— Вишь ты, прокурат какой, поспел уж, — сказал он на сынишку. — Потому в тебе рассудку ни одной восьмой, — сердито обратился В[асилий] А[ндреич] к жене, вышедшей за ним и уговаривавшей его не ехать. — Одна твоя глупость. — Куражишься — перед кем? — говорила жена, выходя за ним и укутывая голову и почти всё лицо шерстяным платком. — Видишь, запурило как.³

Вас[илий] Андр[еич] был немного выпивши, красен и возбужден.⁴ — Когда бы ты торговые антиресы могла понимать, тогда бы я разговор с тобой мог иметь совсем различный, — говорил он. — Хоть бы Никиту с собой взял; а то куда один пьяный поедешь, — вдруг совсем крикливым голосом сказала жена.

— Ну, опять грызутся, — подумал Никита. — Жить бы да жить, так нет же, всё лаются. Готово! Вас[илий] Анд[реич], — крикнул он хозяину.

— Еще кого не взять ли? — не отвечая Никите, продолжал В[асилий] А[ндреич], обращаясь к жене. — Что ж, я дороги не знаю.

— Веселее ехать, — сказала жена, — еще погода поднимется.

И действительно, в то время, как она говорила это, порыв ветра согнал снег с крыши и засыпал крыльцо.

— Дело к ночи, мне думаться не будет, — сказала она, заходя назад в сени.

— Чего думаться, моментально доеду, — отвечал В[асилий] А[ндреич], любивший употреблять и с своими хорошие слова.⁵

— Слышишь, Никита, хозяйка велит тебе в капаньонах ехать. Что скажешь?

— Да мне что, ехать так ехать, всё одно, — как всегда бойко, громко, как будто сердясь, буркнул Никита. Никита говорил всегда быстро-быстро, точно слова подгоняли одно другое; главная же особенность его речи состояла в том, что, сказав то, что ему нужно, он как-то вдруг обрывал речь, точно запирал ключом.