У Ахматовой есть такое четверостишие:

Могла ли Биче, словно Дант, творить? Или Лаура жар любви восславить? Я научила женщин говорить, Но, Боже, как их замолчать заставить?

Это шутка, но в каждой шутке есть и доля правды. Ахматова ставит здесь проблему женского голоса в литературе и культуре в целом. Женщины, начиная с очень глубокой древности, предполагались в двух основных качествах: первое из них – подобно Беатриче или Лауре – как молчаливый объект поклонения или источник вдохновения. В «Новой жизни» Данте рассказывает историю своих отношений с донной Беатриче при ее жизни и после ее смерти. Ее фразы можно перечесть по пальцам одной руки – она молчит, и в этом ее сила. Что касается Лауры Петрарки – мы вообще ничего не знаем о ней.

Вторая роль – восторженных слушательниц и комментаторов мужского слова. Элоиза из “Истории моих бедствий” Абеляра – ученица философа, которая слушает его и пытается чему-нибудь научиться. Конечно, всегда были исключения, но «говорящих женщин» в мировой культуре действительно очень мало.

Когда наступает XIX век с его страстным призывом к освобождению женщин, а потом приходит век XX, то женское место в литературе оказывается совершенно иным. Если раньше поэтесс было мало – допустим, Каролина Павлова, Мирра Лохвицкая, – и их стихи не стояли в первом ряду русской поэзии, то в поэзии середины XX века мы видим четыре яркие фигуры, половина из которых – женщины. Это Пастернак с Мандельштамом и Ахматова с Цветаевой, именно так!

Маятник качнулся из одной стороны в другую, и многовековое женское молчание дало обратный эффект. Сегодня мы живем в век невероятного взрыва феминистского дискурса: есть феминистское богословие, феминистские гендерные исследования – и раз феминизм не выходит из моды, значит, существует какой-то мощный спрос на женскую речь, прежде всего у самих женщин.

Анна Андреевна была прекрасным и гармоничным человеком: она, с одной стороны, научила женщин говорить, а с другой – не была болтлива. Умела молчать, говорить коротко, и в этом тоже ее великое достоинство.