Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев. Статьи: Петра Савицкого, П. Сувчинского, кн. Н. С. Трубецкого и Георгия Флоровского, София 1921, с. 125 + VII.

С выхода в свет этого сборника и вздет свое начало евразийство. В предисловии выражена мысль о всемирно-историческом призвании России:

«Мы чтим прошлое и настоящее западно-европейской культуры, но не ее мы видим в будущем… С трепетной радостью, с дрожью боязни предаться опустошающей гордыне, — мы чувствуем, вместе с Герценом, что ныне «история толкается именно в наши ворота». Толкается не для того, чтобы породить какое-либо «зоологическое» наше «самоопределение», — но для того, чтобы в великом подвиге труда и свершения Россия так же раскрыла миру некую общечеловеческую правду, как раскрывали ее величайшие народы прошлого и настоящего».

В этом же предисловии выявлена религиозная и церковная установка евразийства:

«Мы не отказываемся определить, — хотя бы для самих себя, — содержание той правды, которую Россия, по нашему мнению, раскрывает своей революцией. Эта правда есть: отвержение социализма и утверждение Церкви».

Названные установки подвергаются разработке в отдельных статьях сборника. Религиозно-церковный вопрос затронут в статьях Г. В. Флоровского («Разрывы и связи», «О народах не-исторических»). Статью «Хитрость разума»· тот же автор посвящает философскому опровержению западного рационализма. Под это определение попадает у него и философия Бергсона:

«Кости щелканье сухой» слышится явственно даже в поэтической философии жизни самого, быть может, яркого выразителя современного интуитивизма — Бергсона… генетически этот выдающийся противник ratio является, ведь, прямым продолжателем французской философской традиции, восходящей в конечном счете к великим рационалистам — Декарту и Мальбраншу; у последнего можно неожиданно встретить прямые предвосхищения самых, казалось бы, «модерных» идей Бергсона».

Две статьи Π. Н. Савицкого («Поворот к Востоку» и «Миграция культуры») рассматривают вопрос о передвижении в сторону востока (в пространства Евразии) культурных средоточий современности. Н. С. Трубецкой, в своих работах («Об истинном и ложном национализме» и «Верхи и низы русской культуры»), занят проблемами созидания русской культуры. В основу истинного национализма он кладет два положения: «познай самого себя» и «будь самим собою». Их применение на практике должно устранить в жизни не-романогерманских народов вредоносное и противоестественное слепое подражание европейцам. Обнаружению неблагоприятных последствий такого подражания автор посвящает красноречивые страницы. Во второй из названных статей Н. С. Трубецкого, имеющей подзаголовок: «Этническая база русской культуры», кладутся основания этнографическому учению евразийцев. На основании большого конкретного материала Н. С. Трубецкой приходит к следующим выводам:

«Та культура (в смысле общего запаса культурных ценностей, удовлетворяющих материальные и духовные потребности данной среды), которой всегда жил русский народ, с этнографической точки зрения представляет из себя совершенно особую величину, которую нельзя включить без остатка в какую-либо более широкую группу культур или культурную зону. В общем, эта культура есть сама особая «зона», в которую, кроме русских, входят еще некоторые угрофинские «инородцы», вместе с тюрками волжского бассейна… Русские вместе с угрофинами и с волжскими тюрками составляют особую культурную зону, имеющую связи и с славянством и с «туранским» Востоком, причем трудно сказать, которые из этих связей прочнее и сильнее».

Основания хозяйственно-географического учения евразийства даны в статье Π. Н. Савицкого: «Континент-Океан (Россия и мировой рынок)». — Рассматриваемый сборник произвел впечатление на русскую читающую публику по обе стороны рубежа, между прочим, широтою того культурного фронта, который был в нем развернут и который, начинаясь в основных вопросах религиозного мировоззрения, доходил до конкретных проблем этнографии и хозяйственной географии.

Эта широта культурного фронта была достигнута путем согласованного сотрудничества представителей различных специальностей (Г. В. Флоровский — богослов и философ; Н. С. Трубецкой — языковед и этнограф; Π. Н. Савицкий — экономист).

На путях. Утверждение евразийцев. Книга вторая. Статьи: Петра Савицкого, А. В. Карташева, Π. П. Сувчинского, кн. Н. С. Трубецкого, Георгия В. Флоровского, П. Бицилли, Берлин 1922, с. 356.

В сборнике обращает на себя внимание философско-публицистическая статья Г. В. Флоровского: «О патриотизме праведном и греховном». Она занимает центральное место в сборнике. В ней поставлен вопрос об отношении евразийцев к революции:

«Какъ бы ни относиться к программе большевиков в смысле ее соответствия реальным потребностям исторической жизни, необходимо признать верность руководившего ими инстинкта: они поняли, что нужно ломать и созидать наново». Ими «учтена собственная ритмика жизненной стихии».

В терминах позднейшего учения евразийцев это означает, что коммунисты воплотили в себе закономерность «первой фазы революции». Г. В. Флоровский подвергает резкой критике политические установки эмиграции:

«В основе ходячего «неприятия» революции лежит в сущности «антиисторический» постулат действовать так, как будто с определенного момента жизнь и история остановились и в некотором хронологическом интервале «ничего не случилось», так что грядущую деятельность надо примыкать к какому-то, произвольно выбираемому, моменту прошлого, а не опирать ее на то конкретное сочетание сил и возможностей, которые реально сложатся ко времени настоящего «открытия действий».

Г. В. Флоровский выставляет требование «базировать свои дальнейшие пожелания и попытки на изменившемся лике земли». — Именно на исполнении этого требования и построена выработанная в последующие годы политическая программа евразийцев. В статье Г. В. Флоровского впервые (в евразийской литературе) дана историческая оценка «белого движения»:

«Попыткою не считаться с жизнью, попыткой пойти па пролом было «белое» движение, и здесь именно коренился его неизбежный неуспех… оно родилось из… стремления внести мир и лад в разъярившиеся исторические стихии одной формальною энергией воли, одною дисциплиною, одним темпераментом власти».

Эти утверждения тогда же вызвали ожесточенную полемику с евразийцами в эмигрантской печати. Это не помешало многим молодым и деятельным участникам бывшего «белого движения» стать евразийцами.

По указанию Г. В. Флоровского, преодоление революции лежит в религиозной плоскости:

«Жить и действовать в Церкви, творить свое дело в духе Христовом, исходя из религиозного восприятия жизни, — вот единственный путь, которым возможно выйти из исторических тупиков, образовавшихся среди развалин рухнувшей жизни. Великая Россия восстановится лишь после того, как начнет созидаться русская православная культура, — и только православное дело, творчество в духе и под сенью Церкви есть в наши дни праведное русское дело».

Невнятна статья на общую тему Π. П. Сувчинского («Вечный устой»). Две других статьи того же автора берут темы из истории литературы: «Знамение былого (о Лескове)» и «Типы творчества (Памяти А. Блока)». Сами по себе они интересны. Но общей евразийской концепции истории русской литературы (и тем более — литературы других народов Евразии) из них никак нельзя вывести. Эта область и до сих пор осталась неразработанной в евразийстве, что несомненно является большим пробелом. — В статье Π. Н. Савицкого «Степь и оседлость» впервые в евразийской литературе поставлен вопрос о влиянии монголов на Россию. Автор отмечает исключительное значение этого вопроса для понимания русской истории: «без «татарщины» не было бы России». — Работа Π. М. Бицилли «Восток» и «Запад» в истории Старого Света» заключает в себе попытку рассмотреть историю Старого Света, как целостный и согласованный процесс, проникнута стремлением установить вселенские горизонты. Сотрудничество Π. М. Бицилли в евразийских изданиях продолжалось не долго. Но то стремление, которое выражено в его статье, не иссякло в евразийстве. И как раз сравнительно недавно, уже в 1930-м году, в совсем другой области, в лингвистике, оно привело к замечательному открытию Р. О. Якобсона. Именно рассматривая Старый Свет, как целое, Р. О. Якобсон пришел к установлению существования евразийского языкового союза.

Евразийский Временник. Непериодическое издание под редакцией Петра Савицкого, Π. П. Сувчинского и кн. Н. С. Трубецкого. Книга третья, Берлин 1923, с. 174.

Третий сборник евразийцев значительно слабее предыдущих. Впрочем, и здесь есть несколько работ, явившихся зерном дальнейшего развития. В статье Π. Н. Савицкого «Подданство идеи» есть некоторые мотивы, послужившие потом, в углубленном и систематизованном виде, к обоснованию евразийского учения об идеократии (творцом которого является Н. С. Трубецкой). В статье этого последнего: «Вавилонская башня и смешение языков» впервые установлено (на материале языков Балканского полуострова) научное понятие «языкового союза». С большим публицистическим подъемом написана статья «Оппонентам евразийства» безвременно скончавшегося многообещавшего молодого евразийца Я. Д. Садовского.

С 1923 г. основной ствол евразийских изданий, представленный тремя только что рассмотренными сборниками, начинает пускать отдельные ветви, в виде книг и изданий, посвященных специальным вопросам.

Россия и латинство. Сборник статей. Статьи: Π. М. Бицилли, Георгия Вернадского, В. Н. Ильина, А. В. Карташева, Петра Савицкого, Π. П. Сувчинского, κη. Н. С. Трубецкого и Георгия Флоровского, Берлин 1923, с. 219.

Сборник направлен против ведущейся в России и эмиграции пропаганды католичества (латинства, по греко-византийской и древне-русской терминологии). Авторы стремятся уяснить установку Православной церкви в ее вековом споре с католичеством. Вступительная статья в сборнике написана Π. Н. Савицким. Следующая за ней статья Π. П. Сувчинского «Страсти и опасность», в смысле доступности для читателя, является, пожалуй, наиболее удачной из работ этого автора, помещенных в евразийских изданиях. Впрочем, в своей значительной части она отклоняется от темы сборника, будучи посвящена вопросу о расколе в среде русской церкви, возникшем в связи с появлением «живой церкви». В исторической части сборника основное значение имеют работы: «Католичество и Римская Церковь» Π. М. Бицилли и «Соединение церквей» в исторической действительности» Г. В. Вернадского. Первая из них представляет собою краткий очерк истории Римской Церкви, причем изложение сгруппировано вокруг генезиса ватиканского догмата (о непогрешимости Папы). Работа Г. В. Вернадского дает историю «уний». Первая глава («Попытки унии в ХIIІ-ХV веках») интересна, между прочим, и как этюд по культурной и церковкой истории Византии, в которой·Г. В. Вернадский является специалистом. Из прочего содержания сборника отметим содержательную статью В. Н. Ильина: «К проблеме литургики в Православии и Католицизме».

С. Л. Франк. Религия и наука. Берлин 1925, с. 23.

С. Л. Франк — один из выдающихся русских философов, сложившийся задолго до революции (по первоначальной своей специальности он — экономист). Соприкасается он с евразийцами только некоторыми сторонами своего мировоззрения. Это не лишает рассматриваемую брошюру большого значения для евразийства. Основные выводы ее выражены в следующих словах:

«Вопреки распространенным представлениям, не только наука не противоречит религии, и вера в науку — вере в религию, но дело Обстоит как раз наоборот: кто отрицает религию, по крайней мере основную мысль всякой религии — зависимость эмпирического мира от некоего высшего, разумного и духовного начала — тот, оставаясь последовательным, должен отрицать и науку, и возможность рационального мирообъяснения и совершенствования… высокомерное чувство: «я все знаю, и мне все ясно, и я презираю с высоты своей просвещенности всякие тайны и загадки, которых для меня уже больше нет», — это чувство, основа презрения к религиозному сознанию и насмешки над ним, есть характерная черта невежды — человека, который не только ничего, как следует, не знает, но не знает даже того, что он ничего не знает».

Брошюра С. Л. Франка, непосредственно после выхода ее в свет, возбудила большой интерес среди учащейся молодежи в СССР.

Л. П. Карсавин. О сомнении, науке и вере (три беседы). Берлин 1925, с. 31.

Л. П. Карсавин, специалист по «всеобщей истории», исследователь истории духовных движений средневековой Италии, принадлежит, как и С. Л. Франк, к числу ученых, определившихся задолго до начала евразийства. В этом — его отличие от таких лиц, как Г. В. Флоровский, Н. С. Трубецкой, Π. Н. Савицкий, которые складывались, как ученые, в самом процессе развития евразийства. В 1925-28 гг. Л. П. Карсавин сделал целый ряд существенных вкладов в развитие евразийства. Рассматриваемой брошюре придана форма передачи нескольких бесед, происходящих в общей камере «одной из большевицких тюрем». В этих беседах излагается учение Православной церкви. Оно вложено в уста человека возраста «за 60», «живого и деятельного», которого камера «полу-шутливо, полу-уважительно» называла «отцом». Сначала происходит его беседа с посаженным в эту же камеру комсомольцем. Затем он разъясняет положения веры другому заключенному — «учителю», пожилому интеллигенту «из тех, которые любили себя называть «эволюционными социалистами». Он «много думал и читал, знаком был и с философией, раньше преподавал где-то литературу». «Отец», опровергая сомнения «учителя», показывает существование несомненного в мире:

«Сомневаться можно только на основе несомненного или из несомненного… Сомнение — недостаток достоверности, которая богаче, полнее сомнительного. В сомнительном, как таковом, нет несомненного, хотя сомнительное есть и таково потому, что есть несомненное. Таким образом в самом сомнении достоверное, несомненное, безусловное всецело человека не покидает. И только потому человек может сомневаться и рассуждать. И ясно: не рассуждениями не доводами разума постигается несомненное, так как сами рассуждения, сами доводы разума возможны только потому, что оно есть… мы не могли бы думать о сомнительном бытии, если бы не были двуедины с бытием несомненным, т. е. Богом».

В этом смысле разъясняет «отец» и церковный догмат о Богочеловечестве. Однако, говорит он, «не смешивайте безусловного бытия с обусловленным… И Иисус Христос отличен от других людей по Своему Богочеловечеству не только количественно, и качественно… только через обоженность одного и «первого» из всех возможны единство и обоженность всех. Иначе бы получилось не всеединство, а множество без достаточного единства».

Брошюра написана живо и стоит на значительной философской высоте.

А. С. Xомяков. О Церкви. С примечаниями, предисловием и под редакцией Л. П. Карсавина, Берлин 1926, с. 89.

Во вступительной статье Л. П. Карсавин развивает основные свои богословские идеи:

«Ведь даже стоящему вне Церкви ясно, что либо существует первооснова истинного, сама уже не обосновываемая, либо совсем нет истинного, а следовательно не может быть и отрицания его и сомнения в нем».

Здесь же дается православное понимание авторитета:

«Ни у кого, кроме вселенской Церкви, нет безошибочности; ни у святых отцов и учителей, ни у церковной иерархии, которой церковь по преимуществу поручает учительство».

Согласно православному учению, вера христианина должна быть свободной:

«Разве Церковь стремится нас сделать несмысленными младенцами или рабами подзаконными? Разве она ревнует не о нашей свободе? А конечно, только от рабов можно требовать слепой веры, и только рабам пристало в страхе закрывать глаза и затыкать уши.

Бог даровал нам разум, и Церковь просвещает его не для того, чтобы мы от него отказывались и чтобы мы внешне отсекали наши сомнения. Надо не бежать от сомнений, а препобеждать их. Если мы живые члены Церкви, мы стремимся и к знанию, которое в ней не может быть таким ограниченным и не свободным, как вне ее. Если церковность наша — полнота нашей жизнедеятельности, наша церковность немыслима без постижения церковной догмы, в которой заключены начала всяческого знания».

В брошюре перепечатано основное богословское сочинение А. С. Хомякова (известного славянофила и незаурядного поэта) «Церковь одна», написанное в середине 1840-ых годов и впервые опубликованное в 1864 г. В примечаниях Л. П. Карсавиным даны параллельные места из других трудов и писем автора. Здесь мы не можем делать выписок из творений А. С. Хомякова. Скажем только, что богословствование его — животрепещуще современно. На идеях его совсем не отразился тот факт, что он писал в обстановке царской России. То значение, которое он приписывал в церковной жизни не иерархии, но самому церковному народу, более отвечает условиям церкви гонимой, чем церкви «господствующей»:

«Мученик, умирающий за истину, судья, судящий в правду (не ради людей, а ради самого Бога), пахарь, в скромном труде постоянно возносящийся мыслью к своему Создателю, живут и умирают для поучения братьев; а встретится в том нужда — Дух Божий вложит в их уста слова мудрости, каких не найдет ученый и богослов».

Теперь в России запрещено, самым непререкаемым и действительным образом запрещено ученому быть богословом. И Дух Божий вкладывает слова мудрости в уста пахарей и пастухов. Богословствование А. С. Хомякова — это пророческое приуготовление Церкви и мысли ее к тем испытаниям, которые она переживает в настоящее время. Таким отвечающим современности характером богословских сочинений А. С. Хомякова и объясняется перепечатка части их Евразийским книгоиздательством. Что же касается Л. П. Карсавина, то в названных здесь работах своих он обнаруживает себя в качестве продолжателя и ученика А. С. Хомякова.

Л. П. Карсавин. Церковь, личность и государство. Париж 1927, с. 30.

Автор определяет государство «как самоорганизацию грешного мира».

«Поскольку государство объединяет грешный мир, как таковой, и действует в порядке и характере его греховности, оно необходимо от Церкви отличается. Если оно при этом все же стремится руководствоваться истинами и идеалами Церкви и совершенствоваться, оно может называть себя христианским. Такому наименованию нечто соответствует, однако не действительность, не полнота действительности, а только стремление и упование стать христианским». «Итак, неизбежны ли, необходимы ли в государстве насилие, кары, войны? — Эмпирически, в меру греховности людей и государств, неизбежны и необходимы. Оправданы ли они нравственно и религиозно этой необходимостью? — Нет, не оправданы, но всегда и при всяких условиях остаются грехом». Однако, в войне, напр., «совершается и такое великое добро, как жертва своей жизнью за других. Поэтому, если государство отказывается от войны во имя правды так, что оно отказывется от защиты и осуществления своей правды, оно лжет и отказывается во имя бездействия, т. е. совершает грех не меньший, чем война. Если оно отказывается от войны в расчете на чудо Божие, — оно испытывает Бога и, помимо этого греха, совершает еще тяжкое преступление, подвергая опасности благо и жизнь подданных и их потомства».

Брошюра Л. П. Карсавина проникнута признанием бездействия за тягчайший грех. Отношение между Церковью и государством намечены в следующих чертах:

«Действуя в своей сфере, государство само и свободно стремится на основе церковного миросозерцания выработать свою государственную идеологию, ставить и решать свои чисто эмпирические задачи. Оно не подчиняется Церкви, как церковной организации, ибо, как и Церковь, знает в чем задача Церкви и в чем его, государства, задачи. И чем глубже сознание этого, тем интимнее взаимоотношения Церкви и государства, тем менее поводов для недоразумений. В идеале предстает согласованное действие Церкви и государства, их, говоря термином византийских канонистов, «симфония»… Православное государство должно односторонним своим актом признать независимость Церкви от государства и свою обязанность эту независимость гарантировать, сделать действительною и всячески охранять. Это значит, во-первых, что признается независимость и свобода Церкви в ее деятельности религиозно-богословской, учительской, нравственно-воспитательной, миссионерской и культовой. Это значит, во-вторых, что за Церковью признается право обличения и нравственного наставления ее чад и самого государства… Это значит, в-третьих, что государство не вправе требовать от Церкви благословения его и его актов, хотя сама Церковь может по собственному свободному разумению такие благословения даровать. Это значит, в-четвертых, что государство признает правомочным юридическим лицом церковное общество, возглавляемое церковной иерархиею».

Для того, чтобы независимость Церкви не оставалась пустым словом, необходимо, по мысли автора, обеспечить полную независимость ее от государства в финансовом отношении. — Рассматриваемая брошюра Л. П. Карсавина послужила основой для составления раздела, посвященного вопросам религии, в программе евразийства, выработанной в 1927 году (о ней см. ниже).

Приведенные выше замечания дают представление об изданной евразийцами литературе по религиозно-церковным вопросам. Нужно заметить, что этим вопросам посвящены и другие, неупомянутые в предыдущем статьи в Евразийских Сборниках, изданных в 1921-23 годах — напр., статьи: П. Н. Савицкого «Два мира» и Н. С. Трубецкого «Религии Индии и христианство» в сборнике «На путях» (1922).

Евразийский Временник. Непериодическое издание под редакцией Петра Савицкого, Π. П. Сувчинского и кн. Н. С. Трубецкого. Книга четвертая. Берлин 1925, с. 446.

Сборник заключает в себе несколько основоположных для евразийства научных работ. К числу таковых нужно отнести статью Н. С. Трубецкого «О туранском элементе в русской культуре». Автор, на примере языка, музыки, устной поэзии, обычного права и религии, устанавливает общие черты туранского психологического типа:

«сравнительную бедность и рудиментарность материала и полное подчинение простым и схематичным законам, спаивающим материал в единое целое и придающим этому целому известную схематическую ясность и прозрачность».

В дальнейшем Н. С. Трубецкой прослеживает влияние туранского типа на русский, в частности, на жизненный и религиозный уклад Московской Руси. Как в статье П. Н. Савицкого 1922 г. (см. выше), здесь ставится вопрос о значении монгольской традиции в образовании русского государства:

«Московские цари далеко не закончив еще «собирания русской земли», стали собирать земли западного улуса великой монгольской монархии: Москва стала мощным государством лишь после завоевания Казани, Астрахани и Сибири. Русский царь явился наследником монгольского хана. «Свержение татарского ига» свелось к замене татарского хана православным царем и к перенесению ханской ставки в Москву. Чудо превращения татарской государственности в русскую осуществилось благодаря напряженному горению религиозного чувства, благодаря православно-религиозному подъему, охватившему Россию в эпоху татарского ига. Это религиозное горение помогло древней Руси облагородить татарскую государственность, придав ей новый религиозно-этический характер и сделать ее своей. Произошло обрусение и оправославление татарщины… Массовый переход татарской знати в православие и на службу к московскому царю явился внешним выражением этой моральной притягательной силы».

Начало собственно-исторической разработки вопросов монгольского ига в евразийской литературе обозначено помещенной в том же сборнике статьею Г. В. Вернадского «Два подвига св. Александра Невского». Одним из подвигов князя было мудрое подчинение Орде. К статье Г. В. Вернадского примыкает талантливо написанная книга Н. А. Клепинина «Святой и благоверный великий князь Александр Невский», изданная в Париже в 1927 г. — Истории государственных идеалов в Древней Руси посвящена статья М. В. Шахматова «Государство правды». Некоторый намек на евразийскую трактовку вопросов истории художественной литературы содержит очерк кн. Д. П. Святополк-Мирского «О Московской литературе и протопопе Аввакуме (два отрывка)». К сожалению как об этом было уже сказано выше, этот намек так до сих пор и остался намеком. Опубликованная в 4-ом «Временнике» обширная богословская статья Л. П. Карсавина посвящена рассмотрению, с православной точки зрения, католического догмата «Filioque», а также догмата о «непорочном зачатии», вопроса о предопределении и др. А. С. Хомяков, в своих богословских работах, обычно не вдается в критику «Филиокве» по существу, но рассматривает его как областное церковное новшество, являющееся нарушением церковного единства. Л. П. Карсавин, в упомянутой статье, стремится восполнить этот пробел, давая анализ догмата «филиокве» именно по существу. Заключительные слова статьи говорят о судьбах Русской Церкви:

«Она гонима — тем больше надо радоваться и веселиться. Она «умирает» — ничто не оживет, если не умрет. Перед нами темное будущее. Но разве оно страшно, разве оно не прекрасно во всей загадочности своей и не зовет нас, если с нами Христос? И если умирает Русская Церковь, так для того, чтобы еще здесь, на земле ожить в новом, более совершенном и прекрасном бытии. Ведь она, церковь Первозванного апостола, хранит дух апостола Любви и, верная ему, должна пребыть пока не приидет Иисус Христос».

Остальные статьи сборника посвящены, по преимуществу, политическим и экономическим вопросам. В очерке П. Н. Савицкого «Хозяин и хозяйство» мы находим первый набросок евразийской государственно-частной системы. Написанная им же вступительная статья сборника дает общее изложение евразийской доктрины, в том виде, как она сложилась к 1924-1925 гг.

И. Р. Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока. Берлин 1925, с. 60.

Подписанная инициалами брошюра представляет собою дальнейшее развитие и систематизацию мыслей, выраженных в статье Н. С. Трубецкого «О туранском элементе в русской культуре» (см. выше). Только здесь мысли эти выражены, по преимуществу, в публицистической форме и не свободны от явных преувеличений. Очень убедительно описан процесс «замены ордынского хана московским царем» (ХІV-ХV вв.). В ярких чертах намечен тот строй «бытового исповедничества», который автор находит в Московской Руси XVI-XVII столетий. Реформа Петра изображена в полемических и публицистических чертах:

«Знаменитые «птенцы гнезда Петрова» были, большею частью, отъявленными мошенниками и проходимцами, воровавшими несравненно больше прежних приказных. То обстоятельство, что, как с грустью отмечают русские историки, «у Петра не нашлось достойных преемников», было вовсе не случайно: действительно — достойные русские люди и не могли примкнуть к Петру».

В даваемой автором критике «европеизации» — много правильного: период «европеизации» породил в русском народе культурную рознь между «верхами» и «низами», которой не было ранее. Правильно и другое его утверждение — о том, что период коммунистической власти представляет собою видоизмененное продолжение того же периода европеизации. Но вполне обоснованный, по мнению пишущего эти строки, призыв к построению новой и самостоятельной культуры России-Евразии осложнен в этой брошюре не нужным и не плодотворным отталкиванием от чужих культур.

С. Л. Франк. Основы марксизма. Берлин 1926, с. 49.

Опыт критического рассмотрения марксизма. Не лишен существенных недостатков. Так, напр., тот социальный строй, который сложился в СССР к середине 1920-х годов, автор в нескольких местах называет «социалистическим», между· тем сами коммунисты считали и считают его не более, как «переходным» к социализму. Это несоответствие ослабляет, конечно, аргументацию С. Л. Франка. Но в общем, брошюра С. Л. Франка должна быть признана одной из самых проникновенных, осведомленных и остроумных критик марксизма. Автор отнюдь не является однозначным защитником капитализма. Наоборот, как представитель религиозного качала, он в энергичных словах обличает его «бездушие». Но «не потому человек обездушел, что жил в капитализме, а потому он попал в плен капитализму, что обездушел».

В главе, посвященной «экономическому учению марксизма», он отмечает, что взамен класса собственников в СССР возник новый класс «управляющих и советских служащих, заведующих и командующих производством».

«Какой же вывод мы можем отсюда сделать? Вывод состоит в том, что установить совершенное экономическое равенство, отменить класс людей, заведующих производством и организующих его, и сделать так, чтобы рабочий, занятый физическим трудом, получил бы весь продукт, выработанный при его участии, вообще невозможно».

В главе о «социологическом учении марксизма» С. Л. Франк возводит теорию экономического материализма ко «внутреннему духу капитализма, с большой чуткостью уловленному» марксизмом. «Мня преодолеть этот строй», марксизм, в названной теории, «обнаруживает свою внутреннюю плененность им».

«Экономический материализм совсем не есть новая и абсолютная истина, возвышающаяся над буржуазно-капиталистическим строем и выражающая новую прогрессивную идеологию будущего; он есть, напротив, попытка увековечить и прославить в качестве вечной основы человеческой жизни то духовное и нравственное разложение, которыми отмечена буржуазно-капиталистическая эпоха… экономический материализм есть ничто иное как культ буржуазности».

Говоря о «нравственных и религиозно-философских предпосылках марксизма», С. Л. Франк утверждает, что «марксизм безнадежно запутался между аморализмом и самым явным моральным догматизмом. Он должен одновременно проповедывать и аморализм, доказывая, что «добра» вообще, «нравственного долга» не существует, что мерилом поведения может быть только материальный интерес, и суровый моральный ригоризм, требующий от человека самопожертвования, чувства долга и абсолютного бескорыстия в служении — «классу», из которого делается какая-то химера, высасывающая человеческую кровь».

Еще на одно интересное обстоятельство указывает С. Л. Франк:

«В самом деле, что является, согласно экономическому материализму, последним двигателем исторического развития?» ведь «сама экономическая жизнь — производна от развития способов производства, т. е. от технического развития». Совершенствование же техники «есть в сущности процесс чисто умственного развития, с течением которого возникают все новые технические изобретения… технические знания и умения зависят сами от знаний естественно-научных, а последние, в свою очередь, от общего умственного развития данной эпохи. Так марксизм, пытаясь доказать, что «не сознание определяет бытие, а общественное бытие людей определяет их сознание», совершив большой круг, в конечном итоге приходит к выводу, что общественное бытие все же определяется человеческим сознанием, и притом сознанием чисто умственным, именно состоянием человеческих знаний и умением их развивать и совершенствовать. Это есть, следовательно, чисто интеллектуалистическая теория общественной жизни, совершенно в духе наивных представителей ХVIIІ века… если всем остальным содержанием своего учения экономический материализм протестует против этого наивного миросозерцания, то в лице своей последней основы он сам является его выразителем».

В то же время история самого коммунизма показывает автору, что «экономический строй вообще не имеет того определяющего значения, которое ему приписывает марксизм, а наоборот, в самой значительной мере, определен началами нравственного и идеологического порядка».

Евразийство (опыт систематического изложения), 1926, с. 78.

В «Опыте» сильно представлена богословская часть, выдержанная в тонах и мотивах богословствования Л. П. Карсавина (см. выше). Для автора брошюры «Русская Церковь, уже существующая, как средоточие русской культуры, есть цель всей этой культуры». Языческие вероисповедания Евразии он трактует, как «потенциальное Православие». Русское Православие, «признавая себя обладающим полнотою истины в одном из ее аспектов, не отрицает других существующих и возможных ее аспектов, как иных выражений Православия, но хочет их свободного самораскрытия, дабы приблизилась его собственная полнота в христианском взаимообщении с ними. Оно не замыкается в себе, но в своем саморазвитии призывает к свободному саморазвитию и других».

В философской части брошюры выдвинуто на первый план понятие «симфонической личности», «как живого и органического единства многообразия». Такой личностью признается, между прочим, и «субъект культуры» — в том числе культуры русско-евразийской:

«Сознание того, что религиозно-культурное единство, объемлемое и выражаемое русским государством, шире, чем русская в узком смысле этого слова культура, должно получить некоторое терминологическое закрепление. Надо выбирать между уже вошедшими в употребление понятиями: неудобопроизносимым четыребуквием СССР и Евразией».

В дальнейшем изложении автор делает существенный вклад в евразийское учение о «правящем слое». Целью революции он считает именно «создание нового правящего слоя». Евразийское действие должно базироваться «на нынешнем правящем слое», но в то же время, в жизни этого слоя, — «коммунистической идеологии противопоставляется принципиально иная — сознательно-религиозная, православная и не отвлеченно-интернациональная, а евразийско-русская».

Посвященный экономическим вопросам отдел брошюры стоит под знаком понятия «функциональной собственности». Это понятие автор брошюры считает специально присущим России.

«Несмотря на все старания императорских университетов, римское право у нас в России не привилось. Его принципы были слишком чужды духу русского правосознания. Это сказалось и в сфере основной проблемы — проблемы собственности… В России собственность всегда рассматривалась с точки зрения государства… Понятие собственности строится не индивидуалистически, не из индивидуума, которому потом аналогизируется государство, но — политически, т. е. из симфонического целого, которое, как единство, и утверждает всякое индивидуальное право… Мы говорим о «функциональной собственности» или о «собственности, обусловленной государством», т. е. проистекающей от него и связанной с обязанностью по отношению к нему».

Произведенное автором рассмотрение, с этой точки зрения, вопросов торговли и промышленности довольно беспомощно. Интереснее трактовка земельного вопроса. По мнению автора, в области земельного права государство «должно удержать за собою захваченное большевиками «доминиум директум» и всемерно охранить землевладение, как «доминиум утиле».

Эти положения евразийцы разделяют и в настоящее время.

Евразийство (формулировка 1927 г.), 1927, с. 15 (ин кварто).

Составленная в Москве в феврале 1927 г. политическая и экономическая программа евразийства. Из ее семи разделов в наибольшей мере устарел к настоящему времени раздел VII-ой: земельное дело. Предшествующие шесть разделов озаглавлены: I — Россия — особый мир, II — Евразийство против коммунизма, III — Политический строй, IV — Вопросы религии, V — Национальный вопрос, VI — Промышленность. Этот последний является довольно подробной формулировкой принципов евразийской «государственно-частной системы хозяйства».

Евразийский Временник. Непериодическое издание под редакцией Петра Савицкого, Π. П. Сувчинского и кн. Н. С. Трубецкого. Книга пятая. Париж 1927, с. 309.

Одно из удачнейших, в научном смысле, евразийских изданий. Отметим, прежде всего, статьи на исторические темы. В очерке «Иран, Туран и Россия» востоковед-евразиец В. П. Никитин дает общий обзор истории Ирана, его борьбы с Тураном и отношений того и другого с Россией. Попутно он набрасывает характеристику иранского психологического типа, восполняя тем самым характеристику туранцев, данную Н. С. Трубецким (см. выше).

«Наряду с туранскими чертами, вошедшими в наш духовный облик и выражающимися в чувстве дисциплины, в боевых доблестях, прямоте и выносливости, удали, равно как и в известной пассивности в области гражданского устроения, и нелюбви к отвлеченному мышлению, мы может быть откроем некоторые черты иранского типа, особенно в области религиозных переживаний, склонности к мистике, постоянном душевном брожении и неудовлетворенности, дроблении на секты; сюда же быть может относится и наша непримиримость, излишняя приверженность к программам в плоскости политической».

Целый ряд весьма интересных замечаний содержит статья Г. В. Вернадского «Монгольское иго в русской истории» — второе звено в занятиях этого талантливого историка монгольским периодом русской истории (о первом см. выше). Здесь очерчены мировые масштабы Монгольской Империи, отмечена та помощь, которую Золотая Орда фактически оказала Москве в ее борьбе с Литвою (способствуя тем самым возвышению и укреплению Москвы), рассказана история русско-православной епископской кафедры в Сарае (столице золотоордынских ханов). Эта история свидетельствует о несомненных, хотя и не осуществившихся возможностях, открывавшихся в раннюю эпоху существования Золотой Орды. Первые ханы ее колебались между Исламом и Православием. По некоторым сведениям, Сартак, сын Батыя, был православным.

«Если бы монгольские ханы, потомки Джучи, приняли православие, то вероятно не Москва, а Сарай оказался бы духовным и культурным центром русской земли».

Статья С. Г. Пушкарева «Россия и Европа в их историческом прошлом» дает цельную, разработанную концепцию русского исторического процесса в его отличиях от европейского. В русской истории отсутствует присущая Западу стадия «городского хозяйства». Что касается аграрной эволюции, то в России она шла «от частной собственности к земельно-передельной общине, которая достигла своего наибольшего развития именно в новое время, в ХVІІІ-ХІХ вв., когда на Западе частная земельная собственность окончательно восторжествовала над общиной».

Понятие феодализма, в точном смысле этого термина, не применимо к России. Зато «в своей исторической роли русская верховная власть должна была быть и в действительности была большим творческим фактором, гораздо более всеобъемлющей и активной общественно-организующей силой, чем монархические правительства европейского Запада».

Во всех областях жизни «мы шли своим особым путем, отличным от путей Запада, а не являлись лишь «наиболее отсталой страной Европы». — В статье «К украинской проблеме» Н. С. Трубецкой прослеживает украинские корни современной русской культуры, делающие ее способной к выполнению общерусских функций. Работа Л. П. Карсавина «Феноменология революции», рассматривая закономерности «революции вообще», намечает общую социологию революции. Революция — это «длительный процесс вырождения правящего слоя, уничтожения его национальною государственною стихиею и создания нового правящего слоя… Первая фаза революции должна быть определена как вырождение и гибель старого правящего слоя». Его симптом — «исчезновение у правящего слоя воли к власти». В вырождении этом соучаствуют и «оппозиционные слои прежней правящей среды». «Безвольные и бессильные, новые временные правители за неспособностью управлять начинают излагать свою идеологию».

Наступает анархия — вторая фаза революции.

«Для революционной «анархии» характерно не то, что не признается власть, а то, что всякий признает себя властью и считает себя ее носителем… Революционная анархия — как бы доведенный до своего предела, но утративший начало иерархии феодальный строй, не анархия, а панархия». В этот момент «воля народа» к новой государственности обнаруживается… как появление на поверхности народной жизни слоя насильников, честолюбцев и фанатиков. Это π можно обозначить, как третью фазу революции. Государственность, утратив историческую и религиозную санкцию, проявляется в виде грубой, но потому именно импонирующей силы, снова разделяя на «управляющих» и «управляемых».

Это есть фаза «революционного правящего слоя», который, нужно отличать от «нового правящего слоя», как временный и переходный, хотя он уже и заключает в себе элементы этого последнего.

«Фанатики уже нуждаются в действенном оправдании своей идеологии. Они, значит, уже усумнились в ней, но, как люди мало образованные и мало развитые, нуждаются в эксперименте… Социально-хозяйственная сторона жизни аргументирует быстрым, убедительным и для доктринера образом — нищетой и голодом. Здесь есть неодолимые ни для какой идеологии границы экспериментирования… Таким образом встает последняя проблема революции. — Народ должен найти свое настоящее правительство, которое бы в тесной связи с правящим слоем взяло в свои руки выпадающую из рук его главарей власть и, покончив с революционным доктринерством, осмыслило новую государственность и само появление свое во главе ее ясными и конкретно-действенными идеями».

В пятой книге «Евразийского Временника» выступил автор, работ которого не было в предшествовавших евразийских изданиях, но которому предстояло внести исключительно большой вклад в евразийское дело: это — государствовед, бывший профессор Московского Университета — Н. П. Алексеев. Его статья говорит о «советском федерализме». Общее заключение автора таково:

«Форма федерализма, которую можно назвать советской обладает целом рядом преимуществ, не достаточно оцененных современной политикой. Политика эта при оценке советского (федерализма, обычно, строит такого рода суждения: советский федерализм не похож на федерализм западный, а потому он вообще не может быть назван федерализмом, и должен быть признан системой дефектной и ничего не стоющей. При этой оценке громадную роль играет скрытое допущение: западный федерализм и есть настоящий, нормальный, следовательно, то, что от него отступает, должно быть признано отступающим от норм. Между тем условия политической жизни России и государств западной культуры — весьма различны, и нормальное для Запада может быть совершенно непригодным у нас. Безумием было бы, если бы будущее правительство России повторило по отношению к децентрализационным процессам все ошибки самодержавия и все ошибки белого движения. Но не меньшим безумцем нужно считать и того, кто, придя в современную Россию, применяя в ней федералистическую программу в стиле старого российского радикализма, попытается перестроить Россию на манер Соединенных Штатов Америки… Для реальной политики за точку отправления следует принять не заветы отживших эпох и не радикальные бредни, но ту фактическую ситуацию, которая уже создалась, ту постройку, которая стихийно выросла. Извлекая положительные стороны стихийно создавшегося, мы приобретаем наиболее надежную опору для построения будущего здания Российского государства».

Несколько ранее пятого «Временника» и вслед за ним появился в свет целый ряд евразийских монографий, посвященных различным отраслям знания.

Π. Н. Савицкий. Географические особенности России. Часть 1-ая. Растительность и почвы. Прага 1927, с. 180+ таблица + карта.

Обоснование географической теории евразийства. Автор стремится систематизировать научные данные о географическом своеобразии России. Привлекая, по преимуществу, материал ботанической географии и почвоведения, он отмечает, что данные эти складываются в особую «периодическую и в то же время симетрическую систему зон». — Евразийская концепция русской географии связана с изменением географической терминологии. Если Россия не принадлежит ни Европе, ни Азии, но составляет особый географический мир, то отпадают такие понятия, как «Европейская Россия» и «Азиатская Россия», и отвечающие им («европейская часть СССР» и т. д.) Поскольку нужно различать пространства, лежащие к западу и к востоку от Урала, следует говорить о «Доуралье» и «Зауралье».

Россия — особый географический мир. I. Континент-океан. II. Географический обзор России-Евразии. Прага 1927, с. 68.

Значительная часть этой брошюры занята сокращенным и переработанным изложением только что рассмотренной книги Π. Н. Савицкого. Более подробно обосновано учение о «месторазвитии». Этим термином Π. Н. Савицкий обозначил социально-историческую среду, рассматриваемую неотрывно от содержащей ее территории. В брошюре исследуется соотношение между культурою и географической обстановкой:

«культурные традиции оказываются как бы вросшими в географический ландшафт, отдельные месторазвития становятся «культурно-устойчивыми», приобретают особый, специально им свойственный «культурный тип»… Порукой тому, что отмечаемые черты обособленности и целостности Евразии имеют не только географическое, но также историческое значение — служит русская историософия. В вековом развитии, независимо от тех или иных географических определений… она пришла к пониманию России, как особого исторического мира. Не может быть случайным совпадение географического и историософского вывода, возникших независимо друг от друга: Россия, как особый географический и Россия, как особый исторический мир. Этим совпадением в чрезвычайной мере обосновывается категория «месторазвития», стяжение географических и исторических начал».

Кн. Н. С. Трубецкой. К проблеме русского самопознания. Собрание статей. Париж 1927, с. 94 + два приложения.

В этом «собрании» перепечатаны две статьи Н. С. Трубецкого из сборника «Исход к Востоку» и одна — из «Евразийского Временника». Около половины книги посвящено очерку: «Общеславянский элемент в русской культуре», впервые здесь напечатанному. В предисловии автор излагает свое понимание учения о личности, лежащего в основе евразийства:

«Наряду с частночеловеческими личностями существуют личности многочеловеческие, как частнонародные, так и многонародные. Всякая личность конкретно проявляется в каком-нибудь определенном своем состоянии или индивидуации… Но в то время как у частночеловеческой личности имеются только разновременные (т. е. сменяющие друг друга во времени) индивидуации, у личности многочеловеческой, наряду с разновременными, имеются и одновременные (т. е. сосуществующие друг с другом в одно и то же время) индивидуации; такими одновременными индивидуациями многонародной личности являются отдельные входящие в нее народы… Для ученых, принимающих участие в евразийском движении, главным предметом описательного исследования является та многонародная личность, которую в совокупности с ее физическим окружением (территорией) евразийцы называют «Евразией»… Здесь нужна… определенная организация совместной работы специалистов по самым разнообразным отраслям знания, причем целью этой работы является известный научный и философский синтез, который, оформляясь во время самой научной работы и благодаря этой работе, в то же время сам определяет собой не только смысл, но и направление как всей совместной работы в целом, так и каждого отдельного специального исследования».

Организация такой работы и составляет одну из научных задач евразийства. — Статья Н. С. Трубецкого об «Общеславянском элементе в русской культуре» имеет дело с вопросами языка, в которых автор (лингвист по специальности) и видит звено, соединяющее Россию со славянством. Основной тезис этого очерка гласит:

«Современный русский литературный язык получился в результате прививки старого культурного «садового растения» — церковнославянского языка к «дичку» разговорного языка правящих классов русского государства. Русский литературный язык в конечном счете является прямым преемником староцерковнославянского языка, созданного св. славянскими первоучителями в качестве общего литературного языка для всех славянских племен эпохи конца праславянского единства».

Он является не только прямым, но и единственным преемником этого языка. Во всех других частях славянского мира непосредственная языковая традиция пресеклась. Непрерывность более чем тысячелетней традиции дает русскому языку большие преимущества пред другими славянскими языками. Эти преимущества и перечисляет Н. С. Трубецкой. Назовем одно из них:

«Благодаря органическому слиянию в русском литературном языке церковнославянской стихии с великорусской, словарь русского языка необычайно богат. Богатство это заключается именно в оттенках значения слов. Целый ряд представлений допускает по русски два словесных выражения: одно по своему происхождению церковнославянское, другое — русское. Оба словесные выражения дифференцируются в своем значении, притом, либо так, что церковно-славянское слово получает торжественный и поэтический обертон, отсутствующий у соответствующего русского… либо так, что церковнославянское слово имеет переносное и более абстрактное, а русское — более конкретное значение… Трудно указать нечто подобное в каком-нибудь другом литературном языке… Нет полной аналогии между русским литературным языком и романскими, напр., французским. Правда, во французском языке мы находим использование латинских словарных элементов, напоминающее использование церковнославянских элементов русским языком… Но, все же, аналогия неполная… Французский язык гораздо сильнее отличается от латинского, чем русский от церковнославянского… Французский язык не может так свободно дублировать чисто французские слова соответствующими латинскими, как это делает русский язык, напр., заменяя русские слова золото, берег церковнославянскими злато, брег исключительно из стилистических соображений, для придачи речи торжественно-поэтического оттенка… Русский литературный язык в отношении использования преемства древней литературно-языковой традиции, стоит, повидимому, действительно особняком среди литературных языков земного шара».

Н. С. Трубецкой указывает на причины, которые препятствуют русскому языку стать языком междуславянского общения, к чему он, казалось бы, призван, в силу традиции, которую представляет. Но автор подчеркивает, что русский язык является центром радиации в среде не-славянских языков евразийского мира. Очерк заканчивается следующими словами, ярко характеризующими общую историческую и историософскую концепцию автора:

«Россия-Евразия — страна наследница. Волею судеб ей приходилось наследовать традиции, возникшие первоначально в иных царствах и у иных племен, и сохранять преемство этих традиций даже тогда, когда породившие их царства и племена погибали, впадали в ничтожество и теряли традиции. Так, унаследовала Россия традицию византийской культуры и хранила ее даже после гибели Византии, унаследовала Россия и традицию монгольской государственности, сохранив ее даже после впадения монголов в ничтожество, наконец, унаследовала Россия и церковнославянскую литературно-языковую традицию и хранила ее в то время, как гибли один за другим древние центры и очаги этой традиции. Но любопытно при этом, что все эти унаследованные Россией традиции только тогда становились русскими, когда сопрягались с Православием. Византийская культура с самого начала была для русских неотделима от Православия, монгольская государственность только оправославившись превратилась в Московскую, а церковнославянская литературно-языковая традиция только потому и могла принести плод в виде русского литературного языка, что была церковной, Православной».

Г. В. Вернадский. Начертание русской истории. Часть первая. С приложением «Геополитических заметок по русской истории» П. Н. Савицкого. Прага 1927, с. 264 + три карты.

Один из немногих, выпущенных в пореволюционные годы научных курсов русской истории. К сожалению, до настоящего времени появилась в свет только первая часть, обнимающая политическую и дипломатическую историю России от древнейших времен до 1914 г. — Вторая часть должна быть посвящена культурной и социальной истории. Судьбы русского народа Г. В. Вернадский прослеживает на широком фоне истории Евразии, в чем, в первую очередь, и заключаются новаторские тенденции его курса. Изложение начинается не с Рюрика, но со скифов и сарматов. Особые параграфы посвящены готам и гуннам и затем «роли кочевых народов в истории». «Вся история Евразии есть последовательный ряд попыток создания единого всеевразийского государства». Состояние политической раздробленности · неизменно сменяется в истории Евразии единой государственностью (Скифская держава, Гуннская, Монгольская и Российская империи). На этом основании Г. В. Вернадский и намечает «схему периодической ритмичности государство-образующего процесса России-Евразии». В истории первоначальной Руси очень интересно трактована фигура Святослава (X век):

«Захватом Дунайских Болгар Святослав осуществлял широкого размаха политический план: он становился преемником кочевых императоров, использовавших обмен между странами и народами «твердой культуры». Географически, империя Святослава достигала в этот момент большего протяжения, чем империя авар (потому что в руках Святослава был не только нижний Дунай, но и нижняя Волга) или империя хазар (обратно: не только Волга, но и Дунай). Империя Святослава по своему протяжению может быть сравниваема только с гуннской империей ІV-V вв. Только к стихии кочевнического степного государства Святослав прибавил еще стихию лесного государства (Киев — Новгород)».

Центральное место в книге Г. В. Вернадского занимает история ХIII-ХV вв. Автор излагает ее в теснейшей связи с историей Монгольской Империи, а затем Золотоордынской державы, в состав которой входила тогдашняя Русь. Этот метод дает ему возможность нарисовать цельную, а в значительной степени и новую картину происходившего в эти века на пространствах России-Евразии. Очень ярко характеризована историческая обстановка 1440-х годов, когда, в связи с упадком Золотой Орды, татары массами стали переходить на службу к Московскому Великому князю Василию Василиевичу:

«Татары приходили прежде на Русь, как агенты чуждой и далекой татарской власти; теперь татары хлынули на Русь в качестве постоянных служилых людей своей русской великокняжеской власти… Лишь более дальновидные из московских государственных людей понимали, что такой массовый прием татар на московскую службу означает собою в сущности конец Орды. Для большинства москвичей, наоборот, такое неожиданное легальное завоевание московского великого княжества татарами представлялось неслыханным бедствием и нарушением прав и преимуществ коренных русских людей: отсюда те жалобы, которые раздавались против Василия».

Г. В. Вернадским даны интересные характеристики Ивана Грозного, патриарха Филарета (отца царя Михаила Романова), Алексея Михайловича, Петра Первого. Своеобразна трактовка 1812 г.:

«Организация социальной революции в России — была единственным шансом успеха для Наполеона при… «скифской» системе войны (со стороны русских). Занятие Москвы Наполеоном могло бы иметь значение лишь для создания центра русской социальной революции. Наполеон, однако, не захотел или не сумел организовать русскую социальную революцию».

Русской дипломатии «петербургского» периода Г. В. Вернадский ставит в укор ее европоцентризм:

«Среди руководителей русской дипломатии за последние два века бывали блестящие таланты…, но деятельность их приверженностью к европейской дипломатической системе увлекалась в сторону от основного русла русского исторического развития».

В приложенных к книге Г. В. Вернадского «Геополитических заметках по русской истории» Π. Н. Савицкий рассматривает русскую историю, «как процесс создания России-Евразии, как целостного месторазвития». В этой связи, геополитический облик Российского государства сопоставляется им с обликом Джучиева улуса (Золотоордынской державы). Уясняется тождественность геополитической плоти одного и другого. Московское государство рассматривается, как одно из царств-наследников Золотой Орды. Русское же расширение XVI-XIX вв. трактуется, как восстанавливающее, в основных чертах, ту геополитическую конъюнктуру, которая существовала в эпоху расцвета Золотоордынской державы.

«Так, принадлежность к золотоордынской геополитической системе и сопряженность с нею красной нитью проходит в русской истории последних столетий. В этом смысле значение Золотоордынской державы в русской истории не меньше значения империи Карла Великого в истории европейской».

Η. П. Толль. Скифы и гунны. Из истории кочевого мира. Прага 1928, с. 80 + пять карт.

История скифов и гуннов, тесным образом связанная с историей России-Евразии, в течение долгого времени была неизвестна широкому кругу русских читателей, ввиду отсутствия доступного ее изложения. Этот пробел и призвана восполнить книга молодого историка и археолога — Н. П. Толля. Она использует данные как греческих и римских авторов, так и китайских хроник, а также весь материал, собранный археологией. В центре изложения стоит, по преимуществу, история гуннов. Π. Н. Савицкий так резюмирует содержание книги Η. П. Толля:

«Именно этапы этой эпопеи (истории гуннов) являются стержнем, на который нанизываются отдельные главы этой книги, от ІІ-ой до V-ой. Отметим исключительное богатство содержанием и драматическую напряженность гуннской истории. Стоящий в начале образ великого завоевателя Мотуна, объединителя восточно-евразийских степей. Судьбы созданной им державы, сначала наполненные успехом, затем все более клонящиеся к упадку. Трагическое метание вождей и масс между подчинением Китаю и борьбой за независимость, часто в условиях голода и холода, неизбежно — с уходом из родных мест. Не подчинившиеся уходят в срединноевразийские степи. Видимая или действительная двухвековая передышка. А затем — ошеломляющий удар на Запад, занятие в несколько лет западно-евразийских степей; несколько позже — Аттилины походы в Европу. История гуннов знаменует собою историческое единство Старого Света. В ІV-V вв. бывали моменты, когда гуннские династии господствовали в северном Китае, гунны-эвталиты повелевали восточным Ираном и Северной Индией, западно-гунская держава охватывала причерноморские степи и значительную часть Европы».

Π. Н. Савицкий. О задачах кочевниковеденья (почему скифы и гунны должны быть интересны для русского?). Прага 1928, с. 26.

Эта брошюра представляет собою попытку систематизировать некоторые данные по истории степных народов. Прежде всего, очерчивается их месторазвитие, «прямоугольник степей», простирающийся от Карпат до Хингана. Описываются отдельные его части, при чем особое внимание уделяется черноморско-степному и китайско-степному рубежу, т. е. тем районам, где степи выходят к берегам Черного моря (на западе) и к пределам Китая (на востоке). Здесь степные культуры в течение долгих веков соприкасались с оседлыми культурами западной и восточной периферии материка. Отмечается единство исторического и экономического быта на всем пространстве степи. Подчеркивается близкая связь, сопрягавшая степных кочевников с культурами северной лесной зоны. Тем создавалось культурно-историческое единство, близкое по своим пределам к очертаниям нынешнего русского мира. Очерк заканчивается следующими словами:

«Есть основания Думать, что кочевниковеденье станет, по преимуществу, русской наукой. Но желанны и другие силы. В частности необходимо привлеченье к кочевниковедной работе культурных сил современных кочевых народов. Народы эти должны найти свое место и свою почетную роль в общем деле России-Евразии».

Д-р Эренжен Хара-Даван. Чингис-Хан как полководец и его наследие. Культурно-исторический очерк Монгольской империи XII-XIV века. Белград 1929, с. 232 + карта + иллюстрации.

Очерк истории Чингис-Хана, стоящий в ближайшей связи с идеями евразийцев и написанный ученым калмыком. Книга делится на две части. Первая дает сведения о личности и деятельности великого завоевателя, вторая прослеживает судьбы созданной им державы (в особенности, западной ее части). В общем, в книге весьма удачно скомбинирован материал, позаимствованный из произведений монгольских, персидских, европейских и русских историков. Совершенно особый характер придает повествованию тот факт, что автор непосредственным, бытовым образом знаком с жизнью кочевников. Это позволяет ему в ряде случаев прийти к ценным и убедительным выводам. Ввиду малоизвестности темы, интересна глава: «Болгария и Сербия, как вассалы Монгольской империи». Вообще книга Э. Д. Хара-Давана, написанная просто и живо, может быть с пользою прочтена каждым образованным читателем.

Евразийская Хроника. Выпуск І-ый. Прага 1925, с. 4 3. Выпуск II-о й. 1925, с. 74. Выпуск ІІІ-ий. Прага 1926. Выпуск IV-ый. Прага 1926, с. 84. Выпуск V-ый. Париж 1926, с. 86 (литографованное издание).

Первые пять выпусков «Евразийской Хроники» были изданы литографским способом. По содержанию своему, некоторые из них вполне стоят на уровне лучших евразийских изданий. Заключающиеся в этих выпусках попытки дать общее изображение сущности евразийства (доклад И. С. Белецкого в выпуске І-ом, статья «Евразийство» Л. В. Копецкого, записка «Что делать?» в выпуске III-ем, подписанная буквою С) могут служить материалом по развитию евразийских идей в течение 1925-1926 гг. Записка «Что делать?» является предварением упомянутой выше «формулировки 1927 г.». Удачна статья В. П. Шапиловского «Новым оппонентам евразийства» (выпуск ІІ-ой). Несколько работ посвящено «предшественникам» евразийства; таковы очерки: К. И. Флоровской «Леонтьев, как предшественник евразийства» и В. Н. Ильина «Евразийство и славянофильство». К. А. Чхеидзе, в статье «Национальная проблема» (выпуск ІV-ый), рассматривает единство геополитической, этнической и культурно-исторической системы, которым обосновывается государственное единство России-Евразии. Он намечает пути евразийского решения национальной проблемы, основанного на «принципиальном признании равноценности всех наций, входящих в состав евразийской системы». Отношению евразийцев к вопросам народного просвещения посвящена записка Л. П. Карсавина «О педагогике» (выпуск ІV-ый). В. П. Никитин поместил в «Евразийской Хронике» несколько статей и обзоров по вопросам востоковеденья. Очерк его «Персия в проблеме среднего востока» (выпуск ІV-ый) рассматривает историю Персии от начала войны до середины 1920-х годов. Рассказ весьма выигрывает от того, что автор, в качестве Российского генерального консула в Урмии, сам являлся участником ряда описываемых событий.

Евразийская Хроника, под редакцией·П. Н. Савицкого, Париж, ин кварто. Выпуск ІV-ый, 1926, с. 46. Выпуск VІІ-ой, 1927, с. 64. Выпуск VІІІ-ой, 1927, с. 86. Выпуск IX-ый, 1927, с. 102. Выпуск Х-ый, 1928, с. 10 2 (печатное издание).

Выпуски VІ-ой и VІІ-ой, по содержательности своей, скорее уступают литографованным выпускам, чем превосходят их. Только с выпуска VIII-го начинается новый подъем. В нем помещена статья кн. Н. С. Трубецкого «О государственном строе и форме правления», которая обосновывает евразийское учение об идеократии. Этот очерк Н. С. Трубецкого необходимо прочесть всякому, кто хочет основательно ознакомиться с евразийством. В выпуске ІХ-ом помещена другая, не менее замечательная статья того же автора об «Общеевразийском национализме». Основная тенденция ее усматривается из следующих утверждений: «национальным субстратом того государства, которое прежде называлось Российской Империей, а теперь называется СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство, рассматриваемая как особая многонародная нация и, в качестве таковой, обладающая своим национализмом. Эту нацию мы называем евразийской, ее территорию — Евразией, ее национализм — евразийством».

Целая серия работ Н. Н. Алексеева посвящена выяснению особенностей правового строя и правовых традиций России-Евразии. Таковы статьи: «Народное право и задачи нашей правовой политики» в выпуске VIII-ом, «Записка о суде» в выпуске ІХ-ом, «Обязанность и право» в выпуске Х-ом. В первой из них Н. Н. Алексеев, систематизируя имеющуюся литературу, устанавливает особенности русского обычного права. Оно отмечено «правовым субъективизмом»:

«Даже курьезно, что у старых защитников нашего «народного права» можно прямо прочесть те формулы, которые ныне проводятся на Западе школой, так называемою «свободного права» в ее борьбе против юридической схоластики и юридического формализма».

Русское народное правосознание отмечено своеобразной «классовой» точкой зрения:

«обязательства, напр., между одним крестьянином и другим народ наш свято чтил… а вот в договоре с помещиком не считалось предосудительным обязательства и не исполнить».

Вообще в договорном праве «народное правосознание отдает предпочтение нанимаемому перед нанимателем». Исключительное значение в народном праве приписывается трудовому принципу.

«Полная оторванность труда от производственного организма, взгляд на него, как на частное соглашение с нанимателем, как на вопросы только рабочей платы, — все это не уживалось с народными представлениями, что без труда нет и производительной деятельности и что интересы труда в производстве суть интересы органические».

Это объясняет, почему на русской почве смогла утвердиться трудовая теория ценности: здесь намечается совпадение (конвергенция) русского народного сознания и некоторых сторон марксизма.

«Революция осуществила многие начала народного права. Изучая беспристрастно законодательные памятники революции, нельзя не придти к заключению, что они стоят ближе к народному правосознанию, чем законодательство Империи. И это приходится констатировать, несмотря на то, что официальная идеология революции — марксизм — не имела никаких сознательных намерений проводить в жизнь основы русского права».

«Народное право» стоит под знаком нравственных и религиозных воззрений:

«Когда марксизм изживет сам себя, а иначе он и не может быть ликвидирован, тогда революционное право силой вещей вернется к своим народным, религиозным и нравственным истокам».

В статье «Обязанность и право» Η. Н. Алексеев отмечает, что русскому правовому развитию свойственно органическое сочетание права с положительною обязанностью (т. е. не сводящейся только к воздержанию от действий), чего в такой форме не наблюдается на Западе.

В области внешне-политических изучений отметим статью К. А. Чхеидзе: «Лига Наций и государства-материки» (выпуск VIII-ой). В ней он анализирует наметившуюся в современности тенденцию к созданию политических объединений материкового масштаба. Россия-Евразия есть сложившееся объединение такого типа. Но о том же идет речь в пан-американском, пан-азиатском, пан-европейском движении. Что касается до нынешней Лиги Наций, то в ней «нужно видеть, по преимуществу, эмбрион правительства…. пан-европейского союза». Статья В. Т. «Понятие Евразии по антропологическому признаку» (выпуск VIII-ой) установила основы антропологического учения евразийцев.

В 1928 г. появились в свет две книги о евразийстве на английском языке, принадлежащие перу евразийцев.

Английский Евразиец. Воскресающая Россия. Сводка взглядов и целей новой Партии в России, Лондон 1928, с. 266.

Одно из самых обстоятельных, если не самое обстоятельное из вышедших доселе на иностранных языках изложений евразийского учения. Передача основных тезисов евразийства связана здесь с общим очерком географии и истории России.· Две обширных главы посвящены «большевистской России». Географический обзор воспроизводит основные выводы евразийцев по этой части. В отделе, рассматривающем этнографию евразийского мира, отмечены «дружественные отношения», существовавшие и существующие между народами этого мира. В проникновенных словах охарактеризованы идея и факт «святой Руси» (в особенности, в главе «Дух России»). Вообще, во многих местах книга написана с большим поэтическим подъемом. — Кратко, но вразумительно изложена история русского революционного движения. Она является как бы введением к характеристике идей и практики марксизма-ленинизма. Экономическая и политическая программа евразийства очерчена на основании, главным образом, «формулировки 1927 г.» Особая глава посвящена евразийскому пониманию отношений между Церковью и государством и самой природы Церкви. Повторяем, разбираемая книга является одним из лучших изображений евразийства. Нужно, конечно, иметь в виду, что автор ее — англичанин и что изложение носит печать английского духа. При основательном знакомстве автора с евразийством, это обстоятельство дает ему возможность по новому осветить целый ряд вопросов.

Π. Н. Малевский-Малевич. Новая партия в России. Лондон 1928, с. 119.

В этой работе, в отличие от книги «Английского Евразийца», почти отсутствует философская и собственно историческая часть, но зато сделано ударение на политической стороне евразийства. Дано резюме той критики, которую евразийцы выдвинули по адресу белого движения. Подробно изложено учение о «правящем отборе», а также об «идеократии» (см. выше). Подчеркнуто, что и нынешний режим, в некоторых отношениях, подготовляет «идеократический» строй будущего: «поскольку идея служения входит в коммунистическую систему, даже в ее чисто материалистическом и потому дефективном аспекте, природа этой последней не абсолютно чужда идеократии».

Свои взгляды на самые общие и коренные вопросы культуры П. Н. Малевский-Малевич излагает в следующих выражениях:

«Если вселенская культура не только мечта (а мы глубоко уверены, что она может быть реализована), она должна проистечь из культурного сотрудничества. Должен существовать симфонический гармоничный союз, федерация независимых культур, предоставляющая каждой расе и каждому народу свободу развития. В чем мир действительно нуждается — это в «идеократическом» интернационале, выражающем высочайшие идеалы человечества».

Книга П. Н. Малевского-Малевича сопровождена введением, написанным известным · английским публицистом Ланселотом Лоутоном. Приведем некоторые выдержки из этого введения:

«Пересмотр русской истории дал евразийцам возможность формулировать совершенно новое понимание России. Евразийцы — археологи и строители в одно и то же время. Под императорскими руинами и лавою коммунизма они вскрыли фундаменты русской народности, и на этих фундаментах, в свете современных идей, они наметили здание Евразии… их горизонт широк, столь же широк, как сама вселенная; и они воспользовались опытом всего человечества».

Евразийский Сборник. Книга VI. Под редакцией: Н. Н. Алексеева, В. Н. Ильина, Н. А. Клепинина, П. Н. Савицкого и К. А. Чхеидзе. Прага, 1929, с. 80.

В этом сборнике отметим следующие статьи: 1) Н. Н. Алексеев. Евразийство и марксизм. В ней автор противопоставляет евразийство марксизму в областях религиозной, философской и др. В понимании социальной жизни евразийство, в отличие от марксизма, с его «классовой» теорией государства, выдвигает «значение в жизни человеческих обществ чисто служилых правящих групп, в господстве которых проявляется не односторонний групповой интерес, но нейтральные интересы общественного целого».

2) В. Н. Ильин. О религиозном и философском мировоззрении Η. Ф. Федорова. Общий очерк мировоззрения этого философа (1828-1903), соединявшего глубокое религиозное миропонимание с идеей преображения мира при помощи техники. 3) К. А. Чхеидзе. Евразийство и ВКП (б). Краткая формулировка основных тактических задач евразийства. 4) Я. А. Бромберг. О необходимом пересмотре еврейского вопроса. Автор является поборником еврейского «восточничества», отстаивает необходимость евразийской ориентации духовных сил восточного (т. е. русского) еврейства. 5) Н. А. Клепинин. Материалы к социальной программе евразийства. Попытка, применить начала государственно-частной системы к области социального обеспечения.

Три работы Η. Н. Алексеева посвящены обоснованию политической и экономической программы евразийства.

Н. Н. Алексеев. На путях к будущей России (советский строй и его политические возможности). Париж 1927, с. 78.

Эта брошюра, имеющая большое значение в развитии политических воззрений евразийства, существенна в то же время, как один из немногих объективных юридических анализов советского строя. Обычно суждения эмигрантских юристов бывают окрашены враждою к этому строю. Наоборот, работы юристов советских, все без исключения имеют более или менее официозный характер. Η. Н. Алексеев одинаково свободен от предвзятости в смысле как похвал, так и обличений. Он описывает советский строй, как тот складывается согласно пи санной конституции (как известно, не писанная конституция устанавливает фактически режим партиеправства):

«Советское государство, в противоположность новейшим европейским демократиям, отправным пунктом своим считает не отдельного гражданина, образующего вместе с другими гражданами неорганизованную массу народа; напротив того советское государство отправляется от первоначальных организованных ячеек граждан, — именно от советов — деревенских, городских, фабрично-заводских… советская политическая система принципиально отрицает всякое разделение властей и всякую специализацию функций… Исполнительный комитет в промежутки между сессиями съезда советов исполняет все функции этого последнего. Мы говорим о принципе замещения, который столь характерен для советского государства. Любой Исполнительный Комитет вполне замещает съезд советов, но в свою очередь избранный комитетом его Президиум вполне замещает комитет… Такой порядок отношений между органами незнаком правовому государству нового времени. Если искать сравнений, то нужно обратиться к учреждениям абсолютной монархии. Так, напр., сенат, учрежденный Петром Великим, всецело замещал монарха на время его отсутствия… «Исполнительная власть да подчинится законодательной» — такова основная норма западного конституционализма. «Исполнительный Комитет да будет наиболее сильною властью во всех сферах, даже в делах законодательства» — таков принцип советского государственного строя».

В советском строе, как таковом, Η. Н. Алексеев видит целый ряд положительных сторон, отвечающих потребности России-Евразии в сильной власти.

Н. Н. Алексеев. Собственность и социализм. Опыт обоснования социально-экономической программы евразийства. Париж 1928, с. 83.

Первая часть брошюры представляет собою юридический анализ понятия собственности вообще. Затем рассматривается правовая природа различных проектов социализации (в которых субъектом права собственности являются коллективы — организованные и не организованные). Демонстрируется крайняя спутанность юридических представлений, сказавшаяся в программах и практике русских социалистических партий. Особенно противоречивы воззрения социалистов-революционеров. Они требовали, напр., чтобы земля принадлежала «всему народу», т. е. неорганизованному коллективу, и признавали права собственности за всеми и каждым. Но уже в своих более детальных предположениях, открещиваясь от этатизма (государственного хозяйства), они фактически приходили к его утверждению. В земельном вопросе тот же путь на практике проделали коммунисты. Они сначала провозгласили обращение земли «во всенародное достояние» (в 1917 г.), а затем, последовательными этапами, перешли к резко выраженному этатизму. Н. Н. Алексеев отвергает социализм, как стремление к изменению субъектов собственности.

«Чтобы достигнуть истинного и плодотворного преобразования института собственности, нужно стремиться не к изменению субъектов, но к изменению самой природы института».

Порядок частной собственности, должен восполняться деятельностью государства, наделенного положительной миссией и осуществляющего государственно-частную систему хозяйства.

Η. Η. Алексеев. Теория государства. Теоретическое государствоведение. Государственное устройство. Государственный идеал. Париж 1931, с. 188.

Автор прослеживает, как у современных западных народов «пробуждается ощущение государства». Он намечает те методологические требования, которые должны характеризовать теорию государства, в русской ее постановке. Это — освобождение от засилья юридизма: «общая теория государства должна перестать отожествлять себя с общей теорией государственного права». Необходимо также «преодоление европейского эгоцентризма в теории государства; привлечение в орбиту своих исследований всех возможных типов государств различных культур поможет теории государства увидеть в изучаемых явлениях такие стороны, усмотрение которых закрыто для европейских государствоведов, воспитанных в условиях утраты человеком чувства реальности государства».

Во исполнение первого из этих требований (т. е. ради отыскания широкой социологической базы, чуждой одностороннего юридизма), Н. Н. Алексеев сопоставляет учение о государственной территории с выводами новейшей геополитики и в частности с выдвинутой евразийцами геополитической характеристикой России. Россия-Евразия определяется им, как «государство-мир», в отличие от «государств-волостей», «земель» и т. д. В учение о народе вводится представление о нем, как о коллективной «многочеловеческой» личности. «Ведущий слой» рассматривается, как необходимая принадлежность государства. Нужно отличать «ведущий слой» от «правящей группы»:

«Политически управляющая группа, образующаяся из среды ведущего слоя, … является распорядителем или «диспозитарием» внешней мощи государства».

Мы не будем излагать здесь тех характеристик нормоустановительной и правоустановительной деятельности государства, закона, государственных функций и их распределения, которые дает Н. Н. Алексеев. Отметим только, что в отделе, посвященном «государственному идеалу», он останавливается на необходимости демотического (народного) характера «идеального» государства, и воплощение демотичности видит в особым образом сконструированной «системе советов». Большое внимание уделено «организации ведущего слоя». Он строится «на принципах общественной самоорганизации».

«Единство ведущего слоя должно покоиться… на единстве духовной жизни, на единстве убеждений и духовных стремлений». Ведущему слою «должна быть открыта высшая религиозно-философская истина, которой он призван служить и которая не может не объединять его в одно целое. Здесь раскрывается извечный смысл учения Платона о царстве философов, а также и смысл понятия теократии, как государства, высшим принципом которого является верховная из идей — идея религиозная».

Степан Лубенский.