Впрочем, кризисы постигают не только поверхностную веру. Они нужны для созревания и принесения плодов веры. Здесь вновь можно провести параллель с семьей. Семейные кризисы и законы, по которым они происходят, давно изучены психологами. Отсюда, кстати, важность знания основ психологии семейной жизни. Если о возможном кризисе предупреждены, если есть понимание, чем он вызван, его легче прожить. При необходимости, опираясь на помощь тех, кто способен «подставить плечо». Это — квалифицированные психологи и психологические группы, группы взаимопомощи, заботливый духовник. В самом деле, справиться в одиночку с кризисом, связанным с диагнозом «синдром Дауна», способны немногие родители. Нередко без квалифицированной и дружеской поддержки со стороны отцы таких детей уходят из семьи. А если диагноз выносится на ранних сроках беременности, то сильно искушение детоубийства. Но через поддержку друг друга, обмен опытом, через возможность делиться чувствами и эмоциями, через осознание, что мы не одиноки в этом мире, через способность принять помощь извне — есть все шансы обрести в кризисе плодотворный опыт, которым потом можно будет делиться и с другими. То есть, при соответствующем подходе, кризис не ломает семью, а наоборот, способствует ее внутреннему развитию и укреплению. С каждым новым кризисом семья переходит на новый, более глубокий этап взаимоотношений.

Так же обстоит дело и в религиозной сфере. Кризисы, или испытания веры многоразличны. В их проживании не только проверяется качество веры, но и продолжается ее развитие — особенно при существовании среды, которая может дать поддержку своим живым участием, молитвой и опытом. Вот некоторые примеры существующих кризисов.

1. Один кризис обычно случается на первых этапах воцерковления, когда значимое для человека нехристианское окружение (близкие родственники, друзья) может пробуждать желание вернуться к прежнему образу жизни. Этот соблазн особенно силен, если в пространстве храма не встречаются новые друзья, близкие по возрасту и культуре.

2. Какие-то кризисы могут постичь, когда после «очарования» происходит «разочарование», например, в духовнике, о слабостях или страстях которого мы вдруг узнали — и в наших глазах исчезает «ореол святости», которым мы же его и окружили. Или когда мы сталкиваемся с его позицией по каким-то значимым и болевым вопросам, и которую воспринимаем как грубое отступление от христианских принципов (в наше время такое случается довольно часто). Особенно остро разочарование переживается, если изначально имеет место зависимость религиозной жизни от духовного лидера, когда вера во Христа «воплощается» в авторитетном лице — священнике, иеромонахе. И его отступление от Евангелия — мнимое или действительное — может приравняться в чьих-то глазах к потере благодати самой Церковью.

3. Случается, когда религиозная практика выражается каким-либо видом церковной «активности». Для кого-то это — погружение в мир храмовой архитектуры, археологии, истории, богословских наук. Семинары, конференции, доклады, статьи... Для кого-то — участие в торжественных богослужениях, крестных ходах под колокольный звон, пении в хоре... Еще для кого-то — совместные паломничества по монастырям, молодежные братства, слеты, православно-патриотические лагеря, православные ярмарки и выставки... При этом происходит подмена духовного опыта психологическими и эстетическими переживаниями, неким интеллектуализмом. А церковная жизнь для таких людей — скорее форма социальной принадлежности, вовлеченность в сообщество, объединенное некими, пусть и высокими, идеями, субкультурой и проч. Домашние молитвы, причащение — все это на малоосознаваемом уровне, без вдумчивости, при поверхностном обращении на «Ты» к Личности Бога. И, если по некой причине все это внешнее отнимается — оказывается, что дальше в церковном пространстве попросту нечего делать.

4. Некоторые молодые священно-церковнослужители, еще не обретя по-настоящему вкуса к внутренней жизни, начинают активно заниматься миссионерством или социальным служением. В таком случае есть риск попасть в ту ловушку, которая описана К. Льюисом в его произведении «Расторжение брака»: «Не мало на свете людей, которым так важно доказать бытие Божие, что они забывают о Боге. Словно Богу только и дела, что быть!» Можно настолько погрузиться в эту активность — а она ведь важна — что на углубление личного опыта, на саморефлексию почти не остается времени. И не всегда есть рядом духовник, который может «притормозить» человека, помочь ему вернуться к себе.

5. Отдельно стоит упомянуть про случаи, когда христиане (включая священнослужителей) открывают для себя мир современной психологии — и понимают, что здесь они в гораздо большей мере находят то, что искали в изучении аскетики и правилах благочестия. И существует опасность, что погружение в этот мир, участие в тренингах, психотерапевтическая практика могут не дополнять и развивать, а заменять собственно религиозную жизнь. Более того, может оказаться, что они изначала искали в Церкви какую-то психологическую помощь для себя и другим, и не более. Например, созависимый человек может придти в Церковь с одной главной мотивацией: «отрезвить» любимых, но наркозависимых близких. И, если молитвы и молебны «не сработают» — человек с головой может погрузиться в чтение психологических сайтов и литературы, начнет поиск «сильных» психологов. Возможно, даже попадет в ловушку зависимости от них.

6. Не у всех получается пережить кризис веры, связанный с жизненными испытаниями. Надлом особенно болезнен, если человек был убежден, что, раз он стал выполнять практику благочестия, то Бог просто обязан защищать его и членов семьи от трагедий. Или, если они и случаются — то с помощью молитв должны завершаться благополучным исходом. И, когда они все же постигают — тяжелые болезни, полоса непростых жизненных неурядиц, смерть очень близких людей — из сердца может вырваться крик, что «Бог глух». Или Его нет.

7. Немало известно случаев, когда в христианство обращаются, уже имея сформированные зависимости — алкогольную, игровую, сексуальную и проч. Психологическое воодушевление и наполненность жизни новыми «красками» у некоторых из них приводят к временному исчезновению тяги к этим порокам. На этом этапе кто-то даже принимает священный сан. Но, усваивая практику молитв, постов, чтения Писания и духовной литературы, многие из нас не имеют опыта работы над «внутренним человеком». И потому дефекты характера, привычки, способ мышления, поведенческие реакции, которые во многом и повлияли на развитие той или иной зависимости — после небольшого периода «молчания», вновь начинают действовать. Возможно, даже незаметно для самого человека, по причине невнимательности к себе. И затем — приводят к срывам. Обращаться за помощью не все готовы — мешают стыд и ложные псевдохристианские убеждения («страсти исцеляются только через церковные таинства»). Еще может мешать опасение, что могут обвинить в маловерии — «а я же священник!» В результате христианин искренне молится о помощи, старается причащаться, поститься — однако срывы продолжаются. Рано или поздно происходит внутренний надлом, когда человек уже может и не верить, что может освободиться от зависимости. Или, в качестве психологической самозащиты от невыносимых чувств стыда и вины, начинает себя оправдывать. Для священнослужителя такое состояние особенно трагично. Ибо утрачивается вера в саму возможность для него живых отношений с Богом, служить Которому он призван. Останется ли он в сане, или снимет его с себя, или его запретят в служении — это уже неважно. Главное — «заморозка» души. Потому давно известно, что среди наиболее «трудных» категорий зависимых лиц, которым сложно помочь, — лица в священном сане.

8. Еще один кризис связан сневротическим восприятием христианства, когда человек ищет в церковном пространстве и религиозной практике некой компенсации расколотости своей личности, а сама Церковь ему важна как островок стабильности в изменчивом мире. У такого человека формируется собственное представление о православии. Разумеется, ему приходится сталкиваться с тем, что церковная жизнь не будет совпадать с его ожиданиями. Тогда человек, объединяясь с себе подобными, может пытаться подстроить действительность под себя — например, под видом защиты чистоты веры и «предания старцев». Если не получается — он может уйти в какую-нибудь «истинно православную катакомбную Церковь», в раскол. Или начать искать псевдорешения своих проблем где-то еще. Хотя есть надежда, что кризис все же подведет его к необходимости поиска подлинного исцеления своей души.

9. Близко к «невротическому» кризису стоит другой, связанный с тем, что православие для некоторых оказывается заменой потерянных идеологий, придававших смысл жизни. Как правило, для них Церковь — это важная составляющая национального бытия, хотя формально они исповедуют ее вселенскость. Если проповеди священника и жизнь общины не связаны с патриотизмом, национализмом, монархизмом, империализмом, государственностью, «защитой традиционных ценностей» или демократии и прочими важными для данного человека идеологиями, — удержаться в храме им сложно.

10. Следующий возможный кризис, который стоить упомянуть, — касается главным образом священнослужителей. Это — формализм в молитвах. Священник служит часто, по своей прямой обязанности. Но при этом никто не отменяет множества повседневных дел. Плюс семья. Домашнее хозяйство на селе или обустройство квартиры... Список длинный. А положенное в русской традиции молитвенное правило для подготовки к причащению еще больше, чем у мирян. Читать его нужно перед каждым служением — в отличие от тех же мирян, которые причащаются не за каждой литургией. Как и ежедневные правила, которые рекомендуется совершать неопустительно. И, при нехватке времени, из-за накапливающейся усталости — легко поддаться соблазну «вычитки» этих правил, когда ум только поверхностно «скользит» по тексту молитвы, без проживания ее содержания сердцем, даже без вдумывания в смысл. Чему способствует использование в русской практике церковнославянского языка, который плохо знают даже выпускники семинарий. Такую практику легко затем перенести и на молитвы за требами (их тоже много) и богослужением. Но эта техника чтения не претворяет тексты молитв в искренне личное обращение к Богу, в разговор с Ним. А без живого обращения к Нему есть риск, что душа мало-помалу впадет в «спячку». Происходит охлаждение к молитве как таковой, меньше становится молитв своими словами...

Кроме того, священник служит независимо от своего внутреннего состояния. Он не может отказаться от участия в специально назначенной по какому-то поводу соборной литургии или благодарственном молебне — хотя его душевное состояние в этот момент может совсем не располагать к проживанию совершаемого священнодействия. Бывает, что приходится сослужить с теми, с кем произошел какой-то конфликт, с вытекающим из него эмоциональным состоянием тревоги, страха, гнева, обиды... И тогда служение проходит с «выключенными» чувствами — так легче. Но при «выключении» одних «выключаются» и остальные чувства — радости, благодарения, благоговения... Возникает риск привыкания, когда иерей становится «профессиональным служащим», получающим за это средства к жизни. И, при частом служении, при чтении множества домашних молитв — может оказаться, что молитва как таковая бывает у него редко. Постепенно происходит «адаптация» к такому состоянию. И даже если где-то в глубине пробуждается жажда к живой молитве — уже трудно преодолеть оцепенение души. Как правило, разум тут же напоминает о куче дел, выполняя которые можно убегать от себя, не чувствовать своей пустоты... Проходят годы. И наступает момент, когда человек держится в церковном пространстве только за счет пребывания в религиозном быту и внутрицерковной культуре — службы, посты, церковно-славянский язык, богословские встречи, друзья-прихожане, знакомые батюшки... А опыт — если и был, то утерян. Но когда наступают серьезные кризисы — острый конфликт с церковным руководством, полное разочарование в «коллегах», финансовые проблемы, жизненные неурядицы, — тогда внутренне состояние проявляет себя неспособностью, отдавая себя и свою ситуацию Богу, сохранять трезвение души. Высок соблазн оставить свое служение, уйдя на гражданскую работу. Или перейти к раскольникам — где обеспечат приходом. Или замкнуться в себе, окончательно превратившись в требоисправителя, который сам даже не знает, есть ли у него вера. На фоне такого состояния, кстати, порой и развиваются привычки злоупотребления алкоголем или другие зависимости. По-другому человек не знает, как «расслабиться и снять стресс», приглушить чувство вины и пустоты.

11. Тяжелый кризис веры переживают те, кто вырос в семье с «казарменным православием», где оно обретает форму религии, основанной на запретах и требованиях. Это — насильственно навязываемая религиозность с использованием детского доверия родителям и внушаемых страхов перед наказаниями «свыше». Если дети из таких семей, вырастая, пытаются вырваться из деструктивных отношений — у них рождается отказ от такой религиозности. И высока вероятность, что они будут полностью закрыты для религиозной веры. То же можно сказать, если христианство воспринимается на уровне религии чудес — часто недостоверных. Когда кто-то, воспитанный на такой вере, откроет для себя их ложность — разочарование, вместо побуждения к поиску более трезвого религиозного опыта, может полностью увести из христианства.

Эти и другие кризисы выявляют наше качество веры, отношение к Церкви, что мы в нее привносим собой. Помогают задуматься над самой мотивацией прихода в Церковь.

Если человек не сможет прожить кризисы, восприняв их как «трамплин» для дальнейшего роста, как возможность выявить и проработать «дефекты» внутреннего состояния, ошибки в духовной жизни, отделить «пшеницу от плевел» — есть вероятность отступления от веры.

Или же человек, боясь правды о себе, своих сомнений — начинает прятаться от своего безверия, еще больше погружаясь в религиозную дисциплину и культуру. И попробуй перед таковым заметить, например, что церковнославянский язык как-то малопонятен. Так он тем ему и важен, что приучает все воспринимать «духовно» — т. е. не вдумываясь в смысл. И тем самым прятаться от критических мыслей — они же «от лукавого суть!»... Как раз такие люди и могут стать носителями «авторитарного христианства», насаждая в своей семье или церковной общине жесткую регламентацию дресс-кода, постов, поклонов, чтения «правильных старцев» — порой нанося немалый вред неокрепшим душам. Неудивительно, что у некоторой части подобных лиц довольно суровая аскеза может чередоваться со срывами в пьянство, азартные игры и другие страсти.

Но если кризис веры побуждает к инвентаризации ее содержания, равно как и самой жизни («что говорит обо мне данная ситуация»), если он приводит к программе работы над собой — с помощью духовника, психолога-христианина, попутчиков по духовно-личностному развитию — человек взрослеет в своей вере, в жизненном опыте. И перед нами предстает зрелый христианин...

Таким образом, родившись от полученной Благой вести, росток веры через этапы своего развития со временем вырастает в крепкое древо, плодами которого можно делиться и с другими, кто имеет жажду Бога.

Это не значит, что таковая вера уже не подвержена никаким сомнениям. Здоровые (рациональные, по Фромму) сомнения не являются признаком неверия. Благодаря им переосмысливаются какие-то аспекты духовного опыта, организации церковной жизни. И потому христианин не живет только накопленным к данному времени. Ведь вера — движение вперед. Она обращена в будущее (или, лучше сказать, в вечность), а не в прошлое. Вера в прошлое (сохранить и беречь то, что есть; не вводить ничего нового) — отказ от развития деятельной веры. И может привести к обрядоверию, к почитанию застывших форм — при утрате их значения и смысла{2}. Что приводит к подменам, замечательно описанным в книге Иоанна Корнаракиса «Фантастический христианин в сравнении со святоотеческим человеком».{3}