По уходе гостей Никанор высказал проницательную догадку, что рассказанные корифеем байки — всего лишь неизбежная, ввиду посторонних слушателей, словесная ширма, служившая прикрытием их реального, действительно делового диалога.

Вообще же самые невероятные подробности состоявшегося у Лоскутовых приема вполне достоверно укладывались в сознание участников. К примеру, куда больше подивило всех внезапное открытие, что уже вечер. Ничего не знала сама, как оно осуществится, но только весь смысл мысленного тогдашнего Дунина напутствия Дымкову сводился к предостережению, чтобы не поддавался женщине из Химок, имени ее она так и не узнала до конца. Но если раньше по обстоятельствам окружающей жизни не сумела предотвратить ее в дымковской судьбе, теперь вовсе становилось поздно. Необходимо показать, чем так существенно, по длительности, отличалась дружба Дымкова с обеими полярно несхожими женщинами — участницами этой истории. На протяжении веков разновеликие, но и равнофатальные идеи, уже поизносившиеся в прениях и не оправдавшиеся наяву как необязательные для существования и насквозь пропитавшиеся слезой и кровью, успели слежаться до критического перегрева и в наше время дважды и всемирно воспламенялись, и теперь, после пары свирепых диктатур, измолотые в пыль, догнивали в подсознании стареющего человечества, отравляя всякую творческую микрофлору сериями сорных изобретений, потребностей, ремесел и искусств, мусорных гениальностей наконец. На основе своих прозрений тревожась за будущность людей, Дуня вослед родителю высказала свое детское сужденье, что кабы Он малость смягчил свой гнев при виде юных праотцев, дрожавших от холода и страха, то обошлось бы и без Голгофы, по количеству страдания стократ превысившей всю вместе взятую боль человеческую от начальной глины до скончания веков. Даже сама ужаснулась, что ее, по счастью не высказанная вслух догадка об истинной сути искупления отпугнет от нее пришельца из ближнего поднебесья.

И правда, встречаться стали реже, ибо в сюжетную игру как раз вступала пани Юлия, сразу после знакомства удержавшая Дымкова при себе магнитной тягой своего мечтания, суть которого он впервые не смог прочесть. А она заключалась в непрестанном ожидании некой, прямо в лицо не произносимой услуги, состоявшей в надежде стать матерью последнего героя, который по завоевании глобального господства выйдет на простор провиденциального контроля над Вселенной[10]. В дальнейшем карьера гения могла состоять из двух смежных, с переходом одного в другой вариантов, из которых первый состоял в подвиге освоения еще не тронутых прогрессом лучших миров с переброской туда переуплотнившегося человечества, операцией не испытанной у нас и почти безболезненной in articulo mortis[11] и все под тем же беранжеровским кодовым названием «сон золотой». Неизвестно, что более жутким выглядело бы для людей — сгореть в надмирном полете или под девизом братского равенства и многовековой дележки прежнего, все иссякающего пайка еды, жилплощади и воздуха, да еще в условиях желанного благоденствия, без этнических и социальных самовозгораний измельчать габаритно, стать бархатистой розоватой плесенью и вместиться в чашку Петри. Словом, всяческое мечтание проектируется на безграничный экран воображения, и оттого несколько маньякальная характеристика пани Юлии, построенная на ее незаурядном уме, трагической судьбе и непреклонной воле, полностью совпала бы с диагнозом Дымкова, если бы он по памяти прочел когда-нибудь точный смысл облачка у нее над головой.

Наметившееся между Дымковым и Юлией сближение походило на тугое, вкруг единого, тоже так никогда и не определившегося центра вращение двух полярных тел, где стихийная воля к захвату и подчинению уравновешивалась настороженным любопытством неведения — уже в той стадии, когда оба не смогли бы вырваться из зоны рокового взаимопритяженья. По наблюдениям Дюрсо дело было на мази, и перспектива начинавшегося романа внушала ему самые радужные, но и болезненные надежды прежде всего насчет реставрации распавшейся империи великого Джузеппе, разумеется, в ином климате, более благоприятном для искусств — не ради барыша или презираемой им коммерции, а ради свободной фантазии жить плюс к тому кое-каких, смутных пока, мессианских планов на горизонте. Все на земле представлялось осуществимым с помощью такого зятя и преемника. По счастью для отца, дочь ничего не знала о его фантастических наметках.

К огорчению старика, с некоторых пор что-то не ладилось у них там. Преклонный возраст заставлял его торопиться с исполнением желаний, меж тем молодая чета крайне непроизводительно тратила быстролетящие мгновенья своих участившихся встреч не на вздохи даже, обязательные в таком деле, а главным образом на сосредоточенное молчанье, изредка прерываемое серией бесполезных фраз. Тем не менее ангел Дымков достаточно освоился с земной обстановкой, пускался иногда в довольно бойкие, с переменным успехом, опыты самостоятельного юмора и, между прочим, из всех сил старался вникнуть в основной житейский механизм, усложненный разными кодексами для сокрытия его откровенной простоты. Словом, оставаясь с молодой и интересной дамой наедине, он хоть и вел себя вполне неудовлетворительно, не совершал кое-каких предосудительных, уже из одного приличия обязательных поступков. Тем не менее Юлия все чаще ловила на себе — на спине, на груди, даже где-то под мышками — его до щекотки пристальный, неприятно холодящий взгляд; но это было не мысленное мужское раздеванье, не жадное вожделенье мальчишки, нуждавшегося в чрезвычайных обстоятельствах для почина, а просто мучительное недоумение по меньшей мере инопланетного жителя. Как правило — украдкой, обычно — чрез зеркало он попеременно сравнивал себя с Юлией, пытаясь осознать предназначение столь несомненных различий наряду с очевидным сходством. Ей становилось не по себе от медлительного, как бы шероховатыми пальцами обшариванья, что доводило ее тело до мурашек, рефлекторных судорог, почти до крика. Вдобавок в лице у Дымкова, в немигающем взоре, в наклоне головы появлялось озабоченное птичье выраженье, так что у женщины возникала безысходная тоска ожидания, потребность защититься от боли, которую он причинит сейчас с гортанным восклицаньем.

— Кажется, вы собираетесь клюнуть меня, мой странный дружок? — через силу шутила она.

Он вздрогнул, смутился, отступил:

— Ну, что вы, я просто погрузился в свои раздумья... вам не понравилось?

— Не надо погружаться слишком глубоко куда не следует, а то можно надолго завязнуть там. О чем раздумье?

— Я увидел в окне тучу и подумал, что скоро будет дождик... нельзя?

— Нет, почему же, можно и про дождик... но в присутствии женщины, если хоть капельку приятна вам, лучше думать о чем-нибудь другом.

В его глазах отразилось усилие постичь проблему:

— Ну, о чем, например?

— Скажем, о счастье... впрочем, давайте оставим наш разговор. Право же, с некоторых пор вы задаете мне непосильные философские вопросы... Ступайте же куда-нибудь, я устала с вами.

В сущности, до Дымкова ни одному из них не предлагалась такая легкая победа, вообще никому. Юлии не доводилось ни разу выступать в унизительной роли совратительницы, вообще никогда. Вместе с тем было глупо обижаться на неопытную, тем и приманчивую невинность, что все впереди предназначается для тебя одной. Временами бесившая вначале затяжка событий начинала пугать ее. Почему в самом деле даже теперь, после уже состоявшихся тогда и, главное, благосклонно принятых, поистине царственных даров не предъявляются мужские счета к оплате?.. Совпало, друзья как-то забыли ее в ту зиму, в том числе и закатившийся на дальневосточные съемки Сорокин, неизменно тоном шутливого поклонения напоминавший о себе хотя бы по телефону: слишком привыкла, чтобы каждый из зачисленных в свиту без напоминанья знал свои постоянные при ней — долг, час и место. Вдруг поймала себя однажды, что не пропускает случая мельком, испытующе взглянуть на себя в стекле уличных витрин, в чашке кофе, даже в кривом трамвайном никеле. Шарящий луч догадки высветил в памяти непонятный вначале, перед его последним отъездом и в связи с дальнейшей отсрочкой обещанных студийных проб, сорокинский намек, что к великому прискорбию не так легко сменить легкие покрывала Саломеи на дефицитные в социалистической кинематографии пурпур и виссон царицы Савской. Юлии было всего двадцать семь, когда она впервые испугалась за уходящую молодость. Именно Дымков по вопиющей неопытности своей больше всех прочих годился для пробы, проверки ее сомнений.

В начале знакомства с Дымковым Юлия увидела в нем всего лишь даровитого манипулятора и, не исключалось, даже восходящую звезду иллюзионного жанра, при этом, как нередко бывает с начинающими гениями, фигуру забавную, угловатую и несколько утомительную в смысле однообразия приемов, которыми ее спутник старался прикрыть свою вопиющую провинциальность. И верно, оставшись с нарядной дамой наедине и, видимо, страдая от неспособности к изысканной речи пополам с хохмами высшего интеллектуального разряда, он то и дело пытался развлекать ее фортелями балаганной магии, причем от некоторых почему-то приятно-холодящие мурашки бежали по спине. Но в том-то и заключалось важнейшее психологическое свойство крайнего скепсиса, нередко достигающего тех же открытий с обратного конца, что на Юлию произвели впечатленье не каскадно, у ней на глазах, совершенные Дымковым акты подлинного чудотворенья или шутливая легкость проявленного им тогда дикого и в земных условиях даже небезопасного могущества, но именно заправдашний, получасом позже повергший его наземь припадок страха на грани смертного ужаса, в самозащиту от неведомого ей виденья выкинутые вперед руки и совершенно птичье, с перекошенных губ сорвавшееся бормотанье, ей самой передавшаяся неподдельная дрожь, а главное, обнаружившееся затем, по счастью, временное бессилие просто вернуть себе утраченное благообразие хотя бы в степени обязательной для дневного появления в городе, к тому же за всю дорогу домой не было произнесено ни слова... Вот что убедило Юлию в его действительной принадлежности к тем, за кого себя выдавал, чем, кстати, подтверждалось наличие сокровенных тайн в мнимой пустоте за пределами воображенья. В приоткрывшийся странный мир Юлия вступила робко, не смея коснуться мыслью одновременно манящей издалека и холодом зияющей неизвестности, когда же врожденный практицизм навел ее на поиск наиболее рационального применения находки, а по слухам высшее удовлетворенье на уровне полусчастья достигается вложением жизни своей в некий общечеловеческий подвиг, оплачиваемый затем в потомках посмертной славой, святостью и сытостью, то за отсутствием других средств она и выбрала себе самый доступный женщинам путь скорбного материнства. К слову, день ото дня и под воздействием поистине царственных подарков все возраставшее доверие Юлии к небесной сущности Дымкова никогда не переходило в религиозное поклонение ему, скорее наоборот, потому что именно ей приходилось усердно и без особого успеха обучать ангела правилам хорошего тона, без чего тяготилась появиться с ним в своей ревнивой, недоброй и насмешливой среде. Однако время шло, и Юлия с незнакомым дотоле волнением примеряла на себя доставшуюся ей роль библейской прабабки поколений, а ее партнер медлил почему-то, не догадывался о возложенных на него ожиданиях.

В ход были пущены все интеллектуальные чары женского обольщения вроде заинтересованной внимательности, молчаливого и восторженного восхищения, мимолетной заботливости, — нехватка артистических способностей возмещалась притворством, почти жгучей, к тому времени, ненавистью. Ничто не достигало цели, даже с прозреньем иногда применяемые, наводящего легкомыслия вопросы, так сказать, приглашение к самовольным поступкам сильнейшей стороны. Оставались в запасе самой природой придуманные, грубые приемы безотказного действия — тактика ускользания, автоматически умножающая натиск противника за счет охотничьей ярости преследования, — наконец наиболее верное, потому что с мольбой о пощаде, сопротивленье перепуганной девственности, пробуждающей еще более темные инстинкты. Несмотря на безвыходность положения, Юлии претила перспектива — с ее именем и внешностью стать наставницей греха при безусом юнце... Кроме того, в обоих случаях требовалась хоть малая инициатива противной стороны, чего как раз не наблюдалось. Единственное действие предпринятых мер сказалось в том, что Дымков под конец стал болезненно переживать хоть и не доступную его пониманью, даже вслух не называемую, настолько тяжкую вину, что по неимению интимных друзей и кабы удалось урвать свободную минутку, готов был отправиться к Дуне за советом.

К чести его, ангел всемерно, но преимущественно материальными способами стремился загладить нанесенную женщине обиду, и тогда как бы во исполнение некой магнитной тяги у него прорывались попытки тронуть, нажать, скользнуть прикосновеньем, также другие обнадеживающие приметы, к сожалению, без дальнейшего развития. Значит, пускай медлительно, как все у них там, развязка созревала в этом долговязом мастеровом волшебных дел, божественная раскачка, и надо терпеливо ждать, пока не разразится однажды во весь мах нездешних страстей, с самыми разрушительными последствиями — от порчи ценных вещей до какой-то кровавой и желанной боли, обязательной при посвященье в разряд надмирных богинь, мифических владычиц в ранге светил небесных. Наверно, это будет как торнадо, где небо в жгут свивается с землей, и потом шествует неведомо куда, шатаясь, ликуя, визжа и под непременным эскортом молний. Если только не обманывает, гадкий босяк, если сжалившееся над ее трагическим девичеством Провидение действительно выделяет ей такого жениха. Юлии хотелось продлить ожидание, по возможности отсрочить самое накрытие волной, намеренно притормозить процесс, чем только и можно оправдать оскорбительное запозданье, испытать пресловутую стадию мления, в чем, по отзывам бабушек и поэтов, заключается самая сласть любви. Стала проявлять холодок в обращении с Дымковым, губы красить перестала, что для нее означало непричесанность, почти неопрятность, глухие до ворота платья завела. Подобную грозу, раз в жизни, полагалось встречать не в тугой, золотом накрахмаленной парче, а в крестьянской рединке без капризов и причуд, в нищенской дерюжке даже, чтобы сразу, всю до костей прохватило ливнем и пламенем, а предназначенное ей одной без задержки пролилось бы вглубь, в сокровенное лонце души. Задолго до той катастрофической развязки, по оценкам лестничных соседок, Юлия если и не подурнела, то как-то изнутри осунулась, стала даже горбиться слегка.

Болезненно ощущая ироническую нетерпимость пани Юлии к своей особе, Дымков мирился со своей обидой как вполне заслуженной.

— Давно замечаю, что вас что-то раздражает, верно? Я и сам знаю, что вам скучно со мной. Но мне не о чем рассказать вам... В наших краях все кругом настолько громадно, длительно, медленно и пустынно, что у нас времени не хватит хотя бы бегло рассказать вам о самом ничтожном, как оно совершается там...

Она начинала сердиться.

— Поймите, Дымков, мне неинтересно, как все это обстоит там, вот я и таскаю вас по всяким киносеансам, пытаясь обучить ангела, как оно обстоит здесь, — сердилась она уже в открытую, ведя его к разгадке своих намеков.

Тут очень кстати, переутомясь от многочисленных зачастую хлопот, старик Дюрсо после очередного припадка слег недельки на полторы в больницу и перед отъездом оставил дочери наставление не спускать глаз с легкомысленного ангела во избежание каких-либо чудотворных вольностей, разоблачающих его идеологически-криминальную сущность. Таким образом, женщина могла чуть ли не ежедневно, систематически водить своего отныне подопечного ангела на закрытые просмотры входивших тогда в моду фривольных фильмов, тем самым помогая ему постичь ars amandi для последующего исполнения ее сокровеннейшего замысла.

Однажды, после одного особо выразительного сеанса, полного остросюжетных моментов, за исключением некоторых, удаленных цензурой во избежание подражательных инцидентов в затемненном зрительном зале, на закате, к концу дня, они вернулись в уютное гнездышко пани Юлии и, по привычке остановясь перед зеркалом в прихожей, она, за плечом у себя, в задумчивом взоре Дымкова, прочла решимость заняться делом без дальнейших проволочек. Предчувствия не обманули ее. Однако за минуту до посвящения своего в ранг высокий материнства, для чего дотоле сберегала себя, испытала леденящий холодок мистериального страха, что вместо желанного младенца, с задатками будущего пророка, родится такая же всевластная и, как сама, бесталанная девчонка. И не было никаких оснований для опасения, что случится нечто худшее, одинаково оскорбительное для ее фамильного и женского достоинства.

Атака началась не в меру бурным нападением, которое служило предзнаменованием полного успеха, так что едва присевшая на тахту женщина вправе была отнести его за счет природного темперамента всех существ потусторонней породы. Вступление сопровождалось нещадным срыванием досадных помех, однако в порядке, обратном здравому смыслу, так что сперва Юлии было немножко неудобно, жарко и смешно, потом стало щекотно и тревожно, и не приходилось обижаться, потому что наметившаяся, вполне серьезная цель поистине свирепого натиска уже в данной стадии оправдывала и неминуемое в оргиастическом поиске повреждение белья, и сокрушение столика с безделушками поблизости, и несколько дерзкое обращение с нею самою вообще. Не успевая следить за его руками, Юлия бормотала ему то в плечо куда-то, то в самый ушной хрящик положенные в таких случаях призывы к благоразумию — отложить, поберечь ее, не торопиться, — несмотря на лимитированное время, но в то же время уступала с видом то оскорбленного, то насмешливого удивления, каким лучше всего маскируется активная любознательность к дальнейшему. В общем, тихоня действовал вполне толково, и хотя нельзя было считать победой случившееся до сих пор, бравурное вступление предвещало не менее энергичную фугу... если бы только не досадное, буквально с минуты на минуту ожидаемое вторжение отца, к тому же далеко не полная уверенность, защелкнулся ли неисправный дверной замок в прихожей. Поспешно склоняясь перед выпавшим ей жребием послужить человечеству, женщина заранее соглашалась на физическую боль, томительные десятилетья промежуточных тревог и последующие нравственные муки, из чего слагается подвиг материнства. Правда, желанное избранничество средь жен человеческих постигло Юлию с досадным запозданием, несколько омрачившим ее надежды на успех предприятия, но еще более пугало неотступное, весь последний месяц, воспоминание об одном щеголеватом удальце, который двумя годами раньше, по ее девичьему любопытству и одиночеству, опередил ангела Дымкова на том же самом ложе. Даже удивилась немножко, что и на небесах не изобретено ничего нового, все же надо было считать благоволением судьбы, что с самым симфоническим, так сказать, аккордом бытия знакомилась в столь обнадеживающем исполнении. Чуточку пугало, что ничего такого не было пока — вакхических задыханий, воплей насыщения и других столь хронометражно у классиков описанных переживаний. Ввиду мимолетного сомнения ей ничего не стоило, причем обеими руками сразу, пощупать лопатки у партнера, но нигде там, как и на спине пониже, не оказалось даже рудиментарных следов от летательных приспособлений. По обратной логике живо представилось, какой получится шухер в мировом масштабе, если под маской ангела ею овладеет тот роковой обманщик, о ком никогда и помышлять не приходилось, но чье бытие явно доказывается фактом бытия дымковского. «Но ведь и у них тоже крылья?» Вот будет очко, когда по родильной палате запорхают с крючками и рожками новорожденные чертенятки, гадя на стерильное оборудование, норовя забраться под тугие крахмальные, почему-то католического покроя, колпаки медицинских сестер. И все равно, кем бы ни оказался на поверку, явно сбивался с программы, но теперь уже самая бесповоротность положения заставляла Юлию мириться со многим, оправдывать его вопиющую провинциальность, неглубокий ум и, пожалуй, привлекательную в его неуклюжей фигуре, но грозным даром уравновешенную мужиковатость, — наконец прощать преступную медлительность — ангелу, вовсе не повинному в том, что в ихнем обиходе на целое тысячелетье растягивается миг единый.

— Ну что же, что же... я старая для тебя, да? — глазами в самую душу спросила она, а он был такой неумелый, что отбивался слегка, когда, решась пойти на помощь, пустила в ход некоторые средства поощренья, какими располагает великодушие старшинства.

Оскорбительная заминка объяснялась просто тем, что Дымков добросовестно выполнил все, чего нагляделся на экранах кино в пределах допущенного цензурой нравов, причем, показав неплохое усвоение урока, израсходовал весь комплект предварительных действий, дальше постановщик рассчитывал на зрительские воображение и опыт, которых у ангела быть не могло. Именно в крайнее мгновенье избранник Юлии легонько поосвободился из ее объятий и, отряхнувшись, отправился к буфетику подкрепить истощенные силы. Водя пальцами, он долго выбирал себе банан из декоративно разложенных в деревянной чаше и, неторопливо обдирая кожуру с одного, покрупнее, весьма горделиво, точно усы подкручивая, поглядывал на свою жертву, лежавшую в притворном беспамятстве. Между прочим, та, в кинокартине, тоже оставалась поперек кровати потом — бездыханная, чуть не задушенная, растерзанная вся.

Юлия была живая, но, как бывает с убитыми иногда, сквозь тонкую глазную щелку подсматривала за своим несостоятельным любовником, вытиравшим пальцы бумажной салфеткой после банана. Не было сил двигаться, даже приказывать, чтобы задернул тюлевую занавеску от маляра с ведерком на противоположной крыше: он что-то с излишним интересом, не по сединам, приглядывался через улицу к распростертой женщине. О, все равно: и при появлении отца не поднялась бы... Пускай весь шар земной войдет и, удостоверясь в содеянном, не ужасается потом кровавостью последствий. К несчастью, во всем мире не нашлось бы клинка достаточной длины для совершения отплаты. Все следила прищуренным глазком, как герой ее злосчастного романа пожирал третий по счету банан, любуясь на стаю домашних голубей, подобно клокам пламени круживших в закатном небе, и, по рассеянности видно, не узнавал подозрительного старика с малярной кистью. Кстати, подобно о.Матвею, так до конца и не сумевшего совместить добрый десяток конспиративных масок в одну личность старца Афинагора, сам Дымков лишь в самом конце разгадал приставленного к нему наблюдателя, когда стало уже поздно. То была, конечно, еще большая неосторожность с дымковской стороны, чем после случившегося становиться спиной к своей недобитой жертве. С визгом скользнувшая по улице внизу скорая помощь вернула Юлию к действительности. Кое-как нашарив на полу, и насколько позволял притиснутый телом рукав, она мгновенным рывком подтянула на себя съехавшую шубку... не потому, что ощутила отрезвляющий холодок на обнаженном колене и чуть выше, а чтобы этот, проклятый, не понял ее наготы как приглашение исправить свою гадкую недоделку. Словом, самые коварные побуждения приписывала она ангелу, не повинному ни в чем, вместо благодарения судьбе, что кинокартина, откуда было почерпнут его инструктаж насчет обращения с дамами, не оказалась инсценировкой из жизни одного венецианского мавра, например, что могло оказаться роковым при его наблюдательности.

Заслышав шевеленье позади, Дымков обернулся к Юлии все с тем же самодовольством Геракла после интимнейшего из его подвигов.

— Почему-то ужасно проголодался, а вы?.. Полежите, я сейчас вам сервирую кое-что на скорую руку... — В его возможностях покамест было наделать ворох любой, лишь бы известной ему, пищи, ему хотелось одновременно поразвлечь чем-то недовольную Юлию. На стенке по соседству когда-то украшением дедовской столовой висел старофламандский натюрморт, где при довольно скромных размерах была насована уйма всякой съедобной всячины, включая лимон с распущенной кожурой и зажженную свечу зачем-то. Галантным движением базарного чародея запустив туда руку, Дымков достал флягу с вином и бокалы к ней, оставив третий на месте, и так как ни сыр, ни фаршированные яйца тоже двухсотлетней давности, хоть и довольно свежие на вид, не внушали доверия, принялся вытаскивать полное виноградом доверху серебряное блюдо, никак не пролезавшее у него сквозь тесноватый проем рамы. Как положено заправскому фокуснику, номер свой он показывал не спуская глаз со зрительницы, и, конечно, ни один из когда-либо показанных им магических фортелей не сопровождался такой четкой, в смысле правдоподобия, отработкой деталей, как теперь.

— Прекратите ваш балаган... — качая головой сказала Юлия, — мне плохо, уходите. Пожалуйста.

— Вам понравилось? — польщенно спросил Дым ков, подразумевая, видимо, всю совокупность доставленных даме удовольствий.

— Вы обаятельный любовник, — сквозь зубы, не разжимая губ, сказала она. — Ладно хоть обошлось без увечья, — нетвердо добавила она, не раскрывая глаз, как и положено перееханной колесом судьбы, и сделав едва заметное движение ладонью, чтобы уходил.

Но вдруг, не успела на ноги стать, ее вырвало дважды подряд, необъяснимо, бурно и почти ничем. Причиной тому вряд ли был один только распространившийся по комнате скверный душок, возможно, от кабаньей головы во глубине натюрморта, скорее долговременное отравление чудом, нарушившее координацию жизнеощущений, но еще вероятнее — все вместе с психическим потрясением во главе.

Кстати, состоявшееся в только что описанном эпизоде развенчание героя наглядно указывает, что в отмену прежних, научно-космической и кощунственно-богословской версий о происхождении ангела Дымкова, последний как по внешнему облику, умственному уровню и дальнейшей судьбе, кроме заключительного момента, является всего лишь духовной эманацией бедной фантазерки со старофедосеевского погоста, младшим братом тех фантомов, что, зародившись в бессонном мозгу художника, бродят норой по всей земле с выходом за пределы века.

Сколько Юлия не кивала ему на дверь, всякий раз без тени гнева, тот, донельзя расстроенный, мялся на пороге, ломал себе пальцы, не уходил.

— Вероятно, отец уже на лестнице... скажите, чтоб не поднимался. Никуда не гожусь теперь, не поеду... чуть позже, может быть. Ну, ступайте же, дайте мне прибрать эту помойку. Подергайте дверь за собой...

Ангел пожал плечами и исчез вверх или вниз, неизвестно в каком направлении.

Выяснилось заодно, она спутала даты мероприятий, и ученая коллегия назначена на будущий вторник, а нынче вечером Главное управление цирков устраивает банкет в честь приезжего скандинавского импресарио, бравшего на себя двухнедельную поездку труппы Бамба по стране после выступления перед дворцовой знатью. Лишь ради встречи с ним, чтоб не обиделся, Дюрсо раньше срока выписался из больницы и вот платился за безрассудное намерение — по крутому склону любой ценой втащиться на вершину славы. Слишком волновался, найдутся ли портные, успеют ли сшить хотя бы один дипломатический сюртук, так как собственный гардероб растерялся, пообветшал, стал не по фигуре, Дымкову же, как оригиналу, был простителен любой вид... Даже справки наводил стороной, который из шведских орденов доступен выдающимся иностранцам и где его носят: мечталось, чтобы на ленте через плечо. Представлялось, что королю захочется не один раз посмотреть летающее пальто, а такой особе неудобно оставаться в долгу перед каким-то большевиком, и, разумеется, награда коронованного поклонника могла бы возвысить старого Дюрсо не только в глазах покойного родителя, но и советского правительства, не привыкшего замечать свои таланты до признания их заграницей... Ему так плохо было в тот вечер, даже не нашел сил предупредить дочь, что проедет прямо в банкетный зал, а прибывший к началу Дымков по рассеянности не обратил внимания на плачевную наружность шефа. Тем не менее оба важнейших тоста старик отметил соразмерными глотками вина, всякий раз запивая тайком спрятанную под губой таблетку. Третий же и заключительный, насчет круговой дружбы северных соседей, от лица своего коллектива произнес он сам, уже на исходе сил и, как все понимали, для единственного там, с опущенным лицом для лучшего запоминанья, неприметного товарища, от чьей подсказки зависело разрешение на заграничный выезд. С бокалом в руке Дюрсо заявил собравшимся, что хотя ему, хлебнувшему по горло старого режима, глубоко наплевать на обреченный капитализм в полном объеме, однако не отказывается между делом на призыв истории путем личного обаяния плюс к тому кулуарных переговоров поослабить международную напряженность, без чего нельзя предотвратить назревавшую войну. Участники банкета, в большинстве закаленные администраторы столичных зрелищ, восприняли речь Дюрсо с видом глубокомысленного наслаждения, как разновидность эстрадного жанра. Тотчас после подвига ожидавшее такси отвезло оратора назад, в постель.

На банкет Юлия так и не приехала, вообще несколько последующих дней не появлялась нигде. Трудно было предположить, чтобы девушку с ее вольным умом мог сразить такой смешной удар, которого как будто и не было. За книжку ни разу не взялась, и все равно к вечеру уставала от себя, потому что, если и была рана, все время пребывания наедине с собою — в зеркале, не лечила, а пуще растравляла ее воспоминанием подробностей. Все кинжала не попадалось по руке, но главная трудность заключалась вообще в недоступности ангела для отмщенья... И опять непонятно до поры, как сам он с его способностями не узнал о сбиравшихся над ним тучках.

Первый выход из дому состоялся сразу по возобновлении гастролей Бамба. Не могла отказаться от наркотического опьянения, доставляемого почтительным вниманием публики, ничуть не меньшим чем в отношении героя дня на арене: слишком привыкла быть у пульта назревающих вокруг событий. Как всегда, приехав ко второму антракту, она через служебный вход поднялась было на свое законное место, но выставленная в проходе охрана не пропустила ее в директорскую ложу. Туда прибыл мало кому известный и даже, казалось бы, промежуточного ранга сановник, даже не полувождь, административная значимость коего обозначалась лишь количеством по всем щелям расставленной охраны да разве только особо оскорбительными приемами обращения, какого Юлия не испытала от самого Курандина при точно такой же случайной встрече. Высокомерно начальственной печалью, из-за необходимости копаться в грязи, был окрашен состоявшийся на вонючем лестничном сквозняке допрос Юлии насчет ее социальных координат, также — истинной цели проникновения в цирк без билета и необычным путем, — но еще более раздражала неторопливая пунктуальность, с какой чуть не по секторам сличали ее внешность с фотографией в документе и кончиками пальцев затем исследовали содержимое сумки, прежде чем отпустить... всякая мелочь полицейского прикосновения приводила Юлию в бешенство. Не вступая в пререкания, она прямиком отправилась рассказать о случившемся Дымкову, чтобы тот длинной рукой проучил зазнавшегося вельможу, но сообразила по дороге, что жалоба ее означала прощение предполагаемому защитнику за еще худшее оскорбленье... Как всегда, публики было чуть не вдвое больше проданных мест. По круговому променуару в два встречных потока текла пестрая зрительская масса, распаренная не столько даже аммиачной конюшенной духотой, как волнением предстоящей необыкновенности. Пока колебалась, идти ли, Юлию понесло толпой: ничего, пусть смотрят на сверженную королеву! Ее замечали и сторонились, склоняя головы под предлогом заблаговременного протирания биноклей, и тем пристальней к ним под носовые платки засматривали особые инспектора, выуживая контрабандные фотоаппараты. Обильная иностранная речь подтверждала возрастающий зарубежный интерес к иллюзиону Бамба, способному, при некоторых условиях, затмить все прочие сенсации века. Как раз двое у Юлии за спиной беседовали по-немецки о мимолетной заметке в заграничной прессе, где московский корреспондент тоном комического прогноза, вполне всерьез, однако, предсказывал цирковому аттракциону грозную будущность в арсеналах наступающего коммунизма, — но ничье признанье, хотя бы мировое, не могло смягчить ее гнева. Когда же кто-то из старых приятелей отца детским именем назвал ее сбоку, вовсе не обернулась во избежание расспросов о постигшей ее катастрофе, тень которой еще отражалась в ее лице.

Совсем недавно глохла и слепла от ярости, заслонившей все на свете, поостывшая теперь в ноющую потребность отплаты — не сановнику, конечно, занявшему ее тронное место наверху. Сколько же полезных открытий по части мщенья было сделано Юлией за минувшие дни добровольного заточенья! Казалось бы, каким инструментом добраться туда, в середку ангела? Но ведь убойные качества кинжала определяются не только твердостью металла, длиной жала, тонкостью заточки, даже не механическим расчетом лезвия, для лучшего преодоления среды или веществом подсобного действия, заранее нанесенного на режущую поверхность, но в неменьшей степени морально-психологическими обстоятельствами, вроде внезапного удара и выбора самой точки пораженья, откуда орудию легче проникнуть за пределы, обусловленные его техническими параметрами, желательно в самый мозг жертвы. И престранное совпадение, едва подумала о внешнем виде кинжала и подходящей для него руке, тотчас наткнулась взглядом на мелькнувшее в потолке узкое, как бы затесанное лицо. Значит, и он различил ее одновременно, потому что видно было, как дернулись от неприятной неожиданности его усики, и потом произошла стремительная эволюция взаимоотталкиванья, отражавшая механизм их тогдашних, на разрыве остановившихся отношений.

Надо подвести итог чувствам, с какими они сходились в этот раз. Если любая жизнь бывает проникнута одним каким-нибудь стремлением, неизгладимой, до гроба неосознанной тоской иногда, то у режиссера Евгения Оттоновича Сорокина все заключалось в преодоленье той давней, еще киевской травмы; происходившим отсюда ощущеньем неполноценности и мерился масштаб его болезненного самолюбия. На своих кинопремьерах и международных фестивалях, чем ценнее бывали премии и громче аплодисменты, тем унизительнее представали некоторые болезненные видения детства... Нет, не услужливо суетливая при всей громадности, столько конфуза доставлявшая юноше своими ухищрениями нищеты, бестолковая мать, не столь же фантастический отец в портновской жилетке и с чахоточным хвастовством о своей причастности к истории, так как подмастерьем у знаменитого портного принимал участие в сооружении того самого парадного мундира для господина киевского градоначальника, в коем тот совместно с чинами придворного ведомства проносил мимо огорченного государя императора только что подстрелянного Столыпина... Пожалуй, никогда и ни к чему другому в жизни, включая приобретенный впоследствии малолитражный автомобиль, потолок мечтаний советского деятеля на вершине бытия, не питал Сорокин более страстного вожделения, чем к той кондитерской слоеной драгоценности с розовым тюрбаном глазурованных сливок, на которой и был так печально застукан в богатом особняке на Банковой. Юлия всегда понимала, что было бы смертельной обидой Сорокину хоть полусловом обмолвиться про тот смешной, давний, вообще незначащий эпизод: ну чуть у них возникала пауза в разговоре, оба почему-то именно его принимались разглядывать в памяти своей — пристально и по-разному: она — как лакомство, сберегаемое в запасе до поры, он же — как хлыст, которым когда-нибудь его ударят по лицу. Однако имелось нечто, еще более тяготившее знаменитого режиссера, — не одни только черные, сквозь лестничную балюстраду, насмешливые глаза наблюдательной девочки преследовали его всю жизнь, даже не само по себе скрипучее пророчество великого Джузеппе насчет его кинокарьеры, а последующий затем момент, когда стоявшая сзади мать могучим нажимом в затылок сына склонила его к руке парализованного старца. Так сошлось, что уж никак нельзя стало обойтись без поцелуя, которым он, временно бедный, как было сказано о нем, мальчик выручал свою кормившуюся при доме семью, ибо сопротивление, конечно, повлекло бы для нее кучу мелких, нищету усугубляющих бедствий. В конце-то концов не было ничего позорного в помянутом акте почтения к гению, богачу, патриарху, вроде как бы и благодетелю, но в том-то и дело, что сверх заработанного горбом никогда не было получено ни гроша из лобызаемой руки — ни до, ни после погребения в счет совершенного поцелуя. Меж тем настолько сочно, от безвыходного ребячьего усилия, видимо, прозвучал тогда самый чмок, что доселе стоял в ушах и свидетелями был воспринят, если не как присяга на верность уходящей династии, то по меньшей мере как трогательное обещание, чуть выбьется в люди, тотчас поспешить снять на синематографической ленте особо высокохудожественную картину с участием маленькой Юлии, которая к тому времени как раз успеет подрасти. Таким образом, стоявший на краю могилы великий человек, не расходуя основного капитала, оставляемого в наследство обожаемой внучке, дополнительно, чтобы не скучала в жизни, обеспечивал ей вполне радужную, привольную будущность и одновременно творил благотворительное дело, на пьедестал возводя ничтожество из грязи. Юлия сидела на окутанных пледом коленях деда, но отлично запомнившая украденное пирожное, она про тот знаменательный вечер, никак не запечатлевшийся в детской памяти, узнала лишь в преувеличенном пересказе родни и, разумеется, после успешного сорокинского дебюта на развивавшемся тогда кинопоприще. В действительности никакого скрытого механизма не содержалось в мимолетной шутке старика, растолкованной позже в желательном смысле, вдобавок почти никого из свидетелей не оставалось в живых, кроме одного Дюрсо, пожалуй. Сама же Юлия легчайшим намеком, в обстоятельствах крайней нужды не напомнила бы мнимому должнику про взятое обязательство, но, значит, с возрастом, все настойчивее при встречах, читалось в ее лице какое-то затаенное ожидание, приводившее режиссера в исступленье кроткой, причем социально окрашенной ненависти к миллионеру — в первую очередь ухитрившемуся сорвать пожизненный вексель с юнца и оборванца. В конце-то концов последнему ничего не стоило, ибо за казенный счет, оплатить его в общем потоке расхожих фильмов. Неминуемый приговор газет избавил бы Сорокина от повторных попыток. К сожалению, в окружающей действительности не обреталось роли, мало-мальски, чтобы посмешища не получилось, подходящей к царственно-статуарной конституции актрисы.

В толчее заметив Юлию, режиссер попытался сделать финт, метнулся вправо-влево, спрятался было за подвернувшегося плечистого моряка. Не благоразумие или самолюбие удержали его от унизительного бегства, а то совершенно новое обстоятельство, что и Юлия прикинулась, будто не видит его, взаимоотталкиванье сменилось фазой обоюдного притяженья. В следующий момент он с фальшивым оживленьем, салютуя поднятыми руками, двинулся к ней наперерез потоку. Шумно-преувеличенная радость встречи даже привлекла внимание толпы, обтекавшей их по сторонам. Произошел обычный размен репликами скользкого и показного изыска, с холодком притворной дружбы — защиту от иной навязчивой искренности, чтобы не раскрываться самому: лучшая гарантия от чьей-нибудь бестактной судьбы.

— Ну, и я, и я то же самое... — сдержанно говорила Юлия, высвобождая из сорокинских рук свои. — Смертные полагают, что эпохальный режиссер обогащает на съемках мировой экран, а он... Как это вас занесло в наш печальный балаган?

Он комично пожал плечами:

— Чтобы обогащать кого-то, надо изредка обогащаться самому. Я с детства питал почтительную зависть к фокусникам, уличным шарлатанам, ко всяким вообще простонародным сластям... — Он почти побледнел от словца, выскользнувшего из памяти, но Юлия великодушно не заметила оговорки. — А вы-то, вы-то, капризница, что поделываете тут? Вы же собирались куда-то, не то в Давос, не то на Бискайю.

— О, вы совсем отбились от реальности, Женя. С некоторых пор я чуть не каждый вечер высиживаю здесь в директорской ложе.

— Это у вас атавистическое, я тоже был подвержен цирковой романтике: выстрелы бича, пощечины, конский аммиак. К несчастью, все ржавеет на свете, меркнет, приходит в негодность... детские очарованья и мы сами вместе с ними.

— Не потому вы пытались сейчас скрыться от меня, чтобы не омрачаться видом друзей.

— Напротив, это пани Юлия, надменным сиянием наполняя цирк, не обратила внимания на своего давнего поклонника... хотя он все первое отделение подавал вам сигналы и всякие фигли-мигли, с риском вызвать неодобрение милиции.

Она иронически улыбнулась режиссеру.

— Последнее тем более трогательно с его стороны, что я прибыла всего минуту тому назад, — досказала она и насладилась его замешательством. — Но давайте же отойдем в сторону, а то они затопчут нас.

В их кругу в особенности ценились умные колкости, произносимые без интонации и хотя бы на уровне цирковой репризы, лишь бы сражающие наповал.

Антракт кончался, пора было спешить на места.

— И что же вдохновляет вас на ваш ежевечерний подвиг?.. Роман, какое-нибудь экзотическое увлеченье?

— Не терзайте меня насмешками, Женя. Все простительно одинокой, всеми покинутой женщине...

— ... потому что все боятся фамильярностью навлечь на себя вашу немилость, пани Юлия, — впрок, на будущее поспешил оправдаться Сорокин. — Однако, по старой дружбе, кто же он?.. Ведущий акробат, кавказский канатоходец? Тоже среди наездников попадаются иногда Гераклы с мощной фигурой...

— Я вас давно не видала, вы стали изрядный балагур с тех пор и, видимо, сегодня в ударе, — в полушутку хлестнула она его словом в наказанье. — Право же, у меня так на душе, словно попала в компанию подвыпивших гардеробщиков.

— Нет, в самом деле, что? Не бойтесь меня, я чем-то отравился вчера и не смешлив сегодня.

— Нельзя, здесь тайна с грифом высшей секретности.

— Клянусь никому не выдать ваш секрет, — все добивался режиссер с каким-то тайным умыслом. — Дайте же хоть на карточку взглянуть, в сумке у вас, для кого вы берегли себя столько лет и зим, пренебрегая толпой нищих там, внизу.

Действуя натиском и шуткой, он почти расстегнул лакированную коробку у ней на ремне, она отвела в сторону его слишком предприимчивую руку.

— Не суйте нос куда не надо, а то машинка защелкнется и вы потеряете добрую половину своей былой привлекательности. — Просквозившая в ее тоне серьезная нотка заставила Сорокина комично поднять руки в знак капитуляции. — Право же, когда вплотную приглядишься к людям, невольно проникаешься жалостью, даже гуманизмом ко всем пытающимся переделать их на высший образец.

Замечание Юлии относилось к толпе, заторопившейся на чудо, пришлось прижаться к стенке. Скоро никого, кроме них, не осталось в опустевшем проходе.

— Дорогая, я не собирался огорчать вас, но вы так похудели... и мне не нравится тревожность в ваших глазах, словно приходится обороняться от какой-то безумной идеи. Если не секрет, что именно происходит с пани Юлией?

— Я очень сложно живу сейчас. Высокая гора и отвесная пропасть над нею.

— И вроде воздуху не хватает порой, так? Узнаю симптомы... это и роднит вас с выдающимися менталитетами современности, как сказал бы ваш уважаемый папа. Со мною в том числе, с вашего позволения. Дело поправимое, если нет другого диагноза...

Она надменно усмехнулась:

— Я тоже имею склонность к юмору, но здесь несколько иные переживания, чем у передовиков животноводства, в которых, судя по последнему фильму, вы так сильны. Случилось, Женя, что на вершине горы я вошла в странное облако. Мне в нем нехорошо.

— Но разве нет у пани Юлии интеллектуальных друзей, чтоб какой-нибудь смельчак протянул руку сойти назад, к людям?

— Пусть протянет.

— Он не прочь, но ведь для этого ему потребуется побывать на месте действия.

— Мы могли бы отправиться туда немедленно.

Вслед за бурей аплодисментов наступившая тишина возвестила начало аттракциона. С тоской во взоре Сорокин обернулся на проход к арене, и Юлия до конца насладилась его плебейским сожалением о пропадающем билете, стоившем даже ему таких усилий.

— Неплохая мысль, но боюсь, мы уже опоздали к началу. Меня так долго звали, что не хотелось бы обижать приятелей, самого чародея в том числе.

— Значит, вы его знаете?.. Встречались с ним?

— Немножко... ведь кое-кто из видной цирковой бражки иногда снимается у нас. Мастер своего дела, но как у большинства фокусников весь ум у него в пальцах, — с детской правдивостью во взоре отвечал режиссер Сорокин. — Слушайте, Юлия, у меня есть дельное предложение: давайте мы отправимся к вам сразу после представления?

Юлия успокоительно коснулась его руки:

— Я вас понимаю, мальчик вцепился в приглянувшийся ему пряник и не хочет выпускать... но до конца сезона у Бамба еще пять выступлений. По телефонному звонку я устрою вас на любое. Кроме того, чуду предшествует научная лекция, чтобы немножко продлить хронометраж номера. Вот папа сейчас и треплется там о вреде суеверий в сознательном социалистическом обществе.

— Ну, что же, во всем цивилизованном мире принято заворачивать товар в шумную оберточную бумагу, чтобы продлить трудящимся удовольствие покупки, — и все еще сомневаясь в чем-то, согласился Сорокин. — Кстати, далеко отсюда до вашей горы?

— О, мы поедем быстро и вернемся до ночи, у вас нет причин колебаться, итак, поехали?

— Тогда мне остается пане Юлии раскрыть секрет моих колебаний. Я сегодня пеший, мой конь как раз на перекраске.

— Мы отправимся на моей.

Наружные лампионы были уже погашены, цирковая программа близилась к завершенью, но как обычно в гастрольные вечера тесный бульварный проезд перед зданием был запружен людьми. Конная милиция здесь и там монументально возвышалась над изреженной толпой, не подлежащей разгону, так как ничем не нарушала уличного распорядка. Снова, расходясь на целую ночь, накрапывал дождик, но, невзирая и на поздний час, все они там, милиционеры тоже, понуро и горько, не спускали глаз с наглухо закрытых дверей. Возможно, дожидались окончанья, чтобы поймать в глазах у выходящих отблеск только что совершившегося, загримированного чуда. Оно должно было подтвердить им существованье чего-то в нарушение повседневных законов бытия от распорядка коммунальных квартир до обязательного всем всемирного тяготения.

Сборище расступилось с открытой враждебностью к людям из расы господ, пренебрегших самой надеждой для неведомых смертных целей. Иные дантовским шелестом губ просили билетика, — режиссер воздержался из-за реальной угрозы быть растерзанным вместе со своею дамой... под конец пришлось протискиваться локтями, почти бежать. Машина находилась в темном переулке за бульваром. Просто везло Сорокину, что собственная его жестяная коробка оставалась в гараже, — рядом с автомобилем Юлии она выглядела бы совком для уличного мусора — только с окошками и на колесах. Казалось, все адские соблазны капиталистической цивилизации сочетались в длинном, для лучшего пожирания космических пространств, транспортном агрегате, правой стороной взобравшемся на тротуар, чтобы не загромождать проезжей части проулка.

При погрузке в него Сорокин испытал знакомое, довольно тошнотворное чувство личной невесомости, с каким вступал когда-то в мрачный особняк на Банковской.

— О, откуда пани Юлия раздобылась такой таратайкой?.. Заморский дядя? — и с кривым ртом высказал сожаление, что в роду у него не нашлось конквистадоров для завоевания золотоносных песков за океаном. — Или тетя?

Юлия не откликнулась: слишком много цветных и мигающих точек на пульте требовали ее внимания. Что-то бешено проструилось под ногами, и путешествие началось. Дождь хлестал снаружи, но внутри было тепло и сухо. И до такой степени не достигали сюда житейские огорченья, даже изъяны мостовой, что наблюдать предночную уличную суматоху за стеклом было приятно и беззаботно, как, наверно, с неба. Пока из лабиринта выбирались на простор, магнитный негритенок над пультом лишь дважды тряхнул головой, — позже у него не было повода для потрясений. Вдруг Сорокину стало ясно, что за полчаса подобной скорости можно умчаться даже в такую даль, откуда нет возврата. Последнее слово техники, изворотливое до сходства с живым организмом, машина проявляла такое презрение к дорожным знакам и уличным препятствиям вроде встречного транспорта и просто уличных фонарей, к самим законам механики наконец, словно кто-то дополнительно, с заднего управления, что ли, корректировал очевидные погрешности водителя. На крутом повороте, слегка оттеснив хозяйку, озабоченный седок кинул взгляд в сумерки за спиной, никого третьего там не было. И так как дьявола не виднелось позади, значит, действовало какое-то жироскопическое устройство его изобретения. Время от времени трепетное, всякий раз не осуществившееся ожидание неминуемой катастрофы стало сменяться приятным замиранием сердца от скольжения в какую-то бесшумную пустоту. Вряд ли даже на испытательном треке позволительно так форсировать мотор, и следом вошло в голову, какие призы можно было сорвать на ближайших же мировых гонках. Искоса Сорокин взглянул на соседку за рулем: никогда не видел ее такой. Трудно было понять, что именно происходит с нею. Возможно, сама природа, в наказанье за слишком долгое женское сопротивленье, лишает Юлию своего покровительства, прежде всего тех последовательных превращений, естественно приводящих к итоговому примиренью в конце. И хотя их общественное положение давно сравнялось, Сорокин с раздраженьем поймал себя на почтительной осторожности, с какой пытается ставить диагноз состоянию Юлии, даже в мыслях избегая положенных в таком случае медицинских формулировок... Не место было бунтовать здесь, и, кроме того, как шла ей теперь огорчившая его давеча худоба одержимости — от напряжения на пределе сил, ожесточенного азарта, как будто непременной через какую-нибудь минуту вспышкой пламени с распылением в нечто хотела растратить до конца предоставленное ей, осмыслению не поддающееся чудо. Зеленоватые блики из прорезей пульта лежали на ее губах и щеках, светились в крупных пуговицах пальто, в камне несоразмерного ее руке, почти мужского перстня. Наблюдаемое всего сравнимей было с флюоресценцией человеческого вещества, застигнутого электрической бурей. После затяжных поисков поэтического материала, конституционального близкого наконец-то в режиссерские руки сам ложился сюжет мирового боевика — с участием полуотвлеченных существ, от века служивших людям крупнейшими купюрами мысли — неких тайных сил, в чьих грозных возможностях уже убедился и чьего бытия все еще не допускал — и оттого столь рискованным для автора без философского обеспеченья. Собственно уже владел сюжетом, видел на просвет, но, по счастью, для репутации своей так до самой развязки полгода спустя и не осознал богатой темы, — слишком чужда она была миру бытовавших в тогдашнем кино доярок, монтажников, стригалей и других тоже, где профессия, социальный привод с эпохой, считалась лицом самой души.

Потусторонне чье-то присутствие стало еще очевидней по выходе на простор загородной трассы. Весьма обострившаяся восприимчивость режиссера Сорокина помогла ему на подобной скорости и сквозь хлеставший дождь подметить, как они с ходу перемахнули железнодорожный разъезд со шлагбаумом по случаю как раз проходившего поезда. Не поворачивая головы, Юлия остерегла своего пассажира от самоубийственной попытки спустить окно, высунуться наружу, но и без того легко было убедиться, стоило взглянуть вниз, прижавшись щекой к стеклу, что тот отрезок пути прошли на бреющем полете... Сорокин пояснил было свое намеренье чисто научным любопытством — сохранились ли и что поделывают колеса, — но Юлия не ответила. Вообще свойственный ему бескорыстный юмор приобрел вдруг несколько утилитарный оттенок.

Так он поинтересовался, например, в какую приблизительно помесячную сумму обходятся Юлии милицейские штрафы и аварийный ремонт? Ответа не последовало. Тогда он спросил, имеется ли в походной аптечке йодная настойка — своевременно смазать костные переломы во избежание гангрены: тоже безрезультатно. Наконец он подошел к делу с чисто практической стороны, осведомясь у соседки, давно ли работает ведьмой, в смысле — достаточно ли освоилась с ремеслом, чтобы гарантировать своему пассажиру достаточную сохранность для завтрашнего боевого заседания на коллегии министерства, куда, к сожалению, в гипсе не пускают.

— Берегите нервы, Женя, они нужны для искусства. Моя машина не то что заколдованная, но все предусмотрено в ней... хотя вряд ли через триста лет будут такие тачки, — успокоила его Юлия.

В доказательство полной безопасности она еще ускорила ход машины. Если минуту назад встречные деревни и поселки как бы вспыхивали и гасли по сторонам, теперь скользящую мглу с каплями стелющейся влаги лишь прорезывали световые тире. Все же сильные фары позволяли различать кое-что впереди, кроме летящей навстречу нам вечности, чтобы удобнее разбиваться о нее: и неизвестно, что думали жители внизу о мелькнувших в небе лучах, позитивная наука достаточно навострилась последнее время при помощи наличных пяти пальцев объяснять все на свете... Сорокину видно было за ветровым стеклом, как машина круто обошла угол у надвинувшегося лесного массива, и тотчас же Юлия откликнулась в тон его мыслям, не отрывая глаз от струящейся в световом луче дымной мглы, что иногда отход от правил движения, на приличной скорости, позволяет срезать досадные дорожные петли, миновать людские пробки и заторы, сокращать расстояния, экономить дни.

Некоторое время режиссер зачарованно глядел вниз, на быстролетную внизу световую морзянку ночных селений, запоздалых машин на шоссе.

— Я не видел вас целую вечность. Пани Юлия успела кончить за это время краткосрочные курсы ведьмовства? — Он беспокойно покосился на молчавшую соседку. — Крайне отрадно, что прогресс становится повсеместным явлением. Надо надеяться, ваша... в общем-то довольно элегантная метла обладает фирменной гарантией безопасности...

— О, я тоже боялась первое время с непривычки. Ничего дурного не случится с вами, Сорокин, пока вы со мною.

— Это не робость, уважаемая пани ведьма! Мне просто еще не доводилось летать на помеле, пусть даже таком комфортабельном, как ваше. Скажите,.. — он помедлил в поисках точного слова, — имеется ли какой-нибудь предел скорости у этого дьявола в стальной запряжке?

— О, без ограничения.

— Не хотите ли вы сказать, вплоть до световой?

— Даже втрое, вчетверо и больше...

— А вы пробовали?

— Боюсь.

— Чего? Чего?

— Не знаю... Предвижу новую вспышку вашего полнокровного юмора, но здесь не трогайте, Женя, можно сжечь пальцы. Не хочу... — и чтобы прекратить расспросы, легким прикосновением к пульту впустила в кабину мягкую мурлыкающую музыку.

Серьезность ее тона, обстановка ли влияла, но только к удивленью своему Сорокин ощутил непосредственную близость той же самой неизвестности, что и в тот раз, зимой, когда на радостях покупки отвозил в Старо-Федосеево странную девицу в плюшевой шубке с лисьим воротником. И едва подумал о Дуне, тотчас о ней же, в перекидку мысли, вспомнила и его соседка.

— Так давно не показывались на моих четвергах, что мы собирались коллективно оплакивать вас.

— Бог наделил пани Юлию чутким сердцем, я действительно еле выжил после целого месяца на съемках в тайге, снедаемый гнусом, местной вонью и насморком.

— Тем приятнее сознавать, что пошатнувшееся здоровье не помешало вам сразу по возвращении завести счастливый роман... хотя и не с очень соблазнительной малюткой!

Сорокин кинул косой взгляд налево, — нет, ничего не прочесть было в ее лице.

— Мне льстит ваше сообщение. Ну, что же, чем неправдоподобней легенда, тем выше слава, которую она сопровождает... — тянул он, мучительно соображая и решая на всякий случай ничего не опровергать наотрез. — Конечно, жизнерадостному художнику с воображением и у которого жена второй год прикована к постели было бы позволительно завести шашни налево, но для них, помимо укромной хазы на стороне, требуется время, а как вы слышали, наверно, у лошадей весь их пыл уходит на добывание овса, а то и просто сена.

— Мало того, Женя, что вы себе заводите постороннюю голубку, вы еще воркуете с ней в самом уединенном уголке речного вокзала, лишь бы утаить такую сенсацию от огорченных друзей...

Было бы глупо спрашивать: ни кому он обязан таким открытием, ни каким способом было оно совершено? Судя по автомашине, повелительнице дьявола на побегушках ничего не стоило иметь дозорные глаза на всех перекрестках мира. В самом допущении нечистой силы, хотя бы гипотетическом и вполушутку, сказывалась несомненная эволюция закоренелого скептика.

— Большая честь для меня, — суховато сказал Сорокин, — что вы принимаете так близко к сердцу мои маленькие приключенья, хотя, сколько мне помнится, я никогда не числился при вашем дворе.

— Все равно, я не люблю, когда срываются с моей орбиты... Впрочем, в тот раз заодно с досадой я испытывала и сожаление... но я-то свой человек. Как хорошо, что вы не напоролись в Химках на кого-нибудь из наших маститых хохмачей, они бы сделали из вас калеку на всю жизнь. Уж если вас мучат избыточные силы, снимая свой шлягер по животноводству, вы запросто могли бы подобрать на лоне природы пейзанку, вкусно пахнущую соломой и парным молоком. В самом деле, где вы раскопали свою такую иззябшую, ощипанную милашку?.. Так и не могла понять, какие тайные адские пороки утоляете вы в компании с нею? Кстати, напомните мне, как называется бумажная, с ворсом, ткань у нее на шубке?.. Плюш, плис? Из нее шьют шаровары для плясунов из самодеятельности и оклеивают изнутри балалаечные футляры... Скажите, вам и в самом деле уютно с нею, Женя? — наотмашь жестко изрекла Юлия.

Сорокин стиснул зубы:

— Ярость или, пардон, ревность не мешает пани Юлии вести машину?.. Может, приземлиться до окончания припадка?

— Нет, ничего, — в запале продолжала она. — О вкусах не спорят, другое имею в виду... Никогда не думала я, что вы такой скряга, Сорокин. Ладно, еще в отношении подарков в какой-то мере простительно проявить забывчивость под предлогом любовной горячки, но вряд ли разумно экономить в отношении харчевки на своей даме. Конечно, не надо приучать их к излишествам, но, лакомясь кетовой икрой, не заказали для нее и пирожка... ну, с конским ливером, что ли. Мне не раз приходило в голову, что с утратой детской человечности люди приобретают либо слезливую чувствительность, либо полную черствость взамен... Так вот, Сорокин, нельзя так, надо подкармливать свою милашку.

Тем оскорбительней звучало обвиненье, что произнесено было вполне благожелательно, в тоне опечаленной дружбы.

— Я не сержусь, — сдержанно отвечал Сорокин, — пани Юлия не виновата в том, что изредка поддается наследственной потребности щелкать шамбарьером поверх зверей и нищих, но не чересчур ли пользуется она тем грустным обстоятельством, что в столь уединенной местности мне не найти сейчас, пожалуй, обратное такси.

Он принялся деятельно протирать запотевшее стекло сбоку, словно в чаянии рассмотреть сквозь туман хоть попутный грузовичок там, внизу. Благодарение Богу, что не высказал с маху в качестве предполагаемого повода ее поступления в юридический институт врожденную склонность карать кого нибудь. Вдруг самое дыханье его замкнулось от совершенно точной, потому что единственно-реальной догадки, которая тотчас и подтвердилась.

— А может, это и есть новая ваша муза? — вкрадчиво спросила Юлия. — Восходящая звезда?

Он сокрушенно всплеснул руками.

— Пани Юлия всерьез считает ту бедняжку подходящей к моему творческому профилю? — и в голосе его прозвучала неподдельная горечь за столь незаслуженное сниженье своей духовной личности до такого уровня. — Эта тема ниже моего регистра...

— Очень рада, Женя, что, несмотря на обступающие соблазны, вы не изменили своей главной теме. Я потому вас заподозрила немножко, что вы у нас универсал не хуже всеядного блоковского скифа, которому внятно и чужое, даже враждебное. В любой измене, помимо самого факта, еще важнее — с кем она совершена. Вы росли у меня на глазах и, сколько помнится, помимо своих сценариев, удачных иногда, успешно сочиняли вологодские частушки, воззвания к трудящимся, цирковые репризы, даже текст для гимна, правда, сразу же отвергнутый.

Видимо, и ему самому было весело вспоминать былые подвиги.

— А также духовные стихи многоголосого исполнения по заказу баптистской общины, международные обзоры для тугодумного начальства, трататушки для конферансье... Мало ли чего там, — добавил он. — Не судите строго: я был молод, нищ и голоден тогда... но и теперь держусь точки зрения, что не стыден никакой честно заработанный хлеб.

— На моей памяти, — стала иронически перечислять Юлия, ведя машину поперек широкой, внизу, в сером падымке незнакомой реки, — вы ухитрились побывать руководителем детской самодеятельности, консультантом по спорту, напомните, кем еще?

— Кроме того, в моем потенциальном диапазоне — и присяжный поверенный, ученый секретарь чего-нибудь и митрополит пусть даже на Огненной земле, но всюду с гарантированным успехом, — со смехом пополнил он свою действительно многогранную биографию. — Истинный талант есть мгновенное постижение самой конструкции явления, подчеркиваю, любого. Знаете, при моей внешней сохранности я ведь очень древний, дорогая, — с неожиданной строгостью добавил он, — все видел, трогал, владел, оплакивал... Знаю изнанку всего на свете. Давайте мириться, пани, — властно сняв с руля ее руку в перчатке, почтительно приложил к губам.

Она не противилась:

— Все же, приоткройте мне механику такой постоянной удачи...

— Ну, везде требуется одно и то же. Сделать для окружающих свое существование необходимым, суждение авторитетным. Легче всего это достигается в искусстве, но не в исполнительном его разделе, где пребывание оплачивается потом, паденьями, сломанными крыльями, а в смежном — регистрационно-наблюдательном: куда пускают даже без таланта и патента. Практика такова, что недоданный автору паек хваления подобно прибавочной стоимости автоматически зачисляется на текущий счет критика. Так без особого повреждения здоровья и затраты времени на кропание ценностей к старости составляется капитал, нередко превышающий возможные процентные отчисления за соавторство. Собственно, все исключения известны современникам наперечет Дело в том, что в своей мнительной осторожности, как бы не надули, публика щедро оплачивает строгую дегустацию предлагаемого товара, причем сладострастно любит наблюдать послойное снятие кожи с живого автора под благовидным предлогом проникновения в таинственный для нее творческий процесс. А если кому посчастливится раздеть гения вдобавок... о, критик со шкурой гения через плечо становится величественным и грозным явлением эпохи. Будь я поленивей, из меня вышел бы изрядный зоил! А попадись мне под руку подходящий Гоголь, о, я бы с таким трофеем... — Он замолк не без досады на себя за болтливое, все из того же льстивого плебейского красования, раскрытие глубочайших производственных секретов, пускай даже высокопоставленному благонадежному собеседнику. — Ну хватит об этом. Нам далеко еще ехать? Я собирался прояснить наши старые отношения заодно..

— И все же мне не нравится ваша философия, Сорокин, однако не виню вас, — со сдержанной неприязнью наставительно заговорила Юлия. — Там, внизу, откуда вы, в силу тяжких жизненных условий, все, чем жива душа, вообще воспринималось в упрощенном аспекте физиологической потребности — вроде почесаться, сходить в баню, зарядиться калориями на трудовые сутки. Зародившаяся в обиходе обеспеченных сословий как высшее духовное роскошество, так называемая вечная любовь, сегодня, судя по количеству разводов, не шибко приживается среди беззаветных тружеников. Правда, в преддверии великих столкновений иные мирные добродетели вырождаются у молодежи, хотя отжившие святыни жестоко мстят за свое осквернение. И сегодня любовь не просто дар в расцвете жизни, но и единственный через пламя смутного времени перекинутый мостик в далекое послезавтра, где уже нет меня, растворившейся в толпе незнакомцев, но какой-то из них, может быть, ближайший мой потомок, как всегда бывало в годы бедствий, путеводной звездой взорвется над заблудившимся миром... и я в нем! Вообще не выношу срезанных цветов, убиваемых в самой их надежде... — по какой-то недосказанной логике заключила она.

— И давно, если не секрет, потянуло вас на сей благородный в смысле жертвенности, но опрометчивый для девушки поступок? — в тоне прежнего полемического задора справился у своей, возможно, будущей клиентке Сорокин, но та замкнулась в себя, сквозь стекло уставясь в летящую ей навстречу маньякальную даль. — Точнее и начистоту, откуда у ясновельможной пани с ее повышенной чувствительностью на малейший, даже безбольный дискомфорт, в чем, кстати, видятся мне корни ее неприступного античного целомудрия... спрашивается, откуда у ней влечение, навряд ли сладостные в наше время, насколько понял я, муки мессианского материнства? — И опять молчание было ему ответом. — Опять же я совсем не против масштабной любви с прицепом, как говорится, на светлую будущность... и если бы мне разрешили поставить по вашему замыслу картину гибнувшей планеты, я завершил бы ее как раз эпизодом любовного акта во имя такой, уже напрасной надежды... — И великий артист в доскональных подробностях обрисовал, как последняя на земле, не первой молодости, случайно уцелевшая парочка в каменной щели, под сенью нависшей руины деятельно выполняет Адамов долг по воспроизводству человечества. В данном случае дымящаяся развалина выглядела бы царственным ложем для бессмертных...

К слову, беспросветно ухудшавшаяся тогда международная обстановка внушала режиссеру обидную уверенность, что эпоха не дает ему изготовить достойный ее кинореквием по неоправдавшейся мечте, тем более впечатляющий, что sub specil aeternitatis[12].

— Да, я тоже читала где-то, что даже при казни импульсивное сопротивление смерти нередко выражается физиологическим актом такого рода... и будто бы даже яблоня, если проволочным кольцом сдавить шейку у корня, бурно цветет по весне, цепляясь за жизнь, в напрасной попытке продлить себя хотя бы потомством... — не без отвращенья сказала Юлия. — Как признанному эрудиту, вам знакома ли история некоего Абеляра и его любви?.. Слыхали также, когда много спустя последовало великодушное монастырское распоряженье хотя бы посмертно соединить несчастных любовников, то якобы кости Элоизы сами потянулись из гробницы принять в свои объятья возвращающегося супруга. Все-то вы на свете знаете, мудрец, только с изнанки, с обратной стороны! Такая банальная с виду любовная тема не нуждается в вулканической или дворцовой обстановке, и не ваша в том вина непониманья. Значит, не все цветы распускаются на всякой почве и, как показывает любая революция, выросшие в нищете лишь с печальным запозданием постигают политическую важность событий, творящихся где-то там, в презренной глубине наших душ... Так вот, получился бы скандальный, с противным душком кощунства шлягер на уровне модного в Европе экранного товара. Орхидейно процветая на чьих-то великанских останках, за ширмой идейного передовизма, вы никогда не создадите эпохального шедевра, о котором мечтаете. Сегодня художнику мало одного таланта, тут нужна гениальность...

— И в чем пани видит разницу? — с профессиональным интересом осведомился режиссер, привлеченный вполне уже товарной, для экрана годной ситуацией интеллектуального преображенья.

— Ну, в том хотя бы... если талант в конце концов неизменно справляется с поставленной целью, то гениальность на каждом узловом этапе внезапно осеняется дополнительными сверхзаданиями, которые множатся с приближением к финалу. Гений несчастней любой бездарности, не сознающей своих очевидных преимуществ в смысле творческого удовлетворенья.

Новичок в затронутой области, она мысль свою выразила попроще в смысле точности, но Сорокин понял, потому что, укомплектованный званиями и медалями, сам постоянно мучился поиском некоего обязательного в искусстве универсального иероглифа, способного изъяснить все роковые трудности эпохи. Тут он вторично, с почтительным недоверием покосился на спутницу за рулем, обеспокоенный чрезвычайной осведомленностью по части проблем, которые считал закрытой темой своей касты.

Профессиональному киносюжетчику нетрудно было определить источник фундаментальной осведомленности этой избалованной и надменной, хотя уже не слишком молодой и оттого в товарном аспекте почти доступной плебею дамы, тем самым вдвое прельстительней прежнего, но и тем более ненавистной, ибо до такой степени унаследовала от деда династические права артиста, что участившиеся последнее время вспышки бунта всякий раз быстро гасились чувством безоговорочного подчиненья. «Итак, в своих очередных невзгодах пани отвергает художественный аккомпанемент искусства, она предпочитает лоно природы с уединеньем по-тарзаньи, в шалаше?» — многословно и невпопад от гнева собирался уколоть ее режиссер, но вместо того почтительно и наугад, из сочувствия к серьезности заболеванья, коснулся локотка Юлии.

Даже почудилось ему, что, как в древнем Киеве когда-то, она насмешливо подсматривает за ним сверху, сквозь балясины черной дубовой лестницы:

— Всегда и высоко ценил исключительную проницательность, порою даже династическое сверхбогатство достоуважаемой пани, тем не менее... Откуда ей известно все это?

— Ну, всякое сверхбогатство сродни гениальности в том, что весь свой век трагически бегут за неведомой целью, никогда ее не достигая, — сухо и жестко посмеялась та. — Скоро все само собой раскроется по прибытии на место, потерпите еще немножко... кстати, на чем мы остановились? Да, я хотела прибавить лишь, что с детства, натерпевшись рабства и нищеты, вы слишком окаменели изнутри, Сорокин, чтобы творчески заболеть чьей-нибудь посторонней судьбою, в том числе и моей...

— Если эта заслуженная кара за все еще не сбывшийся фильм с вашим участием, — стал оправдываться режиссер, — то кто же виноват, что от нас требуется лишь бытовое ремесло в рамках политического тезиса и текущей хозпотребности. Невольно вспоминается герцог итальянского Возрождения, заставлявший гения лепить статуи из выпавшего снега: пока не стаял. Сменившиеся боги прошлого тоже воспринимали доставшееся им наследство — пергамент, мрамор, металл и даже кирпич — как даровое сырье для собственных нужд. Нынешние вдобавок, озабоченные скоростной перестройкой мира и приспособляя памятники старины под всякую хозяйственную надобность, вовсе не спешат новые дарить потомкам, а ведь пора бы!.. Тем не менее я не устаю искать приемлемую, в наших условиях, сценарную канву для вашего триумфа, даже несмотря на все новые препятствия...

— Недостаточно фотогенична с возрастом становлюсь или попросту бездарна? — видимая Сорокину через зеркальце впереди, скорбно улыбнулась Юлия. — Чего не хватает — ума, культуры, воли?

— О, как раз напротив, — без тени смущенья подхватил Сорокин, — но в сущности вы актриса для единственной роли, так что историческую ситуацию приходится подбирать к исполнителю, а не наоборот. Натурам вашего, я бы сказал, эсхатологического профиля требуется и соответственная апокалиптическая партитура с выходом на простор космического мышления... чем, кстати, неизлечимо болею и сам.

Для такой женщины надлежало изобрести особый, выпадающий из будничной текучки, нечто в библейском ключе, вместе с тем современный сюжет, куда свободно и поэтично вписались бы ее незаурядные ум и характер, а также ее царственная, даже без положенных регалий коленопреклоняющая краса и чтобы, учитывая природные данные актрисы, не требовался исключительный сценический дар. Как ни крутил заданную тему, в воображении неизменно рождалась одна и та же, фантастическая по замыслу, но при все обострявшейся мировой обстановке почти реалистическая сценарная схемка с легким уклоном в некую мистическую документальность, отчего предназначавшаяся исполнительнице ролевая нагрузка целиком возлагалась на статистов ее окружения. Начиналось с того, что повелительница незримого царства, обладающая тысячью имен, среди них ни одного точного, как вавилонская Иштар со свитой магов или лучше — адских призраков, в черном до пят хитоне, с финикийским профилем и насурмленными бровями, в фантастической тиаре — воскресшая богиня, царица аккадской древности, адская эвменида ли, наконец, ниспосланная осуществить судьбу людей, в самые часы пик шествует по городам земли, парализуя ужасом бегущую толпу в лаокооновские группы, особенно эффектно на фоне пламенеющего неба... ибо беспощадный завоеватель во главе полчищ или еще грандиозней, сам ангел смерти с огненным мечом стоит у городских ворот. Кстати, для пущего устрашения Сорокин придумал на приспущенных веках преображенной пани тушью нарисовать вторые зрачки, чтобы время от времени, при закрытых глазах, возникал нестерпимо-жуткий, повелевающий взор, каким издавна посматривает на нас терпеливая вечность. При виде подземной царицы народонаселение понимает, что и в тот предсмертный момент можно ничего не делать, а весь оставшийся срок расширенными глазами глядеть внутрь себя: ни с какой величайшей горы не бывает видно столько, как на краю отвесного обрыва, когда открывается, что и предки тоже прожили век на чемоданах, в сборах к путешествию в золотой век, оставшийся далеко за кормой, меж тем как осенние сумерки на дворе и уж срублена в лесу гробовая упаковка для отбытия на те блаженные, беззакатные острова... Словом, при известных студийных затратах на соответственно масштабный показ разрушаемой цивилизации с картинками смерти в самых причудливых ракусировках да еще игривых сценок сексуального жанра в разных трущобных щелях, когда оставшиеся стихийно и подсознательно устремились к заблаговременной закладке послезавтрашнего человечества, мог получиться даже с экрана впечатляющий боевик, способный сыграть всемирно-отрезвляющую роль от пандемического, милитаристского ожесточения, а также доставить пожизненную славу дебютантке. Правда, сказанная затея плохо укладывалась в рамки социалистического оптимизма, к тому же в целях убедительности, чтобы надоумить зрителей к предотвращению увиденного на экране, пришлось бы прибегнуть к безмуляжным съемкам глобальной катастрофы au naturel[13] и легко представить, во что обошлась бы, к примеру, массовка эсхатологического отчаянья с участием всего населения небольшой среднеевропейской столицы, которой не пожалели бы ради святого дела, да еще на фоне разлетающихся небоскребов, обсерваторий и богоугодных заведений. Впрочем, и при более щедрых затратах вряд ли удалось бы образумить высокое начальство, лишенное воображения насчет последствий своей деятельности.

— Но если, даже сознавая свою вину перед великим Джузеппе, я не посмел предлагать пани воплотиться в ходовой и, главное, доходный нынче персонаж с кругозором на уровне квартального промфинплана, тем более не решился бы вовлекать ее в архаическую и тем опасную киноаферу, что боги не разговорчивы, а ввиду бессловесности роли даже с заменой ее, по старинке средствами пиротехники, пани досталось бы сомнительное счастье раскрыть смысловой континуум грядущего катаклизма подачей его изнутри себя с риском комического фиаско или, минимум, душевного заболеванья... Объяснить вам подробно, почему Бога можно сыграть лишь раз в жизни?

— Нет, спасибо! Очень трогательно, дорогой, что вы заботитесь о моем здоровье. Да мне уж и поздно начинать с выходных ролей... — чуть высокомерно сорвалось и, значит, что-то более значительное созревало у ней на уме. — И не презирайте умственные способности доверившихся вам собеседниц. Это я не столько о себе, как о той худенькой замарашке, с которой вы недавно сытно обедали в Химках...

Некоторое время она наслаждалась немотою великого артиста, которому застрявшая в горле пробка бешеных слов мешала произнести хоть одно. Собравшись с силами, он выразил несколько бессвязное и многословное удовлетворение, что предметные уроки Октября, столь прискорбно коснувшиеся уважаемого пана Дюрсо, благодетельно отразились на его дочке в смысле милосердия к униженным и оскорбленным...

— Впрочем, — прибавил он печально, — даже чисто солдатское ожесточение, с годами постигающее самые поэтические натуры, не дает права на запрещенные удары ниже пояса. — Здесь он машинально выглянул наружу — много ли ему лететь вниз, если та же колдовская сила вышибет его вон из машины. По счастью, все та же тянувшаяся из прошлого связующая нитка вражды и дружбы удержала обоих от произнесения крайнего словца с необратимым затем разрывом отношений.

— Вы зря обиделись, Сорокин, — неожиданно смягчилась Юлия. — Было бы смешно думать, что я ревную вас к юной девушке или, еще глупее, обозлилась за невыполненный и такой простительный, потому что на краю могилы данный вам наказ несчастного старика во что бы то ни стало прославить в кино его бесталанную внучку, которая, как вы сразу подметили глазом художника, успела подпортиться с годами...

Тут режиссер попытался вступиться перед пани за великого старца, но та успела признаться, что и не сгодилась бы на нынешние роли доярок и ткачих. Чем всегда кончались у них ссоры, дружественные интонации сулили скорее примирение: по какой-то не выявленной пока сюжетной линии обе стороны еще слишком нуждались друг в дружке.

— Нет, почему же, — тотчас принялся оправдывать свою позицию режиссер, — принятый нынче на вооружение в искусстве принцип социалистического натурализма с обязательным сведением всех мотивов человеческого поведения к утилитарно-бытовому истолкованию не исключает показа ее широкоугольным планом с птичьей высоты, откуда явственно проступают контуры иной, бессмертной действительности.

— Если не действительно просроченные обязательства, то, надо полагать, мои вольнодумные суждения о любви довели пани до такого, пардон, самозабвенья? Я утверждал лишь, что вечная любовь еще присутствует пока в обиходе чудаков пенсионного возраста да в старинных операх и романсах и, конечно, в восточной лирике, вполне уживаясь с гаремом и паранджой. Пани согласится, что нынешнее, без черемухи, влечение нашего брата к дамам вообще существенно отличается от прежней верности и благоговения перед единственной. Отметим для справедливости, что и с обратной стороны нередко замечается чисто целевое, потребительское отношенье к брату...

— ... и тогда люди лишь побочная продукция любви? Да любая на моем месте усмотрела бы в вашей пощечине материнству гадкое мщение нам за некое досадное неблагополучие по мужской части... Что тогда?

— В случае малейших сомнений вам представляется возможность проверить мою исправность на практике... — дерзко и непроизвольно, как бомба, вырвалось у режиссера.

— Я натравлю на вас орду своих поклонников, и они будут гнать вас метлами, пока не выметут за сто километров от Москвы, — без единой нотки ненависти сказала она, словно прошелестела шелковая бумажка, в которую была завернута ядовитая конфетка.

— Тем более умоляю не считать только что сказанное мною за дерзкую надежду бывшего плебея пробиться в плейбои при вельможной пани... — изящно и с хрустом, словно грыз небольшого размера кость, извинился перепуганный близостью разрыва знаменитый Сорокин, — но виной тому лишь страх надменной госпожи замараться словесным обращеньем к рабу, тем и позволившей ему истолковать беглое мановенье пальца в перчатке за былое у знатных римских матрон приглашенье втихую поразвлечься на досуге с естественным для нашего безвременья риском нарваться на фиаско... Тем и объясняется мой, самому мне досадный, защитный финт дискриминационных подозрений...

— Не огрызайтесь, не велю... — и отхлестнулась замшевой перчаткой, что странным образом сказалось на рывке машины. — Но вы с таким апломбом толкуете о предмете, будто из личного опыта с давешней милашкой выяснили, что такое любовь. В нынешних фильмах всегда найдется о ней немножко, в пределах дозволенных обнажений. Видите ли, Женя, не все произрастает на всякой почве, вследствие чего и физиологические потребности различно обозначаются на разных уровнях. Так иногда мы узнаем, что на деле это совсем другое. Оказывается, в самом банальном из слов содержится вера в чудо, которое продлится, пока хоть теплится жизнь на земле... Повторяю, Женя, я нисколько не сержусь на вас, хотя с некоторых пор, оттого ли, что старею понемножку, вы научились кусаться и доверять мне свои легкомысленные открытия, как провинциальный балагур! — не без угрозы пожурила его Юлия с акцентом отвращения на последнем слове.

— Никогда больше мне никто не будет нужен, как вы сейчас.

— Я тоже так думаю, пани Юлия. Нам пора кончать фарс классовой борьбы, недостойный нас обоих.

Действительно, их странное приятельство с годами приобрело характер затяжного социального поединка, развязку которого приближал теперь некий ускоряющий фактор.

Из всех довольно частых меж ними ссор ни одна в такой степени не грозила им полным разрывом навсегда. Некоторое время затем мчались над незнакомым, в горной впадине внизу водным пространством. По отсутствию подобных ландшафтов в европейской части отечества поневоле Сорокину приходило на ум, что за время случившейся перепалки колдовская телега сбилась с маршрута с залетом на чужую территорию, крайне нежелательным для советского гражданина по оказии очутиться в смежном государстве без заграничного паспорта. Кстати, и появившийся из-за тучки новорожденный, как бы на спинку положенный месяц над головой весьма смахивал на турецкий. Приходилось срочно начинать обычное в таких случаях примиренье, чтобы к утру поспеть в студию на обсужденье отснятых кадров очередного фильма. У них всегда имелся запас пестрых, с двойным дном каламбуров, при беглой смене напоминавших драгоценности ума.

— Я чем-то обидел вас? — через силу спросил режиссер, сердясь на себя, что так испугался утратить дружбу этой женщины. — Пусть извинит меня пани, если задел больную струну... — приглашая к благоразумию, решительно приступил он, — и прекратите бичеванье, а то, право же, истолкую ваш гнев как ревность. Представьте: не милашка и даже не поклонница! И немудрено, что, прибыв в Химки прямиком с изнурительного заседанья, был непригоден для светского политеса... в самом деле, стоит ли препираться по пустякам? Не узнаю нашу ясновельможную с ее пугающей лексикой и вовсе сомнительной тематикой. Кстати, о струне. Не спрашиваю, что именно и где стало причиной ваших мистериальных мечтаний, но... если это чрезвычайное событие как-то связано с моею вынужденной, в качестве советника, ночной прогулкой, пардон, к черту на рога, мне, естественно, хотелось бы...

Весьма бережно, чтобы вторично не подвергать испытанию их странную, колючую и неразлучную, дружбу, режиссер высказал тем не менее ультимативное пожеланье получить кое-какую заблаговременную информацию для постановки правильного диагноза. Подавленное молчание Юлии было воспринято им как согласие на частичное, не сразу раскрытие тайны.

— Для начала хотелось бы знать, как пани сама расценивает свое состоянье: каприз, спортивная авантюра или, с вашего позволения, приятное династическое притязание на некий высший титул в человечестве?

Быстрый и скорее виноватый, чем негодующий взгляд женщины подтверждал вероятность высказанной догадки.

— Надеюсь, пани правильно поймет мою дерзость: впотьмах ищут на ощупь. Ввиду серьезности задуманной акции, не осуществимой без партнера, хотя бы косвенно намекните на его ранг, сферу деятельности... кто он?

— Я и сама себя не узнаю, словно подменили меня... — по необходимости заговорила Юлия и лишь в конце многословного вступленья призналась, что существо это как раз ангел.

Хотя осуществляемый полет допускал самое фантастическое объясненье, ответ наводил на грустные раздумья о душевном здоровье молодой обаятельной девицы, заждавшейся своего принца.

— Вас понял, — невозмутимо, с видом бывалого психиатра кивнул Сорокин. — В таком случае уточним, в каком приблизительно смысле. Это ласкательный термин, подпольная кличка, цирковое амплуа, собственное имя, наконец... в случае его болгарского происхождения?

Она ужаснулась своей вынужденной откровенности.

— Нет, он просто настоящий ангел... без меча и пернатого облаченья, разумеется, весь вообще обыкновенный... кроме неограниченных возможностей, как вскоре убедитесь собственными глазами, — залпом вырвалось у Юлии, и вдруг голосом издалека раскрылась на полминутки в самых ключевых своих мыслях. — Еще вчера не верилось, что, когда не хватает разума и рук носить с собой свое имущество, наступает одышка души. Недаром мудрецы учили владеть миром издали, прикасаясь к нему только взглядом... и когда-нибудь люди переключатся на этот вид богатства, если не сгинут от взаимной ненависти. Так ясно, но вот сама заблудилась немножко...

— В чем? В себе самой? — уже почтительно заикнулся Сорокин.

— Да, в чрезмерном исполнении желаний.

Озарившая кабину внезапная вспышка заставила режиссера обернуться в сторону водителя. Никогда прежде не видел Юлию с сигареткой: волновалась. Пока не погасла зажигалка, он прочел глубокую, вразрез ее очарованьям складку озабоченности у переносья. Начальный дымок она выдохнула с кашлем отвращенья с непривычки ценить сладость первой затяжки. Потом, все еще с перламутровой зажигалкой в руке, отрешенным взором глядела поверх зеленого сиявшего щитка куда-то в глубь чапыжного леса в ночь за смотровым стеклом, словно колеблясь — впускать ли постороннее лицо в интимную тайну дымковской дружбы. Из недавнего опыта освоения собственной жестяной таратайки в точности знал он, что высшая сытость обладания подобным дивом современной техники должна состоять в непрестанной пробе таящихся в ней комплексных удобств. Неслышным прикосновеньем следователя, знакомящегося с делом клиентки, Сорокин взял золотую вещицу из вяло разжавшихся пальцев на мощном штурвале машины, и это непротивленье чужой воле подсказало артисту, что женщина и впрямь нуждается в его участии и совете, но, возможно, и активной помощи. То была прелестная и, видимо, по особым руслам полученная игрушка для миллионеров, во всяком случае, хоть и не курил, Сорокин-то слышал бы о еще не поступавших в продажу зажигалках с трехцветным, по желанию, пламенем.

— Очень милая штучка и тоже веха на трагическом излете находящейся цивилизации... — сказал режиссер, любуясь безделушкой в своей ладони, после чего произошел знаменательно странный разговор накоротке и без уточнений. — Тоже подарок от него?

— Скорее мой подарок ему от заграничных друзей.

— Казалось бы такой всесторонний господин, — вполголоса подивился Сорокин. — Значит, сам это не может?

— Может все, но не смеет, — последовал столь же непонятный ответ. — Здесь живет огонь, он его боится...

— ... сгореть боится?

— Нет, обидеть. Я же сказала вам, что он ангел.

Постепенно гадкая желудочная муть, доставляемая непривычным своеобразием приключенья, уступала место приятнейшему ощущению нисколько не поврежденной, на фоне волшебных переживаний, телесности своей. Оказалось, если не считать загадочно преодоленной гравитации, техническая новинка Юлии заключалась всего лишь в совмещении автопилота с радаром, что позволяло водителю вести машину, не касаясь руля, с закрытыми глазами предаваясь созерцанию высших, уже не доступных смертному забот. К слову, в придачу к прочим способностям режиссер обладал завидным даром быстро осваиваться в самых затруднительных обстоятельствах. Внезапно даже приоткрылось ему защитное свойство чудес прятаться в заурядную оболочку, чем и объясняется сравнительная редкость их обнаружения. Так, например, помимо испарины на запотевшем изнутри ветровом стекле и камуфляжного перемигиванья зеленых глазков на панели управления, тотчас под нею всю дорогу успокоительно урчал не обязательный в данном случае мотор.

Кстати, погода чуть разветрилась, посуровела окрестность внизу, и молоденький свежеотточенный серпик луны объявился в издырявленных облаках. Нетрудно было сообразить, что на ни разу не снижавшейся скорости машине давно полагалось быть по крайней мере над Гибралтаром, — вместо того сплошная, с просветленными полянками и озерками кое-где, угрюмая лесная щетка стлалась внизу. Несколько попривыкший к чуду, Сорокин иносказательно, чтобы не ронять себя больше в глазах дамы, высказал свое недоуменье, но оказалось, что с самого начала они перемещались в противоположном направлении, — по всем расчетам под ними было глухое Зауралье, выбор его вскоре объяснился сам собою.

Его прервал железный скрежет под ногами, одновременный с тошнотцой слишком крутого сниженья. Что-то упруго и жестко, может быть, гнилушка пня проскреблась в подбрюшье машины, после встряски заметно сбавившей ход.

— Сидите, не волнуйтесь, — прикосновеньем успокоила его Юлия. — Мы почти приехали, и все те же вековые ели кругом. Она сама остановится, где надо. И пусть вас не смущает до времени эта убогая внешняя нищета, и не делайте преждевременных выводов.

Так началась новая эра его отношений с Юлией.

Скорость сбавилась, за стеклом по сторонам обозначилась мокрая непроходимая лесная глушь. Замедлившаяся дорога поминутно петляла меж стволов, сбивала с толку, изматывала, усыпляла, так что к концу пути горбательная, востроглазая мразь, гнездившаяся в окрестных топях, замерещилась даже Сорокину. Только и слышно было, как хрустит под колесами хворост настила, плещет и чавкает даже для крестьянской телеги непроезжая колея, да еще обвисшие, тяжкие от влаги хвойные ветви скребутся по кузову машины. Фары поочередно выхватывали из неразберихи то узлы вспученных корней, то блеснувшую в луне трясинку чуть поодаль с клочьями тумана над нею, то с обеих сторон накренившуюся лесную дремь, надежно, лучше всех запретительных знаков охранявшую место от постороннего вторженья. Машина дрогнула, негритенок над пультом затряс лохматой головой, и какой то иррациональный озноб предчувствия подсказал Сорокину близость чуда. Вдруг чащоба пораздвинулась, из распахнувшейся небесной промоины снова выглянул месяц и при небогатом освещении объявилась цель поездки.

То и дело проваливаясь и с фонтанами жижи из-под колес, машина выбиралась к просторной лесной поляне. Из-за возвышения, что ли, туман становился поменьше, дорога посуше. Непонятное обозначалось высоким и сплошным с колючей проволокой по гребню забором, словно это был номерной объект с воротами на бетонных вереях, которые сами распахнулись, едва скользнули по ним косые блики фар. Осведомленный в технике, Сорокин тотчас усмотрел в том позаимствованную с Запада электроновинку, как обычно на Востоке — в деревянном исполнении.

Буксуя в распухшей почве, машина с ходу вкатила в предупредительно распахнутые ворота, так что еле успела отскочить в сторону хлипкая фигурка — не иначе как сторожа в стариковском тулупчике и сдвинутом на лицо треухе: лишь торчавшая из-под козырька бородишка позволяла судить о его возрасте. Затем фары погасли, и, надо думать, снова все там вместе с приезжими растворилось бы в ночной мгле, кабы из-за облачной кулисы не подоспела четвертинка луны.

При ближайшем рассмотрении в глубине участка находилось ветхое двухэтажное строеньице с нежилыми мраками окон, сплошь в резном деревянном кружеве, обшитое тесом чудовищное бунгало в дачном стиле прошлого века, но и с причудами вроде симметричных балкончиков с козырьками по бокам и шатровой смотровой вышкой со шпилем для обозрения неизвестно чего. Нищая развалина эта, никак не вязавшаяся с обликом нынешней хозяйки, могла оказаться в ее владении лишь как дар номенклатурного поклонника средней руки и в отставке.

Помятуя дорожную размолвку, Сорокин воздержался от полувопросительной догадки, какими чарами ревнивый, суеверный и пожилой коршун смог заманить драгоценную добычу в столь укромный уголок, подальше от постороннего сглаза, возможно, и прокурорского в том числе.

— Вот мы и дома у меня... выгружайтесь, сердитый мастер! — с руками на руле сказала Юлия, когда машина остановилась. — Не бойтесь ноги промочить, вообще ничего не бойтесь: здесь у меня полное благоустройство.

Все еще не вылезая из-за руля, она пояснила в третьем лице смысл своего приглашенья. Итак, постепенно покидаемая всеми, не первой молодости женщина надоумилась вдруг срубить себе хату под старость. В ходе хлопот она якобы немножко растерялась от возникших трудностей и теперь нуждается в дельном мужском совете. Особая просьба была не торопиться с заключением до полного осмотра.

— Дайте немножко поразмяться сперва, — сказал Сорокин, ступая на мощенную гравием площадку, — ноги затекли.

— Да, я заметила, как вы всю дорогу, бедняжка, жали воображаемые тормоза, — дружелюбно кивнула Юлия и коснулась подбородка утомленным жестом, в котором выразилась вся ее тайная одинокая судьба, так что самому Сорокину давешний удар хлыстом представился вынужденным средством удержать в повиновенье тающую свиту.

Едва заглох мотор, слышнее стала заповедная тишина места, подчеркнутая гулкой, на весь лес, разноголосой вешней капелью. Никакие посторонние звуки, даже мысли не достигали сюда из мира, оставшегося позади. Только что освобожденный от тягостного обязательства, из одной благодарности вынужденный к правде, Сорокин испытал страшную неловкость — окружающая глушь никак не соответствовала ценности сокровищ, для сокрытия которых она понадобилась Юлии. Чувствуя на себе испытующий взор хозяйки, режиссер пытливо, приклонив голову к плечу для лучшего исследования предмета, созерцал сей необычной кладки штабель дров: право же, он не заслуживал сумасбродной гонки для срочной ночной экспертизы.

Режиссер начал с вопроса, зачем прирожденную урбанистку понесло, мягко говоря, на побывку к маме-природе? По крайней мере у пани Юлии хватило благоразумия припасти заблаговременно себе тулуп, болотную обувь, брезентовый скафандр с накомарником — все это по числу друзей, от скуки приглашаемых устроить небольшой на лужайке детский крик?

Когда же словесный фейерверк кончился, Юлия поласкала мудреца взглядом и как-то уж слишком кротко попросила его в предвиденье дальнейших интеллектуальных затрат не расходовать силы.