Религиозный мыслитель, историограф античной философии, публицист, общественный деятель. Брат Евгения Трубецкого, другого выдающегося философа, отец евразийца и лингвиста Николая Трубецкого, друг Владимира Соловьева (тот умер на руках Трубецкого). Дружил также с Гарнаком, уважая его как историка, но осуждая его либеральный протестантизм. В молодости как почти все его поколение увлекался позитивизмом и кантианством, которое преодолел при чтении славянофилов, Шеллинга, западных мистиков. Впоследствии стал «христианином, уверенным в своем православии». Трубецкой, идя вслед за Соловьевым, пытался создать современную православную философию. Один из немногих русских философов сделавших академическую карьеру (он же критиковал современную ему русскую мысль за отсутствие школы). Был ректором Московского Университета, одним из редакторов журнала «Вопросы философии и психологии». Его вспоминают как искреннего общественного деятеля. Трубецкой был членом земского движения, защитником свободы печати, совести, университетской автономии. В философских семинарах Трубецкого принимали участие многие студенты, ставшие впоследствии богословами и священниками, в частности: П. А. Флоренский, В. Ф. Эрн, В. П. Свенцицкий. После смерти философа семинар был преобразован в «Студенческое научное общество памяти кн. С. Н. Трубецкого».

Вернадский вспоминал о Сергее Трубецком: «Глубоко мистически настроенный Трубецкой был не только строгим ученым, но в своем философском идеализме был строго критическим мыслителем. Смело и безбоязненно подходил он к самым крайним положениям философского скепсиса и этим путем оживлял и очищал основы своего философского познания. Это соединение глубокого мистицизма и проникнутой им веры, критического — почти скептического — идеализма и строго научного мышления представляют ту удивительную загадку, какую дает жизнь этого замечательного русского человека».

Брат Трубецкого, Евгений, говорил после его смерти: «Он принадлежал к числу тех, которые учат не только словом, но жизнью и самою своею смертью. Он, проповедник бессмертия*, учил, что смысл жизни раскрывается за гробом, что этот смысл заключается в тех ценностях, которые переживают личность и будут существовать, когда наши кости истлеют. И действительно, за его гробом этот смысл раскрылся многим. Я говорю многим, но не всем, потому что современники поняли его односторонне. На венках, которые были во множестве возложены на его могилу, мы читали преимущественно одну надпись: "Борцу за свободу". И точно, он был таковым. Эта борьба надломила его силы: она-то и причинила ему тот недуг, который свел его в могилу. Поэтому ошибка была не в том, о чем говорили эти надписи, а в том, о чем они умалчивали. Современники ценили общественного деятеля; философ, учитель жизни остался для большинства из них неразгаданным и непонятым. А между тем в его философии заключалась душа его общественной деятельности; она поднимала его на борьбу и окрыляла его слово. Смысл свободы для него был в том же, в чем он видел смысл жизни. И как ни парадоксальным вам это может показаться, он был борцом за свободу, потому что был учителем бессмертия».

Как уже говорилось, Сергей Трубецкой был одним из тех, кто вывел мысль Православия из многовекового молчания. Основой его умозрения был Логос — Смысл мира. Логос, которой открылся мысли древних философов и Которого Церковь знает как своего Жениха. Он — Начало мира, разумное, благое и любящее, при Понтийском Пилате распятое за ны. Он шел вслед раннехристианским апологетам и Святым Отцам, учившим, что философия для эллинов была детоводителем ко Христу, как для евреев — Ветхий Завет (в этом, кстати, Трубецкого можно назвать представителем неопатристического синтеза). Этому посвящены его «Метафизика Древней Греции» (чуть ли не до сих пор основная русская монография о досократиках) и особенно его главная работа «Учение о Логосе в его истории». В этих работах, помимо их обстоятельности, проработанности и глубины, примечателен метод. Трубецкой, исследуя историю философии, постоянно имеет в виду ее религиозный контекст. Безусловно, он стал бы превосходным религиоведом, если бы захотел. Свою систему Трубецкой назвал «конкретным идеализмом» (ср. у Флоренского — «конкретная метафизика», у Марселя — «конкретная философия»). Суть в том, чтобы опираться на сущее, а не на абстракцию — на вечное актуальное бытие — Бога, дающего сущему его бытие. Трубецкой много времени уделяет проблеме сознания в свете общего и личного (интересно соединяя проблематику древней и новой философии). Одни свели сознание к моментам психического потока изолированного от других сознаний, другие утопили сознание в Абсолютном Духе. Трубецкой, идя в колее представлений русской философии, считает, что конечное сознание, не теряя своей свободы и индивидуальности, находит общение и объективность в соборном сознании, основанном на вечном сознании Логоса.

О нем:

Трубецкой Е. «Свобода и бессмертие»

Мень в «Библиологическом словаре»

П. Гайденко «Конкретный идеализм» С. Н. Трубецкого

Зеньковский «Князья Трубецкие»

Мень «Сергей и Евгений Трубецкие»

Лосский «Князья Трубецкие»

Левицкий «Ближайшие последователи Владимира Соловьева»

Луис Шейн «С. Н. и Е. Н. Трубецкие»

Демидова «Ненасилие в России: почему не получилось в 1905?»

Лекция Петра Рябова

Лекция Василенко (аудио и текст)

Выдающийся ученый, литературовед, общественный деятель. Один из последних, кого можно было назвать «совестью нации». Его вклад в изучение древнерусской литературы трудно переоценить. Родился в петербургской интеллигентной семье. Был знаком со многими значимыми интеллектуалами и артистами (в частности с Бахтиным). С семью студентами питерских вузов Лихачев организовал «Космическую Академию наук», провозгласив принцип «веселой науки» — озорной, парадоксальной, облеченной в шутливые, смеховые формы. Это был своеобразный бунт против формировавшегося в стране тоталитаризма. За доклад о старой русской орфографии, «попранной и искаженной врагом Церкви Христовой и народа российского» осужден на пять лет. На Соловках Лихачев творит из своей жизни почти чудо — доказывает как можно не просто достойно, но и продуктивно вести себя в адских условиях (такой же пример он будет подавать и в большой тюрьме СССР, вплоть до его развала). Он взял на себя миссию собрать беспризорных подростков в Детколонию, которую было приказано именовать Трудколонией (фактически спас от смерти несколько сотен детей). Проводит исследования блатной культуры (полевые исследования!). Например, «Картежные игры уголовников», «Черты первобытного примитивизма воровской речи». Закрепив свое положение перед лагерным начальством, Лихачев помогает многим зэкам, частно просто спасет от смерти (и опять же, той же тактики он будет придерживаться и потом — пользуясь положением академика). Таким же трудоспособным и смелым он будет оставаться и в годы ленинградской блокады. После освобождения, работает в разных культурных учреждениях, пока не попадает в Отдел древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР. С Пушкинским Домом будет связана вся его дальнейшая жизнь. Вес Лихачева в истории науки неоспоримо огромен. Но в годы советской власти было важней нечто другое. Вот как об этом пишет о. Георгий Чистяков: «Раз есть Лихачев, значит, возможна нормальная беспартийная наука, свободная от идеологического пресса, изучающая не советскую литературу или победное шествие советской власти и вредоносность буржуазной идеологии, а просто древнерусскую культуру. Наука объективная, основанная не на предвзятых идеологемах (причем не только на марксистских!), а на серьезном знании материала и уважении к факту. Твердо знали, что она возможна, если он сидит за письменным столом у себя в Пушкинском Доме, русская культура, современная, но уходящая корнями в прошлое, открытая всему миру и открывающая себя всему человечеству. Знали и то, что возможна пламенная любовь к Родине без национализма, национальной гордыни, бряцания оружием и ненависти к Западу. Осторожный и крайне деликатный, он становился резким и бесстрашным, когда надо было защитить — все равно храм от разрушения или человека от преследований. Лихачев широко пользовался тем, что рано стал академиком — публиковался, издавал свои и “проталкивал” чужие книги, добивался издания неиздававшихся (почти запрещенных) авторов, выступал по телевидению, радио, давал интервью и т. д. Без его подвижнического труда в 50–80-е гг. сегодня Россия была бы совсем другой. Без его книг и всей его деятельности, скорее всего, не состоялось бы то обращение России к православной вере, которое возможно сегодня. […] Дмитрий Сергеевич показывал, что и в этих чудовищных условиях можно оставаться честным, заниматься настоящей наукой и принадлежать не к советской, а к русской культуре и интеллигенции. Лихачев прививал читателю, который никогда не переступил бы порог храма и никогда бы не взял Евангелие в руки, ибо был приучен к тому, что в Бога веруют только сумасшедшие или фанатики, любовь к древнерусской книге, к иконе, к славянскому языку, к чистоте жития наших святых и подвижников, известных и неизвестных. Учил прислушиваться к тому, как бились сердца этих святых, и в результате подводил к Евангелию. Размышляя над теми портретами людей Древней Руси, которые выходили из-под пера Дмитрия Сергеевича, читатель его книг неминуемо задавался вопросом, а что делало этих людей такими. И получал ответ — вера христианская. Лихачев редко прямо говорит о Боге, но, показывая многогранность и, главное, глубину литературы Древней Руси, намечает для своего читателя верную дорогу к Нему. Его читатель не станет озлобленным и нетерпимым, замкнувшимся в своем понимании веры фанатиком, но будет непременно человеком открытым и чувствующим Божие присутствие в мире и среди людей, ибо не верность той или иной системе, а именно личную веру пробуждает он своими книгами».

Русский религиозный философ. Подчеркивал значение иррационального в бытии и познании, иррациональное, по Вышеславцеву, не противостоит разуму, но фундирует его (оно — Абсолют — основа всего). Активно привлекал идеи Фрейда и Юнга (истолковывая в православном духе) в своей борьбе против нормативной рационалистической этики. Критиковал индустриальную культуру (как в капиталистической, так и в социалистической форме). Все эти темы суммируются в теме иррациональной свободы человека, стремящегося к Богу.

О нем:

Зеньковский «Метафизика на основе трансцендентализма. Вышеславцев»
Лосский «Новейший период развития русской философии»
Левицкий «В. П. Вышеславцев»
Аркадий Небольсин «Б. П. Вышеславцев»

Супруга выдающегося пастыря и богослова Александра Шмемана

Будущий епископ Александр родился в Петербурге. Внук знаменитого путешественника Петра Петровича Семенова-Тян-Шанского. Учился на юридическом факультете Петербургского университета, который окончил в 1914 г. Увлекался науками и искусством, любил рисовать. Участвовал в Первой мировой войне в составе лейб-гвардии Егерского полка. В начале 20-х гг. эмигрировал в Финляндию, а с 1925 г. поселился во Франции. В 1941 г. был рукоположен в священный сан. В 1942 г. окончил Парижский Свято-Сергиевский богословский институт. В 1957 г. утвержден на должность настоятеля Знаменской церкви в Париже, где и настоятельствовал до самой кончины. В середине 1966 г. пострижен в монашество. В сентябре 1971 г. — хиротонисан в сан архиерея и избран на Зилонскую кафедру (Константинопольский Патриархат). Участвовал в экуменическом движении, отдал много сил в сфере духовного воспитания молодежи. Скончался 16 мая 1979 г. в Париже. Похоронен на кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа в усыпальнице Свято-Успенской церкви.

В миру Иван Матвеевич Снычев. Епископ Русской Церкви; с 20 июля 1990 митрополит Ленинградский (впоследствии — Санкт-Петербургский) и Ладожский, постоянный член Священного Синода, мыслитель, богослов и историк.