, что служба отошла. А который часъ сейчасъ? Одиннадцать часовъ! Какъ? я сейчасъ только одЬвался къ ранней объднъ! Я чуть съ ума не сошелъ, потерялъ чувство времени, и тотчасъ же побѣжалъ къ батюшкѣ. Я могъ входить къ нему во всякое время. Келейникъ впустилъ меня и сказалъ, что батюшка сейчасъ отдыхаетъ, но скоро выйдетъ. Я сЬлъ вь прiемной и волнуюсь, не знаю какъ. Спустя минуть двадцать вышелъ батюшка. Помолился, благословилъ меня и посадилъ рядомъ. Я съ испугомъ говорю батюшкѣ, что потерялъ чувство времени. Уснулъ–ли я, потерялъ ли я сознаше, никакъ понять не могъ. А батюшка и говорить: «такъ и должно быть, въ такихъ вегцахъ, любопытствовать нельзя», и началъ мнѣ разсказывать про Серафима Саровскаго. Я волнуюсь, хочу узнать результатъ, бесЬдовалъ ли онъ съ этой дѣвушкой, а онъ испытующе посмотритъ на меня, и продолжаетъ говорить про Серафима Саровскаго. «Пришелъ къ преп. Серафиму одинъ молодой человѣкъ, и проситъ благословешя у преподобнаго на бракъ съ дѣвушкой, которая осталась въ деревнѣ… А преподобный Серафимъ говорить: твоя невѣста здЬсь въ монастырѣ, ты ее встретишь при входЬ въ гостиницу. Тотъ былъ удивленъ, и говорить, что ее здЬсь нѣтъ. — Твоя невѣста сделалась невѣстой Христовой, а ты женишься на другой. Придя въ гостиницу, онъ, действительно, встретился съ одной дѣвушкой, которая пристально на него посмотрѣла. Войдя въ комнату, онъ нашелъ на столѣ письмо, гдѣ сообщали, что невѣста его нервно заболѣла и умерла. Онъ побежал ъ къ преп. Серафиму и со слезами повѣдалъ свое горе. И батюшка устроилъ новый бракъ. — Вотъ какъ воля Божiя исполняется. Теперь я скажу относительно тебя: какъ я говорилъ, я молился передъ жертвенникомъ, и послѣ об'Ьдни позвалъ А. С. на клиросъ. Я охарактеризовалъ ей тебя, сказалъ, что я ручаюсь за тебя и хочу васъ обоихъ познакомить ближе. Она и слышать не хочетъ о замужествѣ, я ее долго убеждал ъ и предупреждал^ что въ монастырѣ она погибнетъ. Тогда она смирилась и сказала: Ваша воля, батюшка, вы знаете лучше. Я ей назначилъ часъ свидашя въ прiемный часъ, въ три часа, такъ же и тебъ заповѣдаю придти въ три часа».

Пошелъ я къ себъ въ гостиницу, и, при входЬ, столкнулся съ А. С. Она сразу вся покраснѣла, наклонила голову и прошла мимо меня; и сейчасъ же вспомнились мнѣ слова батюшки, какъ бы отъ преп. Серафима: «а, при входЬ въ гостиницу, ты встретишь свою невѣсту». — И вотъ оно такъ сбывалось. И для чего она, думаю я, пошла въ гостиницу (ибо она жила въ поселкахъ близъ монастыря). Оказалось, что, какъ разъ, и ея братъ со своей невестой пргЬхалъ просить у батюшки благословешя.

Въ три часа, я пошелъ въ батюшкину прiемную. Народу собралось тамъ довольно много. Я сЬлъ подальше, въ уголокъ. Пришла и будущая моя невеста съ братомъ, и сели далеко отъ меня. Посредине стояла женщина съ юношей летъ 17–ти. Съ большой печалью на лице, она ожидала батюшку. Наконецъ, батюшка показался въ дверяхъ. Прежде всего, какъ онъ имелъ обыкновеше делать, подошелъ къ образу, помолился, а потомъ сталъ всехъ обходить и благословлять. Благословилъ меня, по очереди, и пошелъ дальше. Тутъ, женщина, которая стояла посреди комнаты, бросилась къ батюшке со словами: «батюшка помолитесь! Измучилась я со своимъ сыномъ, излечила на него все состояше, а онъ все остается глухо–немымъ, и такъ сделалось съ нимъ съ 12–ти летъ». Батюшка благословилъ, посмотрелъ на него и говоритъ: «Согрешилъ онъ однимъ великимъ грехомъ, и ему покаяться и говеть нужно, и снова онъ будетъ слышать и говорить». Мать даже огорчилась тутъ за сына, — какъ, ведь онъ примерный мальчикъ, могъ ли онъ согрешить въ 12 летъ! Батюшка обратился къ юноше и спросилъ: «ты помнишь, что ты сделалъ?» Тотъ, въ недоумеши, качалъ головой. «Да ведь онъ, батюшка, не слышитъ», говоритъ мать. «Да, тебя не слышитъ, а меня слышитъ». Тогда батюшка наклонился и шепнулъ ему что то на ухо, и у него широко раскрылись глаза, — онъвспомнилъ.Черезъ неделю юноша былъ здоровъ.

После разговора съ женщиной, батюшка подошелъ ко мне, взялъ меня за руку и повелъ, подошелъ къ моей невесте, взялъ ее другой рукой и повелъ обоихъ въ исповедальню. Она очень стеснялась, а онъ ее подбадривалъ. Братъ ея глазамъ своимъ не верилъ. (Онъ зналъ, что она безповоротно собралась въ монастырь). Поставилъ насъ батюшка передъ аналоемъ, соединилъ наши руки, покрылъ эпитрахилью своей, и сталъ про себя молиться. Потомъ онъ обернулся къ намъ и сказалъ: «вотъ вамъ мое желаше, познакомьтесь поближе, и если вы другъ другу подойдете, то Богъ да благословить вашъ бракъ»; и затемъ, обратившись къ моей невесте сказалъ: «а тебе заповедаю, каждый день въ 5 часовъ приходить къ В. В. и угощать его чаемъ. И вы открывайте души свои другъ другу». Потомъ онъ насъ отпустилъ, призвалъ ея брата, который въ этотъ же день уезжалъ обратно въ Москву.

День, въ который совершился этотъ сговоръ, былъ для меня замечателенъ. Это былъ день смерти моей родной матери 1 февраля. Ровно за годъ до этого, я былъ въ Оптиной и сказалъ батюшке, что сегодня день смерти моей матери. Онъ всталъ тогда передъ образомъ и началъ молиться. Потомъ, повернувшись ко мне, говорить: «смотри, какъ она киваетъ головой, и какъ благодарить за то, что ея сыпь не забылъ ея, а вспомнилъ и помолился. Ты видишъ ея радость?» «Батюшка, я ничего не вижу», — а батюшка смотрить на образъ, и будто разговариваеть. Такъ воть, прошелъ годъ после этого туть было и благословеше матери.

Въ продолжеше нЬсколькихъ дней Ан. Серг. приходила ко мне въ 5 ч. Беседуя другъ съ другомъ, мы срослись душой. Беседа продолжалась до 10 ч. вечера и я ее провожалъ домой. Каждый день мы сообщали батюшке о своей беседе, а онъ мне говорить: «какъ у меня душа радуется, что такъ случилось. Но надо все таки тебе познакомиться съ ея родителями. Тамъ будетъ скоро свадьба у брата Ан. Серг., пускай они пришлютъ тебе приглашеше». Потомъ батюшка велелъ отвези ее въ Москву, и, после свадьбы брата, съездить вместе съ нею къ преподобному Серию въ Троице–Серпевскую лавру. Батюшка очень почиталъ преподобнаго Серия 1 земная жизнь о. Варсонофiя закончилась въ обители, основанной Преподобнымъ).

Я исполнилъ батюшкино желаше, отвезъ свою невесту въ Москву, и по пол учеши приглашешя прiехалъ на свадьбу… После этого я каждую неделю сталъ ездить изъ Петербурга въ Москву. Наша помолвка была объявлена.

Мы побывали, съ невестой, въ Троице–Серпевской лавре. И тутъ, во время молебна, такъ близко чувствовалось присутствiе живого преп. Серпя, что меня охватила жуть. То же самое особое единеше. Не даромъ батюшка направилъ насъ сюда. Настроеше было мое радостное. Вдругъ, получаю телеграмму въ Петербургъ, что батюшка очень серьезно заболелъ. Я тотчасъ же бросилъ дела, выехалъ въ Голутвинъ. Батюшка былъ плохъ. Онъ лежалъ на кровати; при моемъ приходе селъ, и меня посадилъ рядомъ съ собой, обнявъ рукой. Съ болыпимъ интересомъ онъ началъ меня разспрашивать о приготовлешяхъ къ свадьбе. «А были ли у преподобнаго Серпя?» Да, батюшка, были, и я ощущалъ трепетъ. «Ну, теперь, значить, все благословено, и вотъ черезъ три дня, на Благовещеше, пускай будетъ у васъ обручеше, а на красной горке свадьба, въ Петербурге. А после свадьбы первый визитъ ко мне». Тутъ онъ задумался, видимо чувствуя скорое приближеше смерти… И началъ говорить о благодати старчества… «Старцевъ называютъ прозорливцами, указывая темъ, что они могутъ видеть будущее: да, великая благодать дается старчеству, — этодаръ разсуждешя.Это есть наивеличайшш даръ, даваемый Богомъ человеку. У нихъ, кроме физическихъ очей, имеются еще очи духовныя, передъ которыми открывается душа человеческая. Прежде чемъ человекъ подумаетъ, прежде чемъ возникла у него мысль, они видятъ ее духовными очами, даже видятъ причину возникновешя такой мысли. И отъ нихъ не сокрыто ничего. Ты живешь въ Петербургъ, и думаешь, что я не вижу тебя. Когда я захочу, я увижу все, что ты дѣлаешь и думаешь… Когда у тебя будутъ дѣти, учи ихъ музыкЬ. Но, конечно, настоящей музыкЬ, ангельской, а не танцамъ и пѣснямъ. Музыка способствуетъ развитпо воспрiятiя духовной жизни. Душа утончается. Она начинаетъ понимать и духовную музыку. Вотъ у насъ въ церкви читаютъ шестопсалмiе, и люди часто выходятъ, на это время, изъ церкви. А вѣдь не понимаютъ и не чувствуютъ они, что шестопсалмiе есть духовная симфошя, жизнь души, которая захватываете всю душу, и даете ей высочайшее наслаждеше. Не понимаютъ люди этого. Сердце ихъ каменно. Но музыка помогаете почувствовать всю красоту шестопсалмiя». Туте батюшка опять задумался. «И вотъ какъ я радъ, что пристроилъ тебя. Да поможете вамъ Господь и да укрѣпитъ васъ. Болѣзнь моя мѣшаете мнѣ очень»… Я видѣлъ, что батюшка очень усталъ, пожелалъ ему здоровья, и попросилъ благословешя на отеѣздъ.

Я не зналъ, что онъ такъ близокъ къ смерти, и думалъ, что онъ еще поправится, а его черезъ шесть дней не стало. Только я успѣлъ, послѣ обручешя, вернуться въ Петербургъ, какъ поѣхалъ обратно на похороны батюшки. Все наше свадебное радостное настроеше разстроилось. Стоялъ батюшка въ храмѣ восемь дней. Онъ заповѣдалъ, пока не появится запахъ тлѣшя не хоронить его. Отпѣвалъ его еп. Анастасш, который поклонился передъ гробомъ въ землю и заплакалъ, что земля лишилась мудраго наставника. Вмѣстѣ съ епископомъ плакалъ и весь храмъ. Послѣ отпѣвашя, батюшку повезли на похороны въ Оптину Пустынь. Желаше батюшки исполнилось. Прахъ его упокоился въ Оптиной Пустынь. Я проводилъ батюшку только до Москвы; мнѣ надо было держать экзаменъ, и я отправился въ Петербургъ. На красной горкѣ, по завѣгцашю батюшки, состоялась наша свадьба. По случаю траура о батюшкѣ никакихъ танцевъ не было и въ тоте же день, вечеромъ, я съ женой отправились въ Оптину, на могилу батюшки, отдать ему первый свадебный визите.

ПргЬхавъ въ Оптину, мы отслужили панихиду, поплакали, погоревали, и спрашиваемъ служившаго iеромонаха: кто теперь старчествуетъ? «О. Нектарш», отвѣтилъ тотъ. Туте то я и понялъ, почему о. Варсонофш, покидая ските, послалъ меня къ о. Нектарiю: чтобы я съ нимъ познакомился поближе; — онъ уже заранѣе указалъ мнѣ, кто долженъ мною руководить послѣ его смерти».

На этомъ заканчиваются записки о. Василiя, касаюицеся Старца Варсонофiя. Духовная связь ихъ продолжалась и продолжается, какъ мы увидимъ ниже.

Итакъ, угасъ великш старецъ И упокоился въ своей любимой Оптиной пустыни. Когда–то, восхищаясь Оптиной, онъ писалъ:

…Наслгьдiе вгьковъ темный боръ

По сторонамъ ея раскинулся дремучш;

Въ немъ тишина, безмалвт просторъ,

Свобода полная для чувствъ святыхъ и думъ;

Лишь слышенъ тамъ порой деревъевъ шумъ,

Когда вершины ихъ колеблетъ вгьтръ летучш.

Яснгьй здгьсъ небеса и чище ихъ лазуръ …

Мiрской яремъ нося,и скорбный совершая

Средъ мрака и стремнинъ тернистый жизни путъ,

Сподобился я видгьтъ отблескъ рая.

X X X

Исчезнетъ безъ слгьда твоя печалъ,

И ты увидишь,полный изумленья,

Мной страны аяющую даль,

Страны живыхъ, страны обгьтованья …