Непонятно, когда и как он загорелся вдруг, но только с приближением гостей фонарь на кронштейне уже бросал по сторонам желтоватый отсырелый свет, также на площадку крыльца с домашней дерюжкой для вытирания ног. Связка ключей сигнально, на весь дом, прозвенела в руке у Юлии. Тотчас за вторым порогом оказалась неожиданно просторная прихожая с гардеробными нишами в стенах. Никто не вышел встретить хозяйку. Чуть дальше массивная, цельного дуба лестница в два широких марша уводила куда-то наверх... И вообще с первого же шага посетитель испытывал зрительное раздражение от неуловимых конструктивных несуразностей, как бы опечаток при пробежке корректурного листа. Трудно было свыкнуться, например, что довольно вместительный круглый холл для небольших приемов так легко вписался в столь ограниченную, судя по наружному периметру, площадь нижнего этажа. Поистине, мелькнуло у Сорокина в уме, тот захудалый домик с двойным дном заслуживал упоминания в ряду мировых архитектурных парадоксов.

Свое одобрительное восклицанье, в ответ на удивленный взгляд хозяйки, Сорокин объяснил профессиональным чутьем на хорошую придумку, неожиданный, логарифмирующий действительность сюжетный поворот, так как, доппингуя мышление, помогает без скуки дожить жизнь, досмотреть фильм, дочитать книгу, страницу. В ответ Юлия предложила гостю передохнуть минуточку у нее наверху после дорожных треволнений, и режиссер понял ее приглашенье как законное стремление показом своей обновки изнутри посгладить первое неблагоприятное впечатленье.

— Если нет возражений, разумеется... — прибавила она, предоставляя ему право отказа. — Потом мы могли бы с окрепшими силами дочитать нашу страницу до последней строки.

— Есть опасения, что дело затянется за полночь? — почему-то обеспокоился режиссер.

— О, все будет зависеть от вас одного, Женя... — с неподвижным лицом посмеялась хозяйка.

Когда же речь коснулась самой истории приобретения, проницательный гость высказал догадку, что в обширных карманах покойного Джузеппе среди прочей драгоценной завали легко могла оказаться и эта, с деревянным чертогом посреди, скромная латифундия — ввиду близости золотоносных песков, например. Юлия сразу отвергла наследственное происхождение усадьбы, существовавшей не долее двух месяцев.

— Все кругом и что вам еще предстоит увидеть впереди возникло из ничего в самом конце зимы. Никто, кроме нас с вами, еще не поднимался по этой лестнице, не сидел в этих креслах... Все до последнего гвоздя сделано здесь по моему плану, хотя и не мною... — Она задумчиво посмотрела куда то в лысеющий лоб улыбавшегося режиссера. — У вас такой светлый целеустремленный вид, Женя, словно вы разгадали секрет мироздания. Не томитесь, похвастайтесь!

— Вы угадали!.. Перед нами не иначе как подарок довольно могущественного жениха, судя по давешней колдовской коляске. Внешняя бедность строения — чистая маскировка припрятанных где-то в подполье сундуков с сокровищами: смарагды, яхонты, хризобериллы... — Одобрительный кивок Юлии подтвердил его близость к действительности. — Но, примите мои сочувствия, вряд ли он правильный реальный мужчина в цвете сил. Наше, освобожденное от суеверий социалистическое сознанье может примириться с ним разве только в образе пожилого, многоступенчатого дракона с полудюжиной голов. Представляю небезопасный труд любви целоваться поочередно с каждой... да если еще это ненасытный сладострастник! Но представляю себе умилительное зрелище супружеской кровати и в ней семь подушек подряд... Скажите, у вас тоже асбестовая? — В заключение импровизатор деловым тоном осведомился у хозяйки, прибывает ли к ней любовник, по старинке, через каминный дымоход или из спальни имеется прямая штольня в пекло, и притворно поискал глазами, нет ли секретного лифта в стенке поблизости.

— Браво, браво, Сорокин... — улыбнулась Юлия и два разка хлопнула в ладоши. — Это вы с ходу придумали или взяли напрокат из сценария о своей пресловутой Аленушке?

Режиссеру оставалось лишь развести руками, признавая тем самым свое бесспорное пораженье в первом туре.

Теперь уже безобидно подразнивая друг друга, они поднялись по ковровой лестничной дорожке. Вкруг чуть меньшего верхнего холла располагались царственные в смысле старомодной роскоши апартаменты для влиятельной особы, даже монарха средней руки, пребывающего в изгнании. Продолжая свою импровизацию, Сорокин комично покаялся, что ни за что не поселился бы в столь уединенной резиденции, как нарочно приспособленной для всякой феодальной чертовни, но Юлия никак не поддержала его на сей раз. Меж тем помещение и в самом деле изобиловало множеством непонятных закоулков, помимо всяких тайничков с несомненными ловушками в виде подстерегающих зеркал. Так, на переходе во вторую половину здания, как бы в острастку шутника, неторопливая гуляющая пара, даже одетая под Юлию и ее спутника, если только не они сами, пересекла им дорогу и скрылась в полуосвещенной галерее, — так ловко был рассчитан многозеркальный обман, что пришлось чуть попятиться, уступая им дорогу. Сорокин тогда ничем не выдал своей озабоченности, тем более что по заграничным луна-паркам знаком был и не с такими еще фокусами, все же в лицо ему дохнувшая жуть не то что поколебала в нем привычное реалистическое умонастроение, но заставила серьезней относиться к окружающей обстановке. И сперва ему не очень понравилось, что во всех комнатах отсутствовали окна в полном несоответствии с фасадом, а потом показалась нежилой самая атмосфера их, хотя для достоверности, видимо, два запачканных мелом кия лежали вперекрест на бильярдном столе с отыгранными шарами в лузах, а на жакобовском пузатом шифоньере — скрипка, издавшая кастрюльный звук от щелчка, а на девственно-несмятой постели в спальне валялись дамские чулки и только что с ног сброшенные туфельки на ковре рядом.

Сооружение было слишком громадно, причудливо и торжественно, чтобы не задержаться возле на минутку.

— Ну, тут спальня у меня... — придерживая занавес входной арки, как бы мимоходом обмолвилась Юлия и не помешала заглянуть в необязательный, казалось бы, для показа уголок своей резиденции.

Только крайнее душевное смятенье чувств, слепота самозабвенья вынуждали ее предстать перед консультантом в такой наготе. Утопая в ковре, он совершил, однако, беглый осмотр. Гнездышко грез и неги, как с налету обозначил его режиссер, мало соответствовало своему целевому назначенью. Помимо излишеств отделки и меблировки, какое-то раздражающее буквально в каждой мелочи противоречие логике и очевидности приводило глаз в замешательство. Как и внизу, общая площадь помещений заметно превышала наружные параметры захудалой дачки, а обнаруженный за прозрачной перегородкой бассейн семейной вместительности и с мраморными тритонами по борту никак не вписывался рассудком во второй этаж ветхого деревянного строенья. Но дольше всего и с почтительного расстоянья, диктуемого чрезмерной откровенностью объекта, Сорокин изучал приподнятое ступеньками в сумеречной глубине, под сенью ниспадающих драпировок, двуспальное сооруженье, достаточное для нескольких любовных пар. Старомодное убранство вовсе не вязалось с обликом Юлии, но лишь на склоне лет, наконец-то приступая к съемкам фильма о внучке великого Джузеппе, уже с актрисой помоложе в главной роли, Сорокин разгадал подоплеку нелепого и, видимо, от наслоения многократных поправок, довольно смешного старанья молодой женщины приукрасить свое брачное, вернее — тронное ложе к тому сверхисторическому акту, что в скорости должен был свершиться тут в стерильной тишине, неведомо для мира.

К тому времени шаткость в коленях от полета на механической метле окончательно прошла, а концентрированная нелепость поистине царственных чудес снижала их на уровень забавного надувательства, если же сюда прибавить необычную терпимость Юлии к некоторым его вольностям, доказательство ее безвыходного положенья, то все вместе и вдохновляло режиссера на довольно легкомысленное балагурство.

— Бедняжке уже доводилось ночевать на этом парадном эшафоте? — и, видно, по праву ревнивого паладина еще раз на всякий случай осведомился даже насчет личности ее партнера, кто же он в действительности — ифрит из багдадской бутылки, кощей местного значения или огнедышащий дракон, наконец.

Блуждающая улыбка Юлии служила косвенным указаньем, как близка к истине его догадка. Правда, не виднелось кругом ни жаропрочной мебели чугунного литья, ни асбестовых подушек, зато обнаруженный в углу потайной лифт мог служить здесь лишь для прямого спуска в лабиринты преисподней. И лишь когда расшалившийся шутник приравнял к паяльной лампе поцелуи того чешуйчатого господина с зеленым хвостом, гримаска неудовольствия прозмеилась в губах хозяйки.

— Ваше счастье, что ангел, а не дракон... — сказала Юлия. — Иначе мог бы сделать вам нехорошо.

Похоже, искра блеснула на скрещенье их взглядов.

— Приберегите для ваших милашек эту карамель, — вразумительно, чтоб не оставалось сомнений, сказала Юлия и жестом пригласила продолжить начатую работу.

И снова, как ни добивался, даже с угрозой немедленно уехать, будто ему ничего не стоило привести ее в исполнение, Юлия смотрела на режиссера загадочным усмехающимся взором знаменитой луврской дамы, которую, кстати, и увидел четверть часа спустя. Изучающее ожиданье читалось в глазах хозяйки, и можно было подумать — выверяла его высшие способности, чтобы плачевно не обмануться вновь. Вдруг, показалось Сорокину, он разгадал истинный смысл приглашения в поездку — как призыв переступить последний разделявший их порожек, в некотором смысле прямое понуждение к действиям, неизбежным в столь располагающей обстановке. Чрезвычайная магия приключения поблекла, схлынула, обратилась в свою комическую противоположность, ибо технически сверхскоростное перемещение могло в равной мере объясняться и современным уровнем заграничного автомобилестроения, и невыясненными пока свойствами пространства, подлежащими открытию потомков, так что и совершаемый Юлией акт получал естественную в ее возрасте, единственно-правдоподобную разгадку. Он выражал степень трагического отчаянья, крайнего женского одиночества, если больше некому было предложить себя, тогда как при желании из той смешной, связавшей их навеки, детской тайны легко перекидывался мостик к достаточно легкомысленной дружбе, откуда всего шаг до завершающей дело интимности. Конечно, для предполагаемой цели нечего было мчаться сломя голову к черту на рога, нашелся бы и поближе уголок, но подобно тому как зверь по наступлению сроков забивается в тайную нору — сгинуть там, так и самолюбиво-целомудренные натуры ищут себе безлюдную глушь предаться там неистовствам постыдной надобности. Сорокин был из числа щепетильных мужчин, нуждающихся для любви в сопроводительной романтике, как раз подоспевшей к загадочной поездке, и на мгновенье ему даже причудилась римская матрона древности, позвавшая раба в свое святилище с бассейном на строго ограниченный срок, и, как ни глупо было отказываться от соблазнительной победы, он в силу все еще не изжитого комплекса плебейской неполноценности только и ждал теперь повода с холодком отстраниться от предложенной чести. Видимо, она прочла его дерзкие мысли.

— Наверно, это моя вина, Сорокин... — заметив как он непроизвольным жестом примерки погладил ореховое приножье кровати, сказала тогда Юлия, — что я позволила вам слишком привыкнуть ко мне, и, деликатно говоря, приходят на ум разные игривые комбинации.

И хотя весь эпизод был обусловлен близостью молодой женщины и подземной уединенной обстановкой, доводившей его до мускульного ощущения любовника при наложении ладони на трепещущую округлость, сжатие которой таит восторг безграничного обладания, он смешался, словно уличили в покушении на внучку великого Джузеппе.

— Что случилось? Что у вас на уме, Сорокин? — Юлия так пристально посмотрела ему в лицо, что он опустил глаза.

Впрочем, его несколько примирило с Юлией, что, прежде чем перейти к делу, она провела его в смежную, с фламандскими гобеленами на стенах, гостиную, где на низком столике с креслами vis-a-vis их поджидал совсем горячий, как можно было на ощупь удостовериться, кофейный прибор в окружении заманчивых лакомств, как тоже поспешил удостовериться Сорокин, самой разнообразной вкусовой палитры. Бутылка любимого ликера посреди венчала натюрморт. Чашки были налиты, оставалось руку протянуть. Непонятно было, кто и когда успел накрыть предлагаемое угощенье, — как в заправских дворцах, Юлия держалась правила без нужды не надоедать гостям лицезрением пусть даже бесшумной челяди.

Сорокин не преминул справиться, сколько же за домом числится прислуги, но та уклонилась от прямого ответа.

— Вы же знаете, как теперь хлопотливо стало с ними.

— Кому-то надо же пыль вытирать!

— Здесь все автоматизировано, — непонятно пояснила Юлия. — Дому придано постоянное обслуживанье. Кроме того, здесь у меня не бывает пыли

— Значит, сегодня ни души кругом? — не заметив последнего замечания, удивился режиссер такой предусмотрительности хозяйки на нынешнюю ночь

— И всегда тоже.

— Но молодой женщине нельзя долго оставаться одной... — совсем другое имея в виду, заметил Сорокин. — Вам не страшно?

— Кого, чего именно? — с приглядкой любознательности покосилась та в его сторону, мельком сославшись на полную безопасность своей усадьбы от воровских вторжений. — Может, я затем и позвала вас, чтобы не быть одной?

Итак, все склонялось в сторону его ужасной догадки. Он поежился, готовясь к отпору:

— Туманно... поясните.

— Хорошо... но только советую подкрепиться сперва перед ожидающим вас испытаньем. Съешьте же еще что-нибудь, я знаю, как вы любите сладости... — явно без намеренья съязвить сказала она и, мельком приподняв крышку кофейника, чтобы самой удостовериться в чем-то, глубоко вдохнула распространившийся запах напитка. — Вон ту возьмите еще завитушку с песочным хохолком, она так жалостно смотрит на вас!

Прямо перед ним на стене, в раме потускневшей позолоты, немолодая нарядная дама читала письмо, и Сорокин, сразу и безошибочно по блеску ее пышной зеленоватого атласа робе и интерьеру признавший кисть Терборха, не преминул распространиться о его видном месте среди малых голландцев вообще. К сожалению, все время лектора отвлекала от темы торчавшая на столе старинная серебряная плетенка с пирожными. То были сплошь и на всякий вкус сладостные творения и скорее по рефлекторной тяге детства, нежели из потребности как-нибудь отбиться от соблазна, режиссер двумя перстами взял верхнее нечто невыносимо-воздушное, загадочное, легкомысленное в стиле рококо и небрежным жестом, как бы из нежеланья обидеть хозяйку, отложил его на блюдечко по соседству. Затем лектор обогатил свою аудиторию сведениями о роли голландских живописцев в средневековье с намеком на Брейгеля Старшего во главе и, помнится, еще чем-то, как вдруг кондитерский шедевр как-то сам собой проскользнул в режиссера, приглушив возникшее было недоуменье: каким образом изделия подобной свежести могли оказаться на необитаемой, в сущности, вилле… но в конце концов не удивляемся же мы волшебным обстоятельствам снов! Пальцы были совсем не липкие, как он тотчас убедился с отчаянием и без особой уверенности, что не облизал ли он их по гадкой детской привычке. Подчиняясь той же подсознательной потребности, он нацелился на смежное с сахарной корочкой поверх сливок, из осторожности покосившись на хозяйку, но та сосредоточенно красила губы перед зеркалом в ладошке, так что удалось по второму заходу утолить самое жгучее из воспоминаний детства.

Осмотревшись еще раз, Юлия опустила в сумку свою золоченую игрушку.

— Не брезгуйте же любимым лакомством... или боитесь утратить спортивную форму? — улыбнулась она, придвигая всю корзину соблазнов, и пощурилась слегка, хотя близорукостью не страдала. — Когда-то, при исключительной худобе, вы обладали незаурядным аппетитом на всякие кондитерские изделия.

— Право же, я наелся на неделю, — сопротивлялся Сорокин.

— Ничего, эти воздушные лакомства можно есть сколько влезет: от них не толстеют!

С видом научного исследования, на деле же из-за разыгравшейся как назло ребячьей жадности, режиссер Сорокин смахнул и ту, что на него глядела, и четверку соседних, чтобы не обижались, после залил ликерцем для всеобщего их там внутри примирения, — словом, перепробовал подряд стоявшие перед ним всякие пирожки, пети-фуры, цукатистые фрикадельки жгуче-пряного вкуса, иное по второму разу для более углубленного проникновенья в их таинственный кулинарный спектр, — ел и, странно, все еще оставалось место. Вглухую скрестив руки на груди, Юлия сострадательно, по частям, разглядывала резвящегося гостя, с пристальнейшим интересом наблюдая, как тот жует ее кондитерские шедевры, глотает в особенности.

— Чрезвычайно вкусно, пани Юлия, явление величайшего артистизма... — с набитым ртом и тоном знатока бормотал Сорокин, причем высказал догадку, что подобные изделия по своей принадлежности к разряду небесных блаженств, помимо райского табльдота, имеются разве только в закрытых распределителях высшего ранга, никогда не поступая в общегородскую торговую сеть. И с помощью волшебно-зеленоватого на просвет, почему-то почти не хмельного вина уплотнял ранее поглощенное, все пытался уговаривать себя: остановись, безумный Сорокин, царственная пациентка терпеливо ждет твоего диагноза. Уймись же, несчастный обжора, хватит тебе...

И все же, несмотря на полученный отпор, мысли его настолько разыгрались в прежнем направлении любовной фамильярности, как будто дама уже принадлежала ему, что намерение сопротивляться ей в случае ожидаемой атаки внезапно уступало место самой неприличной ревности.

— Ну, признавайтесь же, каков он?.. Груб, ревнив, ненасытен или, напротив, немощен, неопрятен, наконец? — добавил он и стал перечислять предполагаемые интимные качества змия, живописно поясняя некоторые из них.

— Врач должен вникнуть в симптомы заболеванья, — с появившимся вдруг противно-сахариновым привкусом на губах и глядя в сторону, почти обиженно сказал Сорокин. — Что именно беспокоит вас?.. Вернее, уж вам-то чем плохо в жизни?

— Я выбилась из колеи, — с заминкой, видимо, впервые попыталась сформулировать она. — Все началось с пустяковой игры, но запуталась потом. Я открыла, что можно желать беспредельно. Но нельзя без стен. Когда же стены падают и не на что опереться, это и есть смерть. Иногда кажется, что меня вынесли из жизни, но я все оглядываюсь назад. Я ищу меры, в чем она? Мне просто нужна рука, чтоб вывела меня назад оттуда.

Надо полагать, некоторую туманность описания самодеятельной доктрины отнес за счет нормальной, независимо от возраста, девической стыдливости.

— В общем-то обычное состояние наших современников — бытовая неустроенность, социальное беспокойство, страх за будущее... Но хотелось бы чуточку точнее, — входя в роль, морщился Сорокин. — К тому же, вероятно, постоянная мигрень, раздражительность, изнурительная бессонница, так? Ввиду того, что высшая мудрость в естественной простоте, а мы здесь с вами как бы сообщники в чем-то, мне и хотелось бы с вашего согласия говорить напрямки...

— Внимательно слушаю вас, Сорокин, — сказала пациентка, доверчиво поддавшись вперед.

Он раздумчиво огладил подбородок себе, как если бы там помещалась качественная борода.

— Еще не встречал вас в таком меланхолическом ключе, Юлия, отсюда моя смелость, — приступил он солидно и понял по тембру, что, в общем, у него получается. — В отличие от нас, проживающих там, внизу, вы знакомы с горем разве только в пределах детских разочарований, и высшее страдание ваше была зубная боль. Сколько я помню вас, вы никогда не нуждались в людях на земле, кроме как для поклоненья и услуг, но всякий раз потом сохраняли на кончиках пальцев гадливое ощущенье чего-то холодного, волглого, сального и липкого от вынужденного прикасанья к ним, правда ведь? А может, это жизнь постучалась к вам, что наступают предельные сроки? Требуются иногда ужасные лекарства, вроде паденья с горы, удар ножа от любовника, молния в темя, — от чего иногда к действию пробуждается душа. Нельзя, дорогая, слишком долго противиться велениям природы, она сердится под конец и может лишить тех естественных превращений, которые только и дают примирение в конце. Влезайте же в упряжку, поддайтесь благодатному данайскому дождю, выходите замуж, дорогая, не дожидаясь какого-нибудь сталелитейного монарха... И не подумайте, что сам напрашиваюсь в кандидаты: я подержанный, желчный, неудачно женатый человек, безвольный к тому же, потому что и ради вас был бы не в силах покинуть ее в беде!

Соображения свои, куда вложил весь опыт детства, Сорокин высказал не только с чувством, но и с явным удовольствием, однако ни жилка не дрогнула в лице Юлии.

— Так вы думаете, Сорокин, что требуется всего лишь обыкновенный дождик, как говорится, на иссохшую девичью ниву? — медлительно переспросила она. — И вы уверены, что ваш анализ построен на высказанных мною предпосылках? С вами никогда не бывает скучно... У дедушки был знакомый фельдшер, после одной семейной травмы он у всех подозревал дизентерию, но тому по крайней мере требовалось больше материала для заключения...

— Я не хотел вас обидеть, — сказал режиссер с пылающими ушами.

— Не сгорайте дотла, Сорокин, — чуть свысока кивнула Юлия, — вы еще понадобитесь. Верю, что старый друг просто хотел помочь мне чем богат... Не его вина, что не в ударе. Зато сам того не подозревая, подарил мне сейчас веселое оружие против, нового врага моего... по руке пришлось!

Стало неудобно спросить — против кого и какое. Поднявшись вслед за хозяйкой, Сорокин рассеянным взглядом скользнул по гобеленам вокруг в поиске, на чем отыграться. Прямо перед ним происходила битва четырехсотлетней давности, самый ее эпилог. Линялыми шерстями вышитый рыцарь с поднятым забралом наблюдал из-под дерева на холме, как чужой эскадрон с ходу врубается в каре железных латников, сомкнувшихся перед обреченным господином. Обострившаяся память позволила мосфильмовскому эрудиту отличить Франциска от Карла.

— Позвольте, где-то я уже видел это... — пользуясь случаем поправить свои дела в глазах Юлии пробормотал режиссер. — Ведь это, по-моему, при Павии?

— Кажется, при Павии, да... — с непонятным раздражением откликнулась та. — Но давайте же продолжим нашу работу!..

Лифт находился сразу же по выходе из гостиной, за толстой портьерой направо. Кабина была глухая, падение скоростное, беззвучное, совсем краткое, — все же мимолетное сомнение в прочности инженерных сооружений, применительно к такой глуши, успело вызвать тоскливую сосущую пустоту в режиссерском желудке. Несколько успокаивало разве только соображение, что и доставившая их сюда чертова колесница, наверно, сработана той же рукой.

Подземные владения Юлии оказались значительно обширней только что покинутых. По сторонам служебного коридора, где они шли, угадывалась сложная сеть подсобных помещений, подсвеченные цветными лампами мерцали контрольные пульты, кладовые неизвестного назначения и с намертво замкнутыми дверями; нигде не прослушивались, однако, ни гудящие провода, ни шум парового отопления, ни просочившаяся сверху капель. Задолго до вереницы удивлений, поджидавших Сорокина впереди, единственно по масштабу хозяйства и добротности его исполнения следовало заключить, что никаких капиталов покойного Джузеппе вместе с фамильными возможностями заграничной родни не хватило бы осуществить виденное естественным земным усилием.

— Осторожно, держитесь за поручни теперь, — сказала хозяйка за спиной.

Предостережение выглядело не излишним. Едва раздвинулась панель в стене, неистовый свет ворвался в сумерки подземелья, шатнул, почудилось — мог бы запросто и с ног сбить. По всему они находились теперь на обзорном балконе перед поистине пиранезиевским пространством с потолком, пропадающим в голубоватой дымке из-за множества скрестившихся лучей. После невольного головокружения освоившийся глаз начинал различать соразмерную циклопическому объему по диагонали зрелища, дворцовой роскоши и широты лестницу с фигурами муз на площадках — нагих, танцующих, крылатых, всяких. Не сразу удавалось понять: почему так мучительно было глядеть на это варварское нагроможденье общеизвестных архитектурных стилей кое-где со столь вопиющим нарушением строительной логики, как оно там держалось? Конечно, никто не смог бы запомнить отделочные подробности или хотя бы, по отсутствию целеустремленного единства, перечислить элементы архитектурного замысла. Но самый размах творения подавлял в зародыше возникавшее было ироническое чувство к невежеству заказчика и множил почтение к силам, громоздившим шлифованный мрамор, колонны и глыбы вперемежку с отливками бронзы и сверкающим хрусталем. Казалось, все кругом было рассчитано на вечность, и все же тоскливое ощущенье непрочности рождалось от пребыванья здесь... Пожалуй, единственно возможное служебное назначение света в таком количестве заключалось в том, чтоб не было страшно одному.

— Что может бедный режиссер сказать пани Юлии? Очень, очень мило у вас тут, — через силу произнес Сорокин и в манере придирчивого ценителя прибавил исключительно на пробу, что на ее месте обошелся бы без старомодных золоченых розеток в кессонах сводчатого потолка, без античных квадриг, что мчались по окружности лазурно-мозаичного фриза. — Дорогая, излишества дадут кому-то право обвинить вас в нехватке элементарного вкуса, правда?

К его великому облегчению, Юлия забыла про обиду. В самой поспешности ее согласия сквозила скопившаяся тревога. Значит, и сама опасалась того же, забрызганные известью висячие подмостки кое где, вряд ли уместные по характеру производства, несколько сглаживали впечатление очевидной недоделкой работ, простительной при такой масштабности.

Оказалось, никто сюда не заглядывал пока, кроме Сорокина.

— Наконец мне ничего не стоили эти излишества, как и удалить их не составит труда... — почти благодарно объяснила Юлия. — Мне-то хотелось создать у посетителя торжественно-фанфарное настроение перед вступленьем... ну, в святилище, так сказать! У нас сегодня трудно требовать, чтобы снимали обувь при входе в храм, пусть по крайней мере потрудятся пешком: дальше у меня лифта нет. Я потому и сделала лестницу подлинней, хотя сама не ходила по ней ни разу, а пользуюсь своей собственной, маленькой, винтовой.

— Позвольте, я как-то не заметил снаружи входного вестибюля перед лестницей? — стал припоминать Сорокин.

— Я и не довела ее пока до самого верха, — глядя куда-то в сторону сказала хозяйка. — Еще не решила — нужно ли, где именно и, главное, зачем?

Винтовая по соседству, достаточно удобная, чтобы не ударяться друг о дружку, вывела обоих на главную площадку внизу. Два исполинских полированных Геракла, явно позаимствованных с Эрмитажного подъезда, только иной расцветки, размером покрупней, поддерживали на выгнутых спинах антаблемент входной арки, тоже, несмотря на маскировочные ухищрения, слишком памятной глазу по московскому метро. Теперь уже не оставалось сомнений в авторстве Юлии. Вопиющие погрешности ее представлений о гармонии и красоте да еще с учетом прежних впечатлений позволили Сорокину проникнуть в скрытую под царственным достоинством самую ее изнанку, — вот также из-под стершейся позолоты проступает местами истинный металл изделия. Беглое сравнение своих возможностей с достижениями хозяйки позволили режиссеру воротить совсем было утраченное сознание собственных преимуществ. И так как добровольное проживание мало-мальски мыслящего существа в описанных условиях пусть даже без подземной сырости исключалось, то проницательному уму оставалось предложить здесь потайное хранилище каких-то, загадочным путем приобретенных Юлией чрезвычайных ценностей.

— Вот мое подполье, Сорокин, — сказала она. — Пожалуйста, думайте вслух. Мне важно любое, самое мимолетное ваше соображенье.

Кстати, пока шли, всюду заставали они полностью включенное освещенье в такой степени расточительства, что в умеренности воспитанный консультант еле удерживался от стыдного плебейского соблазна справиться у владелицы, на какую примерно сумму выгорает электричества за месяц. Ротонда под высоким куполом и обозримыми прорезями на уровне глаз, в особенности залитая светом вообще, напоминала сторожевой форпост на выходе в какую-то дремучую неизвестность.

Последовала кратковременная остановка, как если бы спутница Сорокина сомневалась, стоит ли ради болезненной и все равно неутолимой прихоти посвящать кого-либо, к тому же впервые, в более чем интимную тайну.

— Итак, приступим к нашей работе... — решилась она вдруг, жестом приглашая Сорокина к двудольной двери, которая тотчас бесшумно раздвинулась перед ним, причем тот уже собрался было иронически похвалить тривиальное чудо загранично-коммунальной техники, успешно введенное в социалистический обиход, но шутки у него не получилось.

Сразу за порогом, без промежуточной площадки, взору открывалось веявшее сырым холодком и, как бывает над пропастями, до головокружения неохватное пространство, освоение его грозило если не гибелью, то повреждением рассудка. Непроизвольным рывком самозащиты Сорокин выставил руки вперед, так что Юлия сочла нужным удержать под локоть своего консультанта, хоть падать, в сущности, было некуда. Ибо от самого их подножья единственно парадная здесь во всю длину крытая ковровой дорожкой и с бесчисленным, казалось, количеством ступенек лестница сводила напрямки в уменьшенную расстояньем как бы оркестровую впадину, откуда радиально разбегались, надо полагать, подлежащие осмотру галереи. Там внизу, в лабиринте их, значит, и таилось нечто срочно нуждавшееся в ученой экспертизе. Странный, как бы клубящийся сумрак, на котором два исполинских силуэта повторяли движения вошедших, переполнял это поистине пиранезиевского размаха каменно-сводчатое помещенье, и, несмотря на гроздья слепительных лампионов по обе стороны каждого лестничного марша, стены кругом, равно как и ощутимой мощности перекрытия, высоко над головой едва проступали в потемках. Не поддаваясь обывательским настроеньям, режиссер даже попытался было прикинуть на глазок приблизительный объем земляной выемки и сметную стоимость сооруженья в целом, но уместнее было вспомнить о времени, потраченном на придумку подобного сюжета. Тут Сорокин на пробу кашлянул погромче, и гулкий многоразовый отголосок подтвердил ему реальную масштабность почти несомненного наважденья. Однако ему, как и всякому престижному критику, требовалось во имя личного достоинства отыскать какой-либо изъян даже в явном шедевре, Сорокин сразу нашел его.

— Представляю себе, как этот космический, с вашего позволения, ангар будет выглядеть в окончательном виде, когда вельможная пани превратит его в свой, так сказать, чудесный уголок... — неподкупным тоном знатока высказал он свое мнение по затронутому вопросу.

Он еще не догадывался тогда, что только наличием маленьких несовершенств, вроде следов от цементной опалубки на ближней стене или одного, на третьем марше, светильника вдвое тусклее прочих, доказывается рукотворность великих творений, — в чем и состояла, кстати, вполне сознательная уловка мастера.

— О, мудрейший Сорокин, — печально сказала Юлия, — когда можно все, полезно немножко гасить свои желания, чтоб не заблудиться в них... — и туманно посулила, что он и сам скоро убедится, как опасно бывает завязнуть в них. — Но продолжим нашу прогулку?

Чтобы не ронять мужское достоинство в глазах дамы, Сорокин старался не замечать участившихся странностей чуть сбоку, за спиной у себя, так, например, оттого ли, что ступеньки лестницы сами как бы струились под ноги, сокращая время спуска в ту кратероподобную яму, и под конец кинорежиссер был бы не прочь и продлить немножко приятнейшее для организма и, видимо, обычное у призраков скольжение над тамошними безднами, как вдруг оказалось, уже приехали. Если через арочный, незавершенного вида пролом в стене заглянуть внутрь, взору открывалось смежное, тоже черновое покамест помещение со множеством массивных, в разбегающейся перспективе поставленных колонн, отдаленно напомнивших эрудиту сходную, но масштабом поскромнее, базилику святого Петра в Риме. Нигде не удавалось усмотреть ни конца им, ни потолка над ними, дальше все тонуло в тусклом сумраке подземелья. Откуда-то из-за спины и чуть сверху длинный луч выстилал как бы световую дорожку в глубь воистину странного, манящего в себя пространства, при созерцании коего от зеркальной, во все стороны повторности кружилась голова. Налицо был выдающийся феномен нашей суровой, сверхреалистической действительности, так что Сорокину было вдвойне щекотно и лестно, что ему в качестве эрудита и старого друга семьи доверилась первая экспертиза очередной мировой загадки, для чего, вероятно, в экстренном порядке и доставили его сюда.

— Что же, большая наука и раньше не смущалась перед лицом даже обожествляемых стихий, позже с успехом примененных для трамвайной тяги и в лампочке Ильича, — не переступая порога, приступил к исполнению обязанностей Сорокин. — Но поясните же, в чем источник затруднений?

— Перед вами будущая, пока рабочая территория для размещения еще не осуществленных коллекций, половину которых вы смотрели уже, — отвечала хозяйка. — С некоторого времени я располагаю почти безграничным средством для создания всего на свете... в пределах имеющихся образцов, почему-то. Но, как видите, пустоты здесь оказалось в тысячу раз больше, чем уже заполненной... Вдруг испугалась, что не хватит меня самой для ее заполнения! И тогда получится нехорошо, как если бы в потемках долго всматриваться в собственное лицо, вы не пробовали? — обмолвилась она невзначай.

— Естественно, всякие излишества ведут к отравлению... Владея стольким, зачем вам больше? — рассудительно указал Сорокин, и, хотя давно избавился от нищеты, какая-то незаживляемая обида детства вдохновила его на внезапную и многословную колкость насчет болезненной склонности богатых к накоплению избытков, в такой оскорбительной степени превышающих совместный пожизненный доход их челяди, что революциям приходится лечить ее прижиганием приобретательского инстинкта; даже в словах запутался под конец.

Намек на фамильные, по вине деда случившиеся горести вызвал ответную такую же реплику со стороны Юлии, аж подурнела на полминутки.

— Хотя бы до поры не завидуйте увиденному... Это помешает вам поставить правильный диагноз и уронит в моих глазах, — не повышая голоса и как бы наотмашь сказала Юлия. — И не будьте злопамятны... Разве не правда, что вы не голодали у нас? Вдобавок, мне казалось, вы достаточно повзрослели с тех пор, чтобы не держаться доктрины, вся философия которой о Добре и Зле умещается в узком диапазоне кнута и похлебки. Я понимаю, как трудно постичь устоявшийся механизм сорокавековой цивилизации, но надо же стараться, дорогой, чтоб не отстать от века... грядущего, подразумевается!

— Мне нужно было подчеркнуть, — виновато стал оправдываться режиссер, — что отныне большая собственность бесповоротно скомпрометирована историей и уже сегодня владение ею, сопряженное с риском нарушения неписаного нравственного декрета, выглядит чуточку неприлично в глазах большинства... И потом, кто же хранит взрывчатку под подушкой! Чем теснее становится на земле, тем сильней благоденствие каждого очага будет зависеть от благосостояния соседей, которых абсолютное большинство. А когда жителей станет буквально впритирку и охрана барахла превысит ценность охраняемого, то наиболее дальновидные, предвижу, сами начнут отрекаться от своих авуаров и латифундий, — с переходом на иные, духовные ценности, не подлежащие насильственному отчуждению... Словом, я вовсе не хотел обидеть вас, пани Юлия!

— И я вас тоже, — охотно шла и та на мировую, чем обычно завершались их частые за последнее время стычки. — В понятии собственности содержатся импульс, гормон и движущий момент прогресса, а многим молчащим уж понятно, что если в ближайшие же десятилетья не подобрать ей взамен нечто равной силы, то вся эта суетливая и мнимая мировая гармония сгинет, как рой мошкары под зимним ветром. Пирамиды воздвигались в истории не только для сохранности трупа. А вдруг Шейлок-то не плут, паук и скряга на сундуке с сокровищами, как думают простаки, и, может быть, гора нужна ему, освободившемуся от нужд земных, презревшему прельщения, заключенные в емкостном желтом металле, чтобы испустить дух на ее вершине, не спуская глаз со звезды. Во избежание досадной ошибки с Сократом судье полезно вникнуть в истинную цель преступленья. Я взяла на себя большое задание, и надо много думать, как устроить мир на какой-то неподозреваемый образец. Теперь я охотно отвечу на предварительные вопросы...

— С вашего позволения, мне непонятна логика показа, — почтительно склонился режиссер и витиевато, для сокрытия замешательства, осведомился у достоуважаемой пани, за каким чертом ей понадобилась эта навзничь положенная световая шахта с какой-то щемящей тайной на донышке.

— Тут мой полигон желаний, точнее аппарат для обуздания их.

— Тогда как он работает?.. Если не секрет и доступно плебейскому пониманию.

— О, совсем просто. Надо лишь не оглядываясь идти прямо и вперед, насколько хватит выдержки. Показателем успехов будет пройденный путь. На колоннах слева увидите мои отметки, красный инициал в кружке. Обычно я тренируюсь наедине, вам будет легче со мною, готовой прийти на помощь. Попробуйте, если не страшно! — и, заметив его колебанье, одобрительно улыбнулась в том смысле, что здесь у нее все отменной прочности, без недоделок, ям и коварства.

Слушая монолог Юлии, режиссер не узнавал в ней давно знакомое ему властное, балованное и насмешливое существо, так изменилась она за минувшие полгода. За исключеньем нечаянной гневной вспышки, голос ее звучал негромко, но как бы с уверенностью — не посмеют не услышать. Рассеянная в машине по дороге сюда обмолвка о таинственном ангеле наводила на разные домыслы, в том числе о происхождении монументального чуда, не иначе как обручального дара, сработанного нездешними силами, причем по громадности его — мгновенно. Возможно, внучку великого Джузеппе постигло благодатное предуведомление о какой-то чрезвычайной, не экранной будущности, воспринятое ею с должным смирением и согласием на подвиг и муки материнства в обмен на подразумеваемую святость и вечное владычество в умах простонародья. Под воздействием указанных соображений никогда не покидавшее Сорокина чувство личного достоинства, временами даже надменного интеллектуального превосходства над робким собеседником, как-то слишком быстро сменялось прежним гадким тревожно-беспокойным ощущеньем рабского возвращения под чужую своенравную волю. И вот мнение этой женщины о его персоне становилось ему стократ дороже газетных статей, важнее сокровенных, в несгораемых сейфах сохраняемых анкетных характеристик, определявших житейскую карьеру граждан.

Итак, если не самая судьба признанного артиста, то по крайней мере творческое самочувствие, по счастью, тоже не навсегда, разумеется, целиком зависело от его мужества, оперативности и маскировочной находчивости на случай фиаско.

Открывшаяся впереди анфилада просторных и нарядных помещений подтвердила сорокинскую догадку. Благодаря прозрачным плафонам и обилию воздуха, порывами напоминательно холодившего лицо, совсем не ощущалась здесь ни толща земляной кровли, ни мокрая над нею таежная ночь. Все тот же, из невидимых источников, похожий на отраженье гаснущего заката от облаков, ровный свет матово, без бликов и теней сиял в бронзовых завитках всеразмерных рам, в лаке драгоценной мебели, в глянце мраморных плоскостей. Втянув голову в плечи, как бы с намерением охватить все, гость шел впереди хозяйки, пока не заболела шея — налево-направо вертеть головой от поминутного удивления. Однако почтительная растерянность постепенно уступала место чувству сарказма над очевидной беспомощностью здешних устроителей.

Как мыслитель с дальним историческим прицелом, Сорокин и сам был бы не прочь, так сказать, в предчувствии далеко не кончившихся российских передряг обзавестись заветным сундучком на черный день. Однако у Юлии Bambalsky он получился несколько громоздок для пользования, к тому же большинство вещей в нем по грандиозности размеров или по сомнительной подлинности вряд ли годилось для реализации из-под полы комиссионерствующих жучков. В ее намерения входило, по всей видимости, не просто обогащение через неведомого покровителя, хотя и потустороннего, но подлежащего несомненной расшифровке впереди, — нет, ей хотелось, чтобы все там было обставлено, как в больших домах. Правда, у владелицы хватило такта не пометить все кругом личными инициалами с баронской коронкой деда, все же лишь капризным тщеславием можно было истолковать внедрение сюда излишеств, не имеющих к замыслу прямого отношения. Так, из увенчанных раковинами ниш по верхнему ярусу величественно глядели изваяния выдающихся деятелей прогресса, в самом подборе которых Сорокину с его скептическим умом почудился довольно скользковатый аспект на всемирную историю.

Чуть в стороне за высокими фанерными щитами, если взглянуть в щелку, толпились взятые сюда отовсюду — с площадных постаментов, соборных кровель, алтарных ансамблей и дворцовых ниш — императоры и полководцы, античные мудрецы и философы: всякие там меркурии, сенеки, цезари, дискоболы. Похоже, приближением шагов вспугнутые среди тайного сговора, они притворились мрамором на полуслове: одни с воздетыми как бы в отчаянье руками или жестами восхищения, другие — спрятав лицо в ладонях, что позволило Сорокину назвать это разномастное сборище митингом сумасшедших, и тотчас повелительница их красноречивым взором пообещалась вознаградить консультанта этой еще не размещенной на постоянное место группировки.

Так, несколько крупнейших мечтателей, когда-либо навевавших человечеству веще-утопические сны и вчерне намечавших столбовую дорогу к их осуществлению, сменялись дальше более длинной шеренгой их преемников, уточнявших пути совершенства и заодно открывавших все новые гаммы и спектры людских потребностей с попутным изобретением средств к их насыщению в счет теперь-то уже обязательного, как бы предписанного блаженства, и наконец завершалась чередой суровых реформаторов, самоотверженно проливавших кровь во имя все более справедливого перераспределения благ земных, вкупе якобы и составляющих предмет последнего...

Коллекция Юлии состояла из прославленных полотен, еще издали легко узнаваемых по сюжетам и немыслимых в таком варварском уплотненье. Венера любовалась на себя в зеркале, и утыканный стрелами Себастиан улыбался своим мучителям; взвод солдат в надвинутых кепи расстреливал мятежников, и знаменитая голландская мать всматривалась в мир из обступившей ее вечности... И опять, как бывает и меж друзей, глаз машинально отмечал в них неуловимые и печальные измененья, происшедшие за период, казалось бы, не столь уж долговременной разлуки. Нигде не останавливаясь и с риском обидеть хозяйку, Сорокин шел мимо, иронически кивая по сторонам, как бы приветствуя мастеров на новоселье, порой напоминавшем джунгли, где одно растительное чудо громоздится на другом с единственной целью добраться, затмить, вовсе ниспровергнуть третье там вверху, пылающее на пределе творческого расточительства. И снова в самозащиту возникшая было ирония гасла, подавленная изобилием зрелища.

Один вывод напрашивался раньше прочих: при очевидной нелепости подобного рода клад не мог иметь естественного происхождения. Сама собою отпадала детская версия подарка от волшебного жениха, как и продажа души, если бы и нашелся скупщик слишком уж обесцененного товара в наши дни, оставалось допустить еще менее вероятное, хоть и случавшееся в исторических безвременьях эпидемическое визионерство, микроб которого до Юлии возродился в чьем-то ужаленном мозгу. Откуда все это появилось? Если это подспудное наследство деда, о котором толкуют до сих пор, где он прятал его при жизни? Но все равно, откуда бы оно ни взялось, режиссер Сорокин вступал в величайшую сокровищницу искусства, вроде помянутого Эрмитажа, но пополненного жемчужинами ватиканской галереи, мадридской и лондонской, вместе взятых с придачей лучшего из частных собраний. Снова одолела вязкая робость перед несметным богатством, находившимся в безраздельном обладании Юлии — без единственного права, чем только и тешится тщеславие собственника, хоть частично вытащить его на божий свет, похвастаться друзьям и толпе, потрясти столичную экспертизу. Малейшая оплошность повлекла бы за собою, помимо национализации, самые непоправимые бедствия уже потому, что вступившая в главную фазу революция требовала себе новых контингентов для мщения прошлому. Лишь крайняя нужда заставила владелицу на риск разглашения тайны, но как ни бился признанный кинопсихолог и эрудит, так и не смог постигнуть корни ее смятенья. Правда, ему тоже доводилось приобретать предметы не бытового пользования, в частности пресловутый подсвечник, послуживший детонатором гавриловского буйства, хотя лишь классовое вожделение фининспектора и возвысило его в ранг антикварного раритета...

На протяжении всех трех первых залов Сорокин ощущал на себе неотступно следящий взгляд хозяйки... В самом конце третьего приспела необходимость изречь нечто в оплату оказанного ему доверия.

Ввиду настойчиво ожидаемого восхищенья Сорокин с похвалой отозвался о масштабности замысла, также — разнообразии художественных интересов владелицы, но указал но долгу консультанта, что в пору социальной революции основное преимущество любых сокровищ заключается в их портативности, без чего обладание ими в излишестве сопряжено с риском утраты покоя, здоровья, дыханья вообще.

Мимоходом Сорокин почтительно отозвался о необузданной ангельской щедрости, за недостаток которой, если только он правильно понял его титул, люди так часто и напрасно упрекают небо.

Как бы мельком Юлия справилась, как ему понравились ее игрушки.

— О, я просто ошалел, мадам, — отвечая, он с ироническим изыском справился. — Давно существует музей?

— Почти полтора месяца… и то буквально не покладая рук, — доверчиво и со вздохом утомления призналась она. — Неделю подряд мы возвращались домой лишь на рассвете, потому что все, что вы видите, ночного происхождения. При всех его прочих достоинствах, — загадочно продолжала она, — мой помощник мало смыслил в искусстве. Боже, сколько потребовалось здесь переделок и каких!

— Я вижу, вы с ним не теряли времени зря. Единственный способ собрать такое собрание в указанный срок — одновременное ограбление мировых коллекций... Но тогда почему не объявлен их международный розыск? Кстати, насчет ограбления... у пани имеется сигнализация к тому старцу в сторожку или прямиком к самому дракону из преисподней, — снисходительно к женской слабости сказал режиссер.

— Вы как всегда проницательны, Женя... а вам не кажется, что в случае обиды мой ангел мог бы обернуться настоящим драконом? — вопросом на вопрос игриво предупредила хозяйка. В ответ на это режиссер фамильярно намекнул, что он был бы весьма не прочь познакомиться поближе с инфернальными талантами ее поклонника, даже с запущенными на всю катушку с правом использовать их в одном из своих фильмов. И опять вместо ответа пани поощрительно улыбнулась ему, внушая надежду на исполнения желания.

— Остерегусь пока поздравлять пани Юлию, потому что не знаю с чем... разве только в самом деле со вступлением в царство преисподнего владыки, к сожалению. Большинство вещей давно известно мне... но откуда эта мучительная от какой-то неуловимой новизны и общности всех сокровищ резь в глазах?

— Учтите, милый Сорокин, как правило, я собираю только подлинники... — надменно, а главное, вполне правдоподобно, пояснила Юлия, — точнее варианты, повторения, первые эскизы замысла художника, то, что у профессионалов называется avant la lettre[14], и вам станет чуть полегче, — вдруг захотелось ей заранее уличить в невежестве мосфильмовского энциклопедиста.

Имелись в виду пробные оттиски гравюры до внесения окончательных поправок и, следовательно, до авторской подписи: количество обнаруженных Юлией в дальнейшем пестрых сопроводительных сведений, каких не почерпнуть в каталогах, ценниках и справочниках, с наглядностью подтверждало самообразовательную пользу всякого коллекционерства. Еще убедительней выразилась плодотворность собирательства в рассуждениях Юлии об особой важности таких предварительных произведений для науки, потому что вводят исследователя в потаенный противоречивый мир художника в самом разгаре его сомнений и борьбы с подобными, иногда главными призраками, исчезающими по окончании творческого процесса.

— Жизнь корабля в его скитаниях по волнам, она прерывается, если не кончается совсем с прибытием в порт назначенья, — тоном лектора продолжала она, и Сорокин с удовлетворением опознал в брошенной ею фразе искаженную цитату из самого себя.

И то существенное обстоятельство, что Юлия тотчас поняла свою оплошность, оборвалась, смутилась, снова несколько подравняло их карты и возможности. В отместку ей режиссер продолжил мысль по контексту статьи, откуда та была похищена, что нередко вариант даже богаче как некое предверие тайны, где зрителю взамен безоговорочного поклонения чуду даруется как бы соучастие в его созидании.

Так в беспредметной и приятной перебранке обходили они залы, соблюдая давно установившийся протокол ничем не хвастаться и не удивляться ничему. Ввиду размеров подземного хранилища, недоступного для одноразового обозрения, они шли быстрей обычного, задерживаясь взором на чем либо заслуживающем особого вниманья. Там были сплошь прославленные мастера, но с каждым шагом Сорокин все острее испытывал возрастающее, почти мозговое раздражение, как от неуловимых опечаток при беглом чтении газетного листа. Конечно, ни один музей мира не обладал такой коллекцией авторских дублей вариантного происхождения, но тогда при всей разности эпох, школ и творческих почерков бросалось в глаза необъяснимое во всех шедеврах родственное сходство, точно изготовленных механической рукой. Несколькими месяцами позже, уже после одержанной социальной победы, признался своей сообщнице режиссер, что лишь гипноз подземной тайны помешал ему сразу сделать авторитетное умозаключение о чуде, ради которого приехали.

Сразу по выходе из четвертого зала, на пороге пятого за высокой готической решеткой бокового ответвленья теснилась еще одна группа узников подземелья В отличие от давешней чисто цивильной толпы мраморных деятелей античной древности, то были лишь деревянные фигуры в полный рост раскрашенные творения готического средневековья. Уж, наверно, нигде больше не имелось столь цельного комплекта образов, рожденных теорией и практикой западного христианства. Видно, католические итальянские тетки немало повозили гостившую племянницу по своим соборам, монастырям и галереям, если столько лет спустя запомнившиеся статуи перекочевали сюда из осиянных цветными витражами кафедральных сумерек. Босые пророки, томные митроносцы, епископы в майоликовых ризах и двурогих тиарах с золочеными жезлами, скорбные, с самых прославленных алтарей возносящиеся мадонны, в изящных корчах застывшие мученики. И лишь один из них в потрескавшейся францисканской рясе с грубым веревочным поясом просунул нос сквозь прутья своей железной корзины, немигающими агатовыми глазами уставясь в упор и так убедительно спрашивая у популярного кинодеятеля современности — ведомо ли ему, что станет с человечеством, когда в кострах революций окончательно пожрут их обветшалую, червецом времен источенную деревянную плоть? — что тот непроизвольно протянул руку отбиваться от непроизнесенного пророчества, о котором и сам догадывался, несмотря на передовое мировоззрение.

— С кем вы там поотстали? Ах, вы с ними! Все безработные мои стоят в очереди на свои ниши и постаменты...

— Надеюсь, будет там и помпейский мальчик, вынимающий занозу? — корректно справился Сорокин, но ирония пробилась к ней, сквозь ее раздумье. — Бедняжка, мне и подумать больно, какой ценой все это досталось пани Юлии!

Кроме висевших по стенам, не меньшее количество холстов еще без рам и составленных друг к дружке у колонн, в емких нефах за ними, дожидалось своей очереди на вниманье. По мере того, как продвигались по залам, всюду, куда ни обращался взор, вместо положенной музейной стройности, царил нарочитый местами хаос запасника, даже реставрационной мастерской, и возникало естественное, тем более законное недоуменье, что могущественному существу, в тысячу рук творившему нагроможденные шедевры, ничего не стоило одновременно навести порядок с наиболее рациональным размещеньем их на свободных площадях. По всему видно, хозяйке хотелось принять на себя часть работы по окончательному устройству сокровищ, умножающей радость обладанья ими, не столь уж утомительной к тому же, ибо без посторонней помощи ей все равно не хватило бы сил втаскивать на крюки.

Впрочем, сама она отвергла осторожно высказанное сорокинское предположенье.

— О, нет-нет, мне просто не нравится сплошная, сверху донизу, дурного дворцового стиля развеска как в палаццо Питти, например, где все они, — имелись в виду живописцы, — кричат как на базаре, вперебой лезут вам на глаза каждый со своим товаром. Мне больше по душе более современный способ, когда самая стена служит фоном для картины. К сожалению, такая система требует и соответственных полезных площадей, но главная-то моя трудность вовсе не в тесноте. Вы скоро убедитесь, что как раз места у меня хватит на любое, сколько надо, на любое их число... Можете понять это, Сорокин?

Словно перед нежелательным признаньем она сделала затяжную паузу, крайне насторожившую консультанта, который более чем почтительно сейчас ждал конца фразы, наклонами головы понуждая ее к продолженью. Морщинка утомленья пролегла мимо губ, нотка разочарованности перед изобилием чуда придала чрезвычайную значительность ее признанью. И вдруг досказала, что, если захочет, никакой человеческой жизни не хватит не только обойти, на крыльях облететь образовавшееся пространственное вместилище. Так и не понял он в тот раз намек Юлии, истинную суть ее затруднений. Гораздо позже, когда веленьем все той же могущественной воли самое воспоминанье о ночном приключенье погасло вдруг, пришло в голову однажды, что мнимая незавершенность подземелья, привидевшегося ему во сне, объяснялась не столько неустройством организационного периода, как подсознательным опасеньем и раздумьями о целях всего на свете, что неизменно возникает в результате наших, к чему-либо приложенных усилий. Возможно, кабы потянуть за хвостик мелькнувшей мысли, которая позднее натолкнула его на сценарий о царице древности, вроде Иштар, режиссер Сорокин так и не понял и упустил большую и поразительную тему Юлии, но самое странное, что, потенциально владея чудом, которым могла стать для него та нарисованная, запертая от него Дунина дверь, продолжал творить свою киногазетчину под умеренный казенный аплодисмент.

Зато два последующих зала сплошь оказались завешены вовсе не известными Сорокину полотнами, вразрез сложившемуся было мнению о собрании Юлии как внушительном комплекте подделок и подражаний. Возможно, он даже повинился бы в том хозяйке, если бы своевременно не бросилось в глаза, что все они там были почему-то одного размера. Стремясь вернуть себе репутацию непогрешимого судьи, режиссер с иронической похвалой отозвался о таком принципе подбора шедевров, значительно облегчающем их упаковку при переезде на новую квартиру.

Слегка покосившись на проявленную резвость мысли, Юлия покачала головой:

— Мне нравится, что вы в таком ударе сегодня, но берегите ваши силы... они еще потребуются вам впереди, — повторила она с безгневной улыбкой, ведя его дальше от одного удивления к другому.

Оказалось, в стремлении пополнить коллекцию, она прибегла к кое-каким тайным средствам своего изобретения. В частности, они заключались в масштабном увеличении миниатюрных творений живописи, обычно наряду с прочей мелочью скрытых от обзора в музейных витринах. Здесь были представлены наиболее удачные из них. Таким образом объяснилась их эскизная манера с несколько грубоватым мазком и прежде всего затрудненность опознанья — не меньшая чем если бы показать на экране ускользающее от нас цветенье милой травяной мелюзги, повседневно попираемой ногами. Разумеется, эстетическая ценность их была различна, и, чтобы никому не доставлять преимуществ, хозяйка поставила их в одинаковые условия: пусть соперничают поровну!

— Очень, очень мило... — почтительно кивал Сорокин.

Мимоходом, в развитии давешней теории о вариантах и подлинниках Юлия посвятила режиссера в свои коллекционерские терзанья. Они заключались в бесплодных усилиях раздобыться для своего музея чего-нибудь стоящим по части картин, скульптуры или в особенности желательной античной bijouterie из какого-нибудь там троянского кургана. К несчастью, вся мало-мальски достоверная классика была уже скуплена, описана, пронумерована в каталогах мировых галерей: даже третьестепенных жемчужин не раскопаешь нынче среди хлама аукционных торгов и подпольных антиквариатов — тем более в стране, где абсолютная власть собственника ограничена обязательной регистрацией сокровищ. Что делать? Не воскрешать же ради прихоти кого-либо из великих мастеров, давно пущенных матерью природой на другие неотложные надобности? Опасение провинциального налета не позволяло Юлии мириться и с копиями — пускай даже в виде зеркального двойника, хотя и приходило в голову не раз, что на достаточном качественном уровне тот автоматически становится оригиналом в случае, скажем, истребления последнего. В конце концов при желании и с помощью тайных средств, именуемых в газетной хронике загадочными обстоятельствами, самые надежные хранилища сгорают не хуже всего прочего на свете, а истинная коллекционерская страсть всегда мерилась готовностью к преступлению, присутствующему во всякой большой игре. В любых условиях уничтожение соперничающих собраний превращало данное в подлежащий немедленной конфискации пиратский клад — без права показать его самому верному и невежественному из поклонников. Словом, не одни лишь потенциальные угрызения совести помешали Юлии прибегнуть к услугам своего таинственного покровителя, наделенного, помимо стихийного могущества, почти кротким долготерпеньем. Выявлялся забавный по наивной хитрости, вместе с тем единственный для частного лица путь приобретения уникальных произведений посредством внесения в подлинник каких-либо новых подробностей и замен при сохранности основных планов, разумеется: метод отвергнутых гением, заново открываемых вариантов.

В подтверждение догадки часть ближайшего зала оказалась выгороженной как бы от постороннего любопытства, хотя и маловероятного в столь надежном укрытии.

Кусая губы, Юлия молчала в нерешимости, открывать ли ироническому посетителю свой фирменный сюжет.

— Не судите строго, Женя... здесь у меня кое-что не закончено, пока в работе, — сказала она, наконец, и, не спуская глаз с насторожившегося арбитра, отдернула холщовую, до полу, занавеску.

На сложном инженерном сооружении там покоился легко узнаваемый автопортрет всемирно-знаменитого голландца с его рыжеватой белотелой супругой на коленях. Отсутствие кистей и палитры поблизости, также легкая смазанность изображения, как на плохой фотографии, указывали, что картина находится в сухой переделке. Не сразу уловимое смещение сюжета вызвало у Сорокина сперва лишь как бы оптическое замешательство с последующим переходом в физиологическое отвращение к еще неразгаданному подлогу и в симптоматичную, не от съеденных ли давеча пирожных, желудочную муть отравления. Даже мелькнула режиссерская деталь, как легко кровавой рвотой изойти насмерть запертому в камере с восковой куклой наедине... Собственно размещение фигур и самый натюрморт оставались прежними, художник был в своеобычном берете и навеселе, но обернувшаяся женщина с такой щемящей, в фазе безумного прозрения тревогой всматривалась куда-то поверх зрителя, что и того тянуло оглянуться на нечто у себя за спиной, побледневшее ее лицо выражало крайний испуг, вино из наклоненного бокала проливалось на плечо супруга.

— Да-да, перед вами то самое, что вы подумали! — горячо подтвердила хозяйка догадку режиссера, даже приотступившего слегка — то ли для лучшего рассмотрения, то ли от неожиданности. — Конечно, это она самая дрезденская Саския! Но фрагонаровская трактовка интимного события противоречит всему рембрандтовскому строю с его глубинным органным спектром. Как видите, ничего не меняя, я лишь изменила акцентировку произведения... Неужели не угадываете — зачем?

— Ну, знакомить нас лишнее, пожалуй, я неоднократно встречался с мадам... — шутливо раскланившись перед шедевром, сказал Сорокин. — Однако на ней лица нет... Что приключилось с бедняжкой: воры, кредиторы или просто с обыском пришли? Было бы интересно от самого соавтора узнать разгадку ребуса... С чего у них там заколодило?

— Мне показалось, так будет драматичнее. Когда внезапный, среди праздника, стук в дверь, и неизвестно, кто стучится. Думаете, мышление противопоказано живописцу?

— Искусство базируется на широкоугольном охвате действительности. Отсюда видно, что пресловутый социалистический реализм с его фокусировкой внимания сокращает жизнь произведения до однодневки... — подчеркнул Сорокин и поморщился с досады, что не сформулировал еще острее.

— Хорошо, я поясню вам, Женя... — с достоинством первооткрывателя сказала Юлия. — Это мой философский комментарий к картине, обогащающий простоватый замысел автора... Дело в том, что портрет Саскии был написан всего за четыре года до ее смерти, и мне хотелось обогатить сюжет введением трагической нотки. В момент интимного пиршества, именно при тосте за любовь женщине мог почудиться зов из-за порога, и она оглянулась на ночную дверь...

В заключение она спросила, не представляется ли режиссеру Сорокину, что своей подсказкой автору, не повреждая ни музейной ценности, ни эстетической глубины шедевра, она лишь углубляет трагически органную суть этого волнующего человеческого документа. И впервые в практике их отношений Сорокин отвечал, что нет, режиссеру такое не представляется, хотя сам по себе эксперимент и наводит на ряд грустных раздумий о вреде любого постороннего, с нахрапом, вторжения в труд гения.

— Скажите, может быть, уважаемому консультанту еще что-нибудь не нравится у Советской власти? — со злостью спросила хозяйка.

— Нет, до некоторых пор возражений не имеется, — с той же прямой отдачей, как в теннисе, парировал Сорокин.

И тут же свел на шутку новую размолвку, в том смысле, что, очутясь у черта на куличках, предпочитает не ссориться с ведьмой по пустякам хотя бы принципиального характера и, больше того, вполне разделяя демократическое стремление эпохи к широкой фабричной общедоступной инфляции художества, потому что труженику приятно иметь клочок солнца на стене. Он одобрил и данное сосредоточение сокровищ и даже попытался понять переживания запомнившего ему Шейлока, это странное наслаждение собственника, достигаемое погружением рук в щекотный холодок соверенов и дукатов.

— Скажите, пластическую операцию над Саскией можно считать завершенной?

— О, вчерне, пожалуй... а пока мучусь, перекраиваю, все еще ищу пока. Последнее время стала такая мнительная... помощника своего измучила и сама извелась вся!

Вкратце она поведала ироническому лекарю, как поначалу вечера напролет зябла здесь от какого то иррационального одиночества, бродила и заглядывала в ею же придуманные закоулки, одержимая бескорыстной жаждой скорее исследования, чем приобретения, и опасаясь преступить запретную черту желаний. Арбитр тем временем переводил рассеянный взор с вертикального пыточного станка, где терзали гения, на ампирный в дальнем по диагонали углу и как бы в розоватое сиянье одетый стол с непонятной издали драгоценной всячиной... но, в сущности, и его не видел, охваченный совсем уж нескромным влечением к своей собеседнице. И вдруг примирительно-изысканным тоном, в третьем лице, выразил сомнение — стоит ли достигшей своего полдня очаровательной даме развлекать догматическую скуку эпохи посредством опасной игры между пресыщением и разочарованием за счет иных, зря упущенных полнокровных радостей бытия, о которых придется пожалеть потом?

— И что надо делать по-вашему?

— О, на вашем месте я все же ринулся бы с головой из сомнительного гробового тлена в водоворот каких-нибудь необузданных страстей... что нисколько не повредило бы репутации такой богатой невесты!

— Настаиваете на прежнем диагнозе mode condi-tionnel[15]? Кого же порекомендуете в партнеры, не себя ли?

— К сожалению, не отличаюсь ни благородным происхожденьем, ни богатырским здоровьем. Вдобавок королевы сами назначают себе фаворитов. — Он закусил губу, чтоб не наговорить еще более лишнего, и поспешил переменить разговор. — Скажите к слову, что у вас там такое королевское, раздражающее, расставлено на столе?

Как бы мимоходом Юлия провела консультанта в непосредственной близости от продолговатой, в латунь оправленной витрины, где слепяще желтое, благодаря подсветке изнутри, сиянье неминуемо должно было привлечь сорокинское вниманье. По первому впечатленью тут в самом зачатке обреталось ограниченное покамест казнохранилище владелицы, положенное в основу прочих художественных коллекций. На лиловом плюше под зеркальным стеклом навалом и с показной небрежностью грудились всякого рода низменные драгоценности, возможно, и ставшие основным, чисто философским поводом срочной ночной поездки. Тяжелая золотая фурнитура для восточных матрон преклонного возраста, аляповатые цепи и броши, массивные перстни с печатками во вкусе нэповских нуворишей, просто безделушки для утехи ненасытных пальцев ростовщика чванно теснили в угол всякую антикварную серебряную мелочь вроде табакерок вологодского черненья, чарочек со впаянными в донышко монетками, боярских браслетов с цветными по чеканному ободу уральскими камнями: все затейливо перемигивалось, манило руку убедиться, потрогать, взять. Так как ничему здесь в герметически замкнутом подземелье не требовалась охрана, значит, крохотный замочек с ключиком на верхней кромке ящика служил хозяйке некоторым сертификатом достоверности ее псевдосокровищ, что впоследствии тоже помогло Сорокину в разгадке ребуса. Ювелирные изделия, равно и прочие шедевры родятся лишь в жарком и личном поединке мастера с глыбой хаоса, с бездонной глубиной стерильно-чистого бумажного листа или, как в данном случае, с коварным и надменным металлом, из которого чеканится весь инструментарий зла, и нельзя было винить неизвестного и, видимо, неземного автора, который по незнанию тамошнего обычая пользовался в качестве образчика фирменными каталогами придворных поставщиков.

— Ах, всякий пока неразобранный хлам, — обернулась Юлия через плечо в направленье сорокинского взгляда. — Не успела рассовать по шкафам... угодно взглянуть?

Вблизи представшее зрелище просто ослепляло с непривычки, — впрочем, впечатление расточительного множества частично создавалось отражением в полированной крышке стола... И опять почудился режиссеру нарочитый, спасительный беспорядок натюрморта.

Если не считать сдвинутой на край груды антикварных безделушек из кости, нефрита, горного хрусталя, числом не так уж много имелось там музейного добра. Среди чеканного серебра немецкого средневековья и мелкой придворной утвари божественно мерцали, словно звездным светом пропитавшиеся, лиможские эмали... Но не они главенствовали там, а брошенная в глубине, видимая на просвет сквозь позднейшую, вовсе не уместную здесь для крюшона венецианскую чашу с нашлепками цветного стекла, совсем небольшая и пленительная вещица. Сорокин узнал с первого взгляда известную по всем хрестоматиям итальянского Возрожденья золотую двухфигурную солонку работы самого Челлини, настолько невероятную даже среди окружающих чудес, что рука не смела потянуться к ней, чтобы удостовериться в реальности виденья.

— Ничего, не бойтесь, возьмите ее, согрейте в ладони... — откуда-то издалека донесся голос хозяйки. — Можете поласкать ее немножко, Сорокин!

Подчиняясь понудительному толчку под локоть, тот поднял со стола маленькую драгоценность, и тотчас с кисти до самого плеча мускулы напряглись от тяжести, уже не оставлявшей места сомненьям. Однако в намеренья Юлии входило не только сломить недоверие знатока, как будто стоимость материала, потраченного на старинное изделие, может служить сертификатом его подлинности... Нет, плебея приглашали зачерпнуть из Кощеева сундука пригоршню сказочных гульденов и дукатов — с непонятной пока целью понаблюдать сбоку, как подействует на беднягу грузный, сытый, желтый, щекотный холодок. Кстати, при беспредельных теперь возможностях Юлии помянутая вещь одна была там золотая; несмотря на подавленное состояние, гость отметил умеренность хозяйки, но так и не узнал до конца, чего ей это стоило.

— Боже, я узнаю эту вещь, но здесь мне необходимо проснуться. Пардон, у пани Юлии не найдется обыкновенного гвоздя поблизости, чтобы я мог уколоть себя? — фигурально выразил он свое почтительное восхищенье, как будто простой иглы было недостаточно.

— Дублет? — Подразумевалось, что находящаяся в обладании Юлии солонка выглядит не менее достоверно, чем знаменитый венский экземпляр.

Подкупленная таким безоговорочным признаньем, Юлия высокомерно подернула плечом.

— Еще вопрос, которую считать первой. Правда, мою Бенвенуто сделал гораздо позже, уже для Козимо Медичи, зато она и выглядит более зрелым произведением, правда? — Надо полагать, она не пренебрегла удовольствием называть мастера интимно, по имени, как если бы обладание его творением давало право на покровительственную фамильярность. — Обратите внимание: сюжет компактнее, фигуры не расклоняются, не выпадают наружу, трезубец заменен веслом, что придает произведению алгебраичную обобщенность. Таким образом, принадлежавшая когда-то французскому королю является лишь эскизом к моей, куда более совершенной... Вам не кажется, Женя, что эта, которая у вас в руке, гораздо симпатичнее, ведь правда?

Престранное, во всех историях искусств, умолчание о столь первоклассном авторском повторенье Юлия объяснила тем, что втайне сохранявшаяся в роду самой младшей из добрачных дочерей Челлини, Репараты, солонка так и не побывала в сокровищнице флорентийского герцога и тирана, кому предназначалась. Чуть раньше Козимо недоплатил мастеру за Персея и собственный его портрет.

— Вы, конечно, помните, Сорокин, ту великолепную бронзу с эмалированными белками глаз и позолотой на латах?

В ответ на законное сорокинское недоумение, откуда такая глыба золота взялась у обнищавшего к старости Челлини, последовал туманный, из деликатности к гению, намек на темную историю с утайкой папских драгоценностей, стоившей мастеру двухлетнего заключенья в какой-то не менее знаменитой башне. Плотность биографических сведений указывала на старания владелицы сконструировать из эпизодов авторской хроники как бы футляр для своей сомнительной игрушки. Однако очевидная перепутанность подразумеваемых дат, кое-где прямо противоречивших логике событий, указывала на спешку, с какой Юлия готовилась к своему испытанью.

— Что же, как видно, школьница изрядно готовилась к возможному экзамену, — коварно проворковал Сорокин. — Не напомните мне, случайно, который из тогдашних пап застукал старика на хищеньях... Видимо, Климент Седьмой?

— Нет, тогда был уже Павел Третий, — не без заминки отвечала та.

Они пристально глядели в глаза друг дружке, и, кажется, Сорокин сердился на себя, что не может сквозь ил забвенья вспомнить какую-нибудь каверзную подробность из челлиниевской биографии.

— И вы, голубка моя, совершенно уверены, что именно так?

— Вполне... — сказала Юлия уже с мольбой во взгляде не ловить больше, не разрушать ее легенды и вот уже пыталась взяткой купить его молчание. — Но я вижу, вам приглянулась эта штучка. Можете взять ее себе на память... если хотите?

Неожиданный ход заставлял задуматься, видимо. Юлия нуждалась в соучастнике чего-то, но чего именно?

— И вам не жалко, пани Юлия, расставаться с таким чудом? — не сразу, борясь с искушением, все вертел он в руках почему-то подозрительную, вдруг, драгоценность.

Маленькая искусная хитрость оправдала себя.

— О. нисколько... одним движеньем пальца, не моего, конечно, я могла бы завалить им весь тот угол! — с вызовом пресыщенья кивнула она на затемненный, перед ними, полукруглый проход в стене, почему-то напомнивший Сорокину мозговую извилину неизвестного назначенья. — Да вы смелее, Сорокин: кладите скорей за пазуху, раз дают...

Поневоле, чтобы не получилось смешно, приходилось поторопить недоверчивого плебея.

— Ну же, берите... пока не раздумала! Не бойтесь, это не взрывается...

— И все же я воздержусь, пожалуй, — отвечал тот, бережно возвращая на место ценный предмет.

— Любопытно... — одними губами усмехнулась обиженная пани, — какими соображениями вызвана столь негаданная скромность?

— О, наверное, теми же, что и чрезмерная щедрость пани. Но как вам с детства известно, милая Юлия, — вполушутку сопротивлялся режиссер, — богатства мудрых составляются из миров нетленных!

— Если опасаетесь, что убьют по дороге домой, — несколько грубовато, явно злясь на его колебанья, сказала она, — то перед вами исключительно добрая ведьма, свои дары она обеспечивает не только доставкой на дом, но и вечной сохранностью.

— Все равно не пойдет, дорогая... у меня просто негде посадить слугу с пулеметом для охраны такого подарка, — поклонился Сорокин и взглянул на часы с вопросом — много ли чудес осталось для обозренья впереди?

Потребовалось некоторое время, чтобы восстановилось утраченное равновесие, после этого, будто ничего не случилось, продолжился осмотр подземелья. Подтверждались недобрые, смутные покамест догадки режиссера насчет истинного характера навязанной ему консультации, но генеральное испытание ожидало его впереди.

Заметно смущенная суховатым тоном отказа хозяйка предложила идти дальше без задержек, минуя путаные боковые ответвленья, надоумившие Сорокина на замечанье, что, пожалуй, в случае чего им и не выбраться из подобного лабиринта; была помянута также Ариаднина нить для энциклопедического блеска. И так как Юлия припустилась допытываться, что за случай имеется в виду, будто здесь-то и заключалось главное, Сорокин вынужден был отбиться первым же подвернувшимся реалистическим доводом: если перегорят пробки освещенья, например.

— Однако я заявляю вам формальный протест, — полусерьезно взорвался Сорокин. — Целый час, пардон, с гаком, вы водите меня за нос в своем феерическом иллюзионе, не досказываете чего-то, а только с фосфорической улыбкой взираете на мою способность производить по всякому поводу высокоинтеллектуальный конферанс. Так у нас дело не пойдет, перед консультирующимся врачом надлежит полностью обнажаться, мадам!.. Или вы, что, стесняетесь признаться в чертовщине, которую я и без вас давно раскусил? Меня не покидает гадкое чувство, что кто-то шалит со мною гипнозом из засады, через замочную скважину... Но кто? Поборите в себе ложное смущенье: никакая мистика не порочна, если в состоянии представить оправдательные рекомендации так называемому здравому смыслу. В конце концов процесс умственного развития, помимо чисто утилитарных выгод в смысле поблажек похоти, не менее приятен нам возможностью безотрывно лакомиться некой коварной, наподобие эскимо холодящей тайной, полизывать и покусывать ее со всех сторон, добираясь до главной, иррациональной вкусноты в середке... и кто знает, что еще откроется нам внутри, прежде чем она снесет нам башку вместе с кусалками. Если оно еще не началось, то будем тешиться надеждой, что заключительная вспышка познания состоится чуть позже нас. Беглый обзор века, общественные симптомы вроде преждевременного, в ряде стран, загнивания ростков юности, также состояние искусств с их паническим отказом от мышления, сама нравственная структура событий показывают, что мы присутствуем при закате прежнего обветшалого божества, в канун интронизации его антипода... И, пардон, что мешает вам раздеться до конца? Вслух назвать своего покровителя?.. Что вас смущает в нем — его внешность, прошлое, дурной характер? Но эстетика всегда подстраивалась к действительности, и любое злодейство с приходом к власти автоматически реабилитируется с вручением ему романтического ореола, даже известного благообразия — хотя бы и с обратным знаком, разумеется, подобные смены не обходятся без нервных переживаний для современников. Но ведь по самой логике владычества с его падкостью на лесть и ладан не примется же новый начальник сразу по восшествии на престол за истребление подданных, которые ради избавления от скуки тотчас присягнут ему на верность, не так ли? В смутные эпохи самое безопасное место для такой прелестной дамы, как вы, у него на спине! Перестаньте же морочить меня, пани... Вы, что же, и впрямь оседлали черта? Редкая удача, мне остается лишь порадоваться за ваших друзей... Мой вам совет не выпускать из колен свое влюбленное чудовище: утомляйте, утомляйте его почаще, лишайте адской спеси, воли, самообладанья даже...

Юлия поглядела на него с пронзительным интересом.

— Вам в самом деле так не терпится сменить свое подданство, Женя? Должна огорчить вас: мой всего лишь ангел.

— Как он выглядит, ваш ангел?

— Только не таким, как их изображают. — По словам Юлии, Дымков долго качал головой, когда она показала ему благостную, в голубом хитоне и распростертыми крыльями, склонившуюся перед Марией золоченую полуптицу на знаменитой фреске Фра Беато Анжелико. — Вот я пришлю вам контрамарку, и вы увидите, как это выглядит на деле.

— Ах, это он и есть... — догадался, наконец, режиссер.

Сообщение было так неожиданно, что подавленного сорокинского молчания хватило по меньшей мере на полтора зала, и вряд ли приметил хоть одну из врезанных там в стены равеннских мозаик. Допущение дьявола, неоднократно обыгранного в большой литературе, представлялось куда более закономерным, нежели его противника, чье упоминанье в их кругу было бы сочтено банальностью самого дурного вкуса.

— Пожалуй, тоже неплохо, — с комическим жестом согласился он наконец. — Поздравляю вас с ангелом... но черт, хотя по бессмертности своей тоже не испытывает необходимости воспроизводства, тем не менее в силу приписанной ему порочности представляется мне в романтическом плане несколько перспективнее. Ангелы же по абсолютной своей, в смысле греха, стерильности всегда рисовались мне как исключительно плохие любовники... учтите, Юлия.

— И вы не боитесь, нахальный Сорокин, — в свою очередь едко посмеялась Юлия, — что, стоя где-то рядом, даже за спиной у вас, он услышит ваше предостережение?

По многим признакам тому стоило некоторых усилий не оглянуться через плечо.

— Я хотел бы думать, — официальным тоном произнес Сорокин, — что подразумеваемый, неизвестный мне господин располагает чувством юмора хотя бы вполовину своего могущества... — И снова взглянул на часы. — Однако, отдавая дань его разнообразным дарованьям, я вынужден подумать о возвращенье. У меня трудный день завтра...

— О, потерпите... скоро мы будем на месте, где вы сможете проявиться в полном блеске, Женя! — зловеще посулила хозяйка.

Между делом навеянные подземельем приходили на ум самые головокружительные соображенья. Например, если сам он, как и объект его разрушительных усилий, является всего лишь причудливым сгущеньем сил в странном магнитном поле, то вдвойне жутко было представить, что некто, в действительности несуществующий, сознательно уничтожает нечто, чего на поверку тоже нет. Значит, суть заключается не в отменной добротности изделия, а в том, что актом творения и в спешке, что ли, не была предусмотрена именно такая его поломка. Здесь-то Сорокин и сделал любопытное открытие, впоследствии послужившее ему ключиком к разгадке ребуса в целом. В беглом рассказе Юлии об истории своего музея, созданного на голом месте волшебством ее приятеля, упоминалась вскользь единственная и знаменательная его неудача, прямое указание на сомнительное всемогущество бессмертия. Речь шла о задуманной было ею, вполне осуществимой с помощью посторонних-то сил, полагала она, переписке выдающихся покойников всех веков, культур и континентов. Не в подражанье виртуозным подделкам известного Врен-Люка, изготовлявшего для университетских хранилищ пергаменты сверхисторического содержанья вроде писем Пилата к Иосифу Арифамейскому. Затея не означала также и веры в загробное инобытие, где бездельные людские тени низшего пошиба круглосуточно бьются в домино, как пенсионеры на московских бульварах, тогда как поголовастее, слоняясь в безветренных рощах подземного Академа, треплются на свои, без износу, вечные темы. Подразумевались не сами они, а их отстоявшиеся в памяти нашей философские личности, чьи суждения о вещах в той окончательной редакции, как они видны оттуда, позволили бы проследить эволюцию смысла человеческого в гераклитовой реке. Дымкову, на фоне уже содеянного им, не составило бы труда технически осуществить сенсационную и, ввиду обилия участников, многотомную библиотеку, способную заинтересовать любое европейское издательство. Не барыш или истина интересовали Юлию, хотя не отказалась бы от удовольствия прочесть на титульном листе издания имя изобретательницы еще неслыханного литературного жанра. Постигшее ее разочарование в виде целого шкафа наряднейших книжек с золотым обрезом, но пустыми страницами показало абсолютную непригодность ангела для подобного заданья. Заметно попритихший от стольких обольщений ума, режиссер с возрастающей тревогой ждал приближающейся разгадки. Почему-то Юлии понадобилось вести гостя кружным путем, через ряд подсобных помещений, в том числе многоэтажной емкости кладовую с разностильным архитектурным реквизитом для еще более фантастических, лишь задуманных постановок. Поистине только бригада ифритов ухитрилась бы просунуть сюда, сквозь земляную толщу, монументальные фрагменты знаменитейших зданий, до поры начерно и поплотнее приставленных один к другому — вроде мраморной и до оскомины памятной откуда-то двухмаршевой лестницы с античными изваяньями на постаментах. В промежутках, словно впрок натасканные диковинки в сорочьем гнезде, красовалось множество всяких однажды приглянувшихся запчастей помельче. Золоченые, к примеру, алтарного типа двустворчатые врата Сорокин увидел сквозь клювастую решетку из башенной амбразуры, а многофигурный готический фриз с развернутым сюжетом на евангельскую тему, помнится, заслонялся свисавшим с потолка набором колоколов на полную октаву, также коллекцией венецианских уличных светильников и фонарей.. Сквозило сумасбродное намерение самоучки смастерить еще неслыханный город из отборных кубиков мирового зодчества. Наверное, посредством перечисленной мешанины Юлии хотелось внушить эрудиту почтение к своим творческим поискам, в пределах нахватанных знаний, разумеется.

Тут на проходе, за аркой справа, мелькнул было уютный монастырский дворик, patio, раннего средневековья в окруженье крытой мавританской колоннадки с колодцем посреди квадратного газона. Режиссер Сорокин машинально, как в оазис, устремился туда на струйчатое журчанье послышавшейся воды и даже с клочком итальянского неба над ним.

— Нет-нет, тут вам нечего делать, — заступила ему дорогу владелица чудес, приглашая пройти за угол лабиринта. — Еще немножко, и мы с вами у цели, ради которой я и потащила вас с собой!

С непонятным смешком Юлия пояснила также, что отсюда-то и начинается самая мучительная часть ее ночных владений. Тотчас за поворотом открылся, видимо, уже последний теперь, но после недавнего ошеломляющего преизобилия какой-то до гулкости пустынный зал. Ничего примечательного не было там, кроме мощного, во всю заднюю стену, сооружения прямо напротив вошедших. То был нависающий, от старого готического собора, мрачновато-торжественный портал, однако без положенных фигурных композиций в стрельчатом своде и на боковых откосах. Зато струйчатая фактура известковых плит создавала бредовое и, видимо, не случайное для настроений хозяйки впечатление распущенных волос... скорбное прибежище не нуждается в орнаментациях! Можно было проследить путь разочарования, каким шла сюда Юлия, и оттого что ни одна подробность не могла явиться здесь случайно, то отныне каждая новая приобретала в глазах Сорокина значение симптома, по совокупности коих и предстояло ему вынести свое медицинское заключенье. В наличии заболевания он уже не сомневался, и, может быть, состояло оно в безграничности желаний.

Из-за размера той каменной, на боку внушительной воронки, ужасно маленьким казалось входное, без двери, отверстие в ее глубине.

— Входите, если не раздумали получать свой хабар! — сказала Юлия наконец.

Но тот недоверчиво покосился на дыру, словно предлагали лезть по меньшей мере в замочную скважину.

— Ах, Боже, ничего не случится с вашей драгоценной особой... Ладно, пустите, я сперва!

Холодком высоты и простора повеяло ему в темя, но все равно, переступая порог, почему-то втянул голову в плечи, даже подзажмурился слегка. Ничего дурного не случилось с ним, однако если не считать отчетливого вдруг предчувствия какой-то ямы впереди. Если до сих пор безвкусное нагроможденье чересчур именитых шедевров значительно ослабляло сорокинские впечатления от этого собрания чудес, теперь ироническое удивление сменялось пониманьем крайней серьезности своего приключенья. На его сужденье предлагалась предметная, в пофазном изложении, история неописанной заразительной болезни, судя по тому, как непривычно шатнулось что-то в его подсознанье, когда через силу взглянул в гнетущую высь над собою. То было до эфемерности удлиненное и практически отвлеченное архитектурное пространство, без декоративных прикрас и, видимо, все еще в работе, потому что во всех направлениях исполосованное грубыми, как после снятия опалубок, рубцами поправок, сомнений, отвергнутых намерений. Но если от ранее осмотренных частей подземного объекта оставался в памяти хоть какой-то след образной категории — той же простоволосой печали, например, то теперь Сорокина обступало нечто иного порядка за пределами нормального мышленья, и до такой степени ни с чем прежним несопоставимое, словно переместился в пораженный недугом орган человеческой души.

Они находились в своеобразной, вытянутой вверх ротонде, с многоярусными подвешенными в куполе галереями словно для обозрения чего-то далеко на дне исполинского цилиндра, в свою очередь увенчанного полупрозрачной дымчатой сферой. Сквозь нее лилось сиянье как бы июльского предзакатного неба, рассеиваясь по высоте, оно расплывалось внизу в сероватые сумерки, достаточные, впрочем, чтобы различить лицо собеседника. Но и та, чисто маньякальная конструкция меркла, уступала место еще одной последней головоломке, казалось, нарочно придуманной для помраченья рассудка.

По ту сторону круга в какой-нибудь полусотне шагов перед собою Сорокин различил два входных отверстия тоннельного диаметра — при третьем, едва намеченном. Но если левое, видимо, еще не до конца продуманное, было наглухо зашито обыкновенным фанерным щитом, тускловато освещенное правое во всю свою сквозную бесконечность зияло какой-то безнадежно-засасывающей пустотой. По мере ухода в глубину ребра потолочных перекрытий переставали различаться, и потом все сливалось в сплошное мерцание, как в ружейном стволе, где малейшая подвижка обозначается радужным смещеньем световых колец. Смотреть туда было не менее изнурительно, чем в неогражденную отвесную шахту прямо под ногами. Ощутимо стекавший к ногам слабый сквознячок довершал головокружительное сходство, и как ни пытался режиссер отвернуться от соблазна, вновь и вновь приманивал его острый со сбегом в точку, гипнотизирующий глазок бездны.

Лучше всего было вовсе не думать о нем:

— Пани Юлия большая выдумщица. По-видимому, мы забрели к ней в лабораторный корпус... хотя и не совсем ясного назначенья. Итак, что она втихомолку поделывает здесь?

— Ну, разные там вещи, — неопределенно плечами пожала та. — Кричу и плачу. Вам, например, не случалось стоять подолгу перед зеркалом во тьме... неполной тьме?

— И не раз, конечно! Поздно возвратясь домой, не сразу нашаришь в прихожей выключатель на стене...

— Нет-нет, Женя, тут нечто совсем другое. Если затаиться и пождать немножко...

— Ну, и что получается тогда?

— О, можно увидеть жуткие вещи.

Она загадочно и чуть обидно усмехнулась, после чего некоторое время их диалог велся молча. Под воздействием сближающих обстоятельств, в особенности социальных, сопротивление коим проявлялось порой у Юлии в форме оскорбительных срывов, у них выработался им одним понятный язык, позволявший публично перекинуться словечком без посвящения посторонних.

«А зачем, зачем вам становиться лицом к лицу с чем-то, чего нет? Недаром мы избегаем оставаться даже с самим собою, кого тоже не знаем до конца. Конечно, нет такого числа, чтобы нельзя было прибавить единицу... Но зачем? Надо примириться, что безразлично — душа или бутылка, в обе не нальешь и капли сверх обозначенной емкости. Икарова же дерзость взлететь на волне удачи куда-то по ту сторону естества неизменно кончалась мертвой зыбью разочарования, и оттого, право же, грешно в условиях стерильной социалистической действительности пренебрегать на житейской дороге всякой конкретной радостью, о которую так легко сломать ногу, если вовремя не нагнуться и поднять. В конце концов никому еще не доводилось охватить мир, сомкнув позади него пальцы хотя бы ума только, если не владычества, чтобы весь мир уместился в горсти. Когда же иные, по нехватке средств на освоение пучины, кидались в нее со скалы с раскинутыми руками, всегда бывало больно, негигиенично и смешно».

Вкратце приведенный без пауз и возражений диалог выходил за пределы обычной болтовни, причем весьма обнаженный смысл его сводился к выводу, что при благоприятной обстановке грешно пренебрегать конкретным счастьем, которое выявляется иногда прямо под рукой. Неприятный коэффициент грубости объяснялся вдруг обострившимся накалом их отношений. И хотя Сорокин держал пока в секрете, чья кандидатура в любовники имеется у него в виду, завуалированный давешний абзац нес откровенную целевую нагрузку: предложение небольшой любви. Кстати, тем забавней через несколько минут обернулась недостаточно продуманная им эскапада.

— Итак, простите, все еще не понял... — возобновил он прервавшуюся беседу. — Верно, как в гадательном зеркале какая-нибудь чертовщинка выскакивает за плечами. Но... требуется для успеха небольшое подпитие или можно просто так? Не мучьте же меня жгучей неизвестностью... в самом деле, щекотное удовольствие?

— А вы попробуйте, Женя, если выдержки хватит. Мы слишком редко всматриваемся в ту сторону, где самые незаурядные открытия, возможно, подстерегают человечество.

— Например? — иронически нацелился Сорокин.

— В данном случае, кто тогда начинает всматриваться в вас из того же стекла вашими собственными глазами?

Даже смущала несоразмерная поводу серьезность ответа.

— Но, пардон-пардон, за каким хреном пани Юлии при богатейшем ассортименте здешних удовольствий пускаться в сомнительные занятия... вообще в пограничные дебри, где разве только лошадь не свихнется!

В порядке обычной пикировки Юлия сослалась на повышенную чувствительность названных тварей, которые вряд ли по одной лишь отсталости миросознанья дыбятся перед ночными оврагами и бьются в постромках в доказательство полной своей непригодности для подобных экспериментов.

— По вашему мнению, они противопоказаны мне одной или одинаково нежелательны и для избранных киноартистов тоже?

Но прежде чем ответить по существу, Сорокин поймал на себе ее скошенный, с блестящей остринкой взор без того почтительного привычного ему женского любопытства к своей высокоодаренной личности, что порою внезапно, как и минуту назад, вдохновляла его на экстренные плебейские порывы. Словно врасплох застигнутую, он не узнал вдруг преобразившуюся Юлию. Стеклянная пристальность ее зрачков молниеносно высветила в памяти давнюю, в детстве подслушанную сплетню о старшей, неблагополучной сестре незабвенного Джузеппе, проживавшей чуть ли не в самом фургоне со зверьми, великанше и безответной исполнительнице жутковатого номера куль с картошкой, где ее, зашитую в мешковине, роняли с высокоперегруженного воза, в разных направленьях переезжали колесом, а также, неизменно улыбавшуюся в холстинное окошечко, подвергали другим испытаниям на телесную выносливость. Возможно, именно эта, почему-то не сохранившаяся в анналах простонародных зрелищ и на широкой публике проверенная буффонада послужила праобразом жесткому, с гладиаторским презреньем к боли и состраданью, цирку Джузеппе Bambalsky. По счастью, у самого Сорокина все обстояло отменно по части наследственности, которая у его собеседницы, по его пониманию, определялась степенью усталости фамильного гена плюс к тому скопившейся психической накипью от чересчур эмоционального цикла нескольких предшествующих поколений, и потому благоразумней было увернуться от щекотливой темы. Кажется, Юлия правильно истолковала смену его настроений:

— Я вижу, у вас начинает складываться диагноз моей болезни. Так что же древние оракулы изрекают на мой счет?

— Лишь преамбулу пока!.. Но Сенека, к примеру, утверждал, что самые страшные недуги прячутся под маской цветущего здоровья. Тем соблазнительней предложенье пани Юлии поставить опыт с зеркалом на собственной персоне. На будущей неделе в моем ужасно сгустившемся графике намечается оконце денька на полтора, и тогда, со свежими нервами, после бритья, я, наверно, рискну испытать на себе дыханье бездны. Теперь скажите, уважаемая, в своем роде зеркальная труба тоже служит пани Юлии для каких-нибудь загадочных исследований?

— В сущности, для тех же целей, что и зеркало. Вам незачем откладывать проверку себя в дальний ящик.

— Прелестно... Какого рода услуги требуются от меня?

— Всего только пройтись вглубь и затем спокойно вернуться под воображаемые овации зрителей.

— Хотя наш брат артист и падок на аплодисменты, но чтобы заслужить их... Скажите, имеется там, на стенке, что ли, какая-либо рекордная отметка, которую придется перекрыть?

Подразумевалось, что для полного преодоленья дьявольской трубы не хватило бы и вечности, которую из-за назначенных наутро актерских проб в Мосфильме он к величайшему прискорбию никак не сможет бросить к ногам пани Юлии. Та поспешила снять его опасенья.

— Вам будут принадлежать первые сливки и лавры! — и, Боже, как ласково звучал ее голос — Никаких отметок, ни открытых люков или ловушек. Ничего, кроме обыкновенного коридора и под прямым углом пересекающих его ответвлений.

Несколько мгновений Сорокин выстоял, зажмурясь в попытке разгадать характер предстоявшего ему теста — на атавизм, ребячество или еще неведомый науке вид тоннельной клаустрофобии? Потом обобщенным планом, словно фонарик сбоку зажгли, прояснилась скрытая цель поездки — показать непокладистому режиссеру — какую тему, вернее — актрису, еще точнее — актрису с каким приданым, хотя и нереализуемым ни идейными, ни финансовыми возможностями советского экрана, теряет он в лице Юлии... Кратковременное наважденье сопровождалось мучительным подобием головокружения, словно в центробежном вращении все более отвлеченных, недодуманных мыслей, увлекавших его в свой хоровод, утрачивалось умственное равновесие. Из них главная: в частности, что только в полном по вертикали составе, для исторической взаимоподстраховки, род людской и мог отправиться в столь ледяную, исполинскую неизвестность, которую ему предстояло прогреть собственным теплом, наполнить мясом своим, собою для приспособления под жилье — не ведая наперед, что находится на том конце маршрутной трубы — казарма, склеп, складское помещенье, чтобы заранее обрекать себя на такое количество солдат, неведомых товаров, мертвецов... Однако, как бы ни обстояло дело, после недавней конфузной заминки для Сорокина возникала настоятельная необходимость совершить близкий к подвигу поступок, а, по счастью, наметившееся задание выглядело настолько пустячным, что, право же, стоило подумать о своей репутации в замкнутом кружке Юлии, где вещи и пожелезнее пускались в круговой перемол.

С развязной ужимкой, словно воду пробуя перед купаньем, он вытянул было ногу вперед, как бы не решаясь занести ее за роковую черту порога.

— Но сама-то пани Юлия уже прогуливалась по своему проспекту хоть разок? — все еще с ногой на весу допытывался у ней режиссер, пока не качнула отрицательно головой. — Почему?

— Просто боюсь, — открыто солгала она.

По-женски исчерпывающий довод не воодушевлял на героическое поведенье, но отступать было некуда. Фланирующей походкой прославленного кинокомика, бойко частя вывернутыми ступнями, режиссер отправился в испытательную прогулку. Вскоре он, правда, перешел на нормальный шаг с шутовским пришаркиванием ради мужского престижа, но, видимо, так сильно ощущалось присутствие молодой женщины позади, подобно ветру гнавшее все дальше, что, к чести его, протекло несколько полновесных минут, прежде чем остановился вникнуть в тишину вокруг, как, приложив ухо к раковине, слушают плененный ею шум моря, а еще через десяток шагов и пытливо всмотреться в направлении обоих флангов, применяясь к паническим, даже со стороны очевидным смещеньям в себе самом. Никому впоследствии не признавался, как внезапно облился весь испариной страха, но Юлия издали по странно укоротившейся спине прочла охватившее его смятенье. Шаги становились мельче, остановки чаще и с потребностью ощупать воздух перед собой, пока не замер окончательно, психически балансируя на краю чего-то: обычное стоянье над пропастью, куда нас так и тянет спрыгнуть, чтобы не упасть. Тут-то, вопреки наставленью и в поиске опоры, что ли, он и допустил неосторожность дважды оглядеться вокруг себя, и, ни в одном из тоннельных лучей не обнаружив ориентирной женской фигурки, всего на пару шагов и отступившей-то за уголок, издал нечеловеческой тональности крик. В следующее мгновенье с поднятыми руками и нелепо всхлипывая, уже мчался ко вновь появившейся спасительнице, заметно обескураженной чрезмерным успехом эксперимента.

Между прочим, спешил он, словно магнитной силой выброшенный из тоннельного ствола, и уже в зоне полной безопасности с такой резвостью проскочил мимо дамы, что та не только словом увещания, ничем не смогла бы притормозить его, — ей оставалось лишь пуститься за ним следом. К слову, если не собственным телом своим проделал себе выходное отверстие режиссер в зыбкой толще чуда, значит, с разгону угодил в какую-то ранее не замеченную потайную щель. Таким образом, возвращаясь по кратчайшей теперь дороге, они вывертом колдовства или секретом лабиринтного устройства вышли прямо к парадной лестнице, по которой спускались в подземелье, только с другой стороны. И настолько были предусмотрены там аварийные случайности, что сразу очутились перед желанной, в стенной панели, нишей со светящейся сбоку точкой, которую с ходу всей ладонью и надавила Юлия. Послышался машинный гул, и раздвинулись дверцы лифта, но и за все время подъема не обменялись и словом, в какой-то психической задышке избегая даже глядеть друг на дружку. Было бы не великодушно со стороны Юлии задерживать внимание на катастрофической сорокинской неприглядности по выходе из трубы, а тому по соображеньям мужского достоинства тоже не к лицу было попрекать любезную хозяйку за угощенье своеобразным, чисто умственным лакомством. Впрочем, та ждала большего эффекта вплоть до рвоты зеленой слизью, как однажды на том же месте, в сходном же припадке случилось с ней самой.

Разговор о случившемся завязался у них лишь на обратном пути, когда просвещенный деятель кино попытался подвести научно-оправдательную базу под свое прискорбное поведение.

— Представляю, с каким нетерпением пани Юлия ожидает от меня... ну, моих впечатлений, — солидно, местами с переходом на басок, заговорил Сорокин. — Надо отдать справедливость, лихо там у вас задумано: миракль, чистейший миракль! Само по себе пространственное ощущенье было мне до такой степени в новинку, что я до сей поры не могу толком постичь мое фиаско. И вы представляете, конечно, как загремит картина с вашим участием, которую я заочно и творчески успел полюбить, если бы о нем проведали наши присяжные хохмачи с Потылихи... Кстати, очень громко я кричал?

— Как вам сказать, не очень. Мне давно хотелось полечить вас, Женя, от цинического презренья к тайнам, но вы как-то слишком быстро сглотнули мое лекарство. Так что же именно, если в двух словах, испытывали вы в итоге?

Благоприятно отозвавшись о живописных странностях ее подземного хозяйства, Сорокин оговорился, что сооружения и события нашего времени нередко сбивают с толку показной грандиозностью размаха, которым нередко движет до ничтожности крохотная пружинка. Нет, ему далеко не целиком понравился этот многослойный мираж, обусловленный мощным электромагнитным полем нераскрытого пока происхождения и в общем-то смахивающий на пену из мыльных пузырей, радужную оболочку которых физика не сегодня-завтра проткнет насквозь электронным пучком, как пальцем, не обнаружив особо примечательного на его конце. Правда, изустная история человечества изобилует псевдомагическими феноменами такого рода, но подобно тому, как в армии в победном продвижении обтекают мелкие крепости, всякие огневые точки долговременного сопротивления в расчете на их самостоятельное затуханье в тылу, так и наука разумно исключает разные загадочные частности из поля зрения, ибо стоит ли портить фасад, престиж и прозрачную логику естествознанья ради нескольких сомнительных исключений? Да мало ли что может причудиться современному человеку с его памятью и знанием, с выращенной на них плесенью ущербных концепций — в колдовском зеркале абсолютной пустоты!... Тем не менее Сорокин рассчитывал уже через недельку, как только станет вновь пригодным для интеллектуального употребления, с позволения пани Юлии, еще разок обревизовать ее подземный музей, который теперь представлялся ему в чем-то сродни обыкновенному подвалу с нетопырями.

В особенности последняя, в растяжку произнесенная сорокинская фраза с парой ученых словец вовсе не понятного значения выразила его готовность к глубокому философскому раздумью, несмотря на досадную нравственную травму. Когда же Юлия, обернувшись к нему на сиденье и, видимо, торопясь по горячему следу, пока не остыло, выведать для человечества переживанья гения, попросила его описать свое тогдашнее психофизическое состоянье — «хотя бы на что это похоже», то режиссер тотчас воспользовался счастливым случаем искупить, загладить научным анализом, поправить в глазах собеседницы свое пошатнувшееся реноме.

— Трудно подобрать сравненье... — сказал Сорокин, вдохновляемый молчанием Юлии, участливо коснувшейся его рукава, — но в целом это слагается в своеобразную фугу, требующую... ну, я бы сказал, даже стихотворного пересказа, пожалуй. Представьте, цельного литья маховик внутри вас срывается с оси и, подскакивая в силу получившейся децентрации, убегает... и вы с ним куда-то. Но скачки переходят в ритмичные пространственные петли, всякий раз просекающие плоскость сознанья с одновременным сокращением диаметра и убыстрением цикла... причем сложность заключается в том, что уже иссякает надежда выбрать момент, чтобы хоть на предпоследнем витке, прежде чем уйти в смертельную точку, выскочить во тьму и по траве уползти все равно куда — в сон, в детство, к серому волку в сказку...

Похоже, поэтический отчет так понравился ему самому, что по привычке уже ждал заслуженной похвалы.

— Очень интересно... посылает же иным Господь! — почтительно сказала Юлия. — А скажите, Женя, попутно не замечалось каких-нибудь спазматических явлений... ну, чисто желудочного типа?

Его уши зарделись, и заныли намертво стиснутые зубы. Конечно, все было возможно в ту фантастическую ночь да еще в полете на автомобильной метле в сотне метров над необозримой луговой поверхностью, — любые срывы в том числе. Но оскорбительное предположенье опровергалось самой необходимостью поставленного вопроса, так что беспричинную дерзость его нечем было истолковать иначе, как заблаговременным сопротивленьем щекотливой царственной недотроги уже тогда намечавшемуся жребию. Словно приглашая к мужеству, Сорокин погладил ее пальцы в перчатке все еще у себя на рукаве и с близкого расстоянья так легко читалось в его лице — «ага, кусаешься, не хочешь, голубка... ничего, скоро, теперь марш в кроватку!», что у Юлии создалось впечатленье, словно по холке потрепали перед седловкой.

Вместо ответа только и спросил сквозь безупречную улыбку, не опасается ли пани Юлия, легкомысленно оставившая руль без надзора, стукнуться о водонапорную башню с наезда, но тут оказалось, что летучий вездеход Юлии снабжен всякими новинками, о каких лишь мечтают военные ведомства и каким-то чуть ли не радарным автопилотом.

Доставленный к дому, Сорокин долго корил себя в тот вечер за плебейскую несдержанность: выместил на прощанье накипевшую обиду.

— Давно собирался спросить... если не семейная тайна, разумеется. Кажется, сестренка покойного Джузеппе Паскуальевича тоже была циркачкой, но почему-то ни одна цирковая энциклопедия даже мимоходом не упоминает о ней в разделе о вашей династии. Она, что, в ссоре с братом, бросила арену, осела где-то за границей... просто не существовала, наконец?

К сожалению, пущенная неточной, дрожащей рукой стрела не достигла цели:

— Ничего о ней не знаю. Во всяком случае, за столом у деда не принято было говорить о ней. Она умерла еще до моего рожденья. Кажется, от туберкулеза.

К стыду своему, с поцелуем склонясь к ее руке над приспущенным стеклом, не удержался от совсем уж лишнего вопроса.

— Наверное, это было очень смешное зрелище, правда?

— О, мне приходилось видеть и смешнее, но... поправляйтесь! Возможно, вы мне еще понадобитесь на днях...

Выйдя из машины, режиссер не торопился захлопнуть дверцу, злился и не мог. Сама по себе ссадина на ушибленном месте почти не ощущалась, болел скорее оторванный лоскут. Все не приходило на ум что-нибудь путное, чтобы вычеркнуть из памяти досадное происшествие и как-то оправдаться в своих неудачах перед пани.

— Не горюйте, бедный Сорокин, ступайте, все наладится впереди. Я позвоню вам завтра... — посмеялась она на прощанье, зная наперед, что в наказанье за случившееся сама не позвонит ему ни завтра и, возможно, никогда потом.

Некоторое время режиссер задумчиво глядел вослед удалявшейся машине, пока скорбная, в сопровождении икоты, и куда-то вверх по пищеводу струившаяся желудочная пустота не напомнила ему тот внимательный испытующий взор Юлии, когда он усердно на ее глазах утолял свое природное пристрастие к мучным сладостям, причем не исключалась и версия заранее подстроенного спектакля, и вдруг в лице и сжатых кулаках отразилась решимость при случае расплатиться с пани за ее волшебное угощенье, которое и позволило ему разоблачить чудо.