Я читала Ахматову в 70–80-е годы, посреди советского времени, и потому всякие «устрицы во льду» и «летчики в Париже» воспринимались мною как символ ушедшей эпохи – в общем, это было очень романтично. Понятно, что для нас чтение Ахматовой было и вызовом советскому представлению о жизни, потому что «Реквием» был напечатан только в 1989 году в нескольких журналах сразу. А когда к юбилею Ахматовой в 1988 выпускали собрание ее сочинений, туда «Реквием» еще не вошел. Я очень хорошо помню историю о том, как 30 лет назад мы делали юбилейную экскурсию по городу под названием «Ахматова в Ленинграде»: мы хотели сделать остановку у тюрьмы «Кресты», и нам сказали, что лучше так не делать, потому что «не нужно обращать внимание на житейские неприятности», а лучше остановиться у кабаре «Бродячая собака» или где-нибудь еще. Мы подняли шум и вой, позвали каких-то журналистов, и нам разрешили сделать остановку у тюрьмы. Я это к тому, что для моего поколения образ Ахматовой был еще и политизированным, и для нас чтение стихов Ахматовой становилось неким – детским, быть может, – актом сопротивления.

Но почему ее читают сегодня? Думаю, большую роль тут играет любовная тема, которая в ахматовской поэзии очень ярко и разнообразно звучит. Не только двадцатилетняя, но и шестидесятилетняя Ахматова пишет любовные стихи с неимоверной жизненной энергией. Откуда в ней это бралось, я не знаю, но это очень привлекает.

Сложен и богат тот образ любви, который Ахматова предлагает нам. Она удивительно соотносит любовь и дружбу: когда Анна Андреевна рассталась с Гумилевым, они продолжали быть близкими друзьями. Она говорит о любви очень сдержанными словами, и этот аскетизм ее словаря – то, что связывает ее с акмеистическим цехом. Акмеисты после туманного символистского видения предложили взглянуть на мир заново, будто бы в первый раз, и забыть о бесчисленных символах и их интерпретациях. Это мир в его тяжести и данности, открывающийся взгляду ребенка или Адама в райских кущах. Ахматова говорит сжатыми, тяжелыми и очень простыми словами.

Сжала руки под тёмной вуалью… «Отчего ты сегодня бледна?» – Оттого, что я терпкой печалью Напоила его допьяна.

Как забуду? Он вышел, шатаясь, мучительно рот… Я сбежала, перил не касаясь, Я бежала за ним до ворот.

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка Всё, что было. Уйдешь, я умру». Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: «Не стой на ветру».

Это очень раннее стихотворение, и уже посмотрите, какое мастерство! Слова избраны простейшие, и они относятся к описанию внешней ситуации – это актерский этюд, можно сыграть эти двенадцать строк с большой легкостью. Но какая напряженность и мощь переживания! Именно потому, что Ахматова не говорит много отвлеченных слов. Она называет только то, что читатель может увидеть, и складывающаяся картина напоминает графику.

Еще одно удивительное свойство Ахматовой – это то, что она умела строить свою судьбу и свой собственный образ. Человеку всего 24 года, а она уверена, что ее имя в учебниках прочитают дети, и потомки не останутся равнодушными к любовным перипетиям ее юности:

Слишком сладко земное питье, Слишком плотны любовные сети. Пусть когда-нибудь имя мое Прочитают в учебнике дети.

То царственное величие, о котором писали ее современники, – это вовсе не природный дар, а то, что она сама создала. Для нее ее собственная жизнь тоже была произведением искусства, которое она исполнила с невероятным мастерством. Один из аспектов ее образа – это хрупкость и неприспособленность к жизни, безбытность, бездомность. При этом вспоминают, как однажды Гумилев ответил на вопрос, как чувствует себя его жена: “Аня? Да она плавает, как рыба, и спит, как сурок, за ее здоровье можно не волноваться!”. Уметь построить свой собственный образ так умно и красиво, как шахматную партию – это тоже невероятно интересно и невероятно привлекательно.