Св. отцы, поучая одними заповедями Христовыми преодолевать страсти и очищать сердце от злых помыслов, определяют иметь делателям, как два крепчайших оружия, следующее: страх Божий и память присутствия Божия, по сказанному: «Страхом Господним всяк уклоняется от зла» и «Предзрех Господа предо мною выну, да не подвижуся». Предлагают, кроме того, иметь память смерти и геенны, а также чтение Свящ. Писания.

Хорошо все это добродетельным и благоговейным мужам, на нечувственных же и окамененных и сама геенна и даже осязательное явление Самого Бога не наведет никакого страха. К тому же и самый ум в новоначальных монахах скоро притупляется к памятованию таковых и бежит от них, как пчела от запаха дыма.

Память о них хороша и полезна в час борьбы, однако кроме этого добра открыли духовнейшие и опытнейшие отцы еще и другое, большее и несравненное добро, могущее помочь даже и очень немощным.

И подобием и образом первого добра являются мелющие в жерновах своими руками и силою, второго же добра – мелющие на мельнице при помощи воды и разного рода изобретений. Как вода сама по себе приводит в движение колеса и камень, так и пресладкое имя Иисусово, соединенное с памятью соприсутствующего в нем Бога, во всей полноте живущего в Иисусе, воздвигает ум на молитву, о чем свидетельствует великий в богословии Исихий, говоря: «Душа, благодетельствуемая и услаждаемая Иисусом, с какою-то радостью, и любовию, и исповеданием воссылает хвалу Благодетелю, благодаря и призывая Его с веселием». И еще: «Как невозможно жить нынешнею жизнью без пищи и пития, так невозможно без хранения ума достигнуть душе чего-либо духовного и Богу угодного или избавиться от мысленного греха, хотя бы кто страхом мук и принуждал себя не грешить». И еще: «Помыслы, против воли нашей втеснившиеся, укрепившиеся и стоящие в сердце, может прогонять лишь молитва Иисусова из глубины сердца».

Опытом постигший тайну такового порядка и обучения умной молитве великий старец преподобный отец наш Нил, пустынник Сорский1*, составил настоящую книгу, показывая в ней начало умного делания, и нашу победу, и одоление невидимых противников. Ибо первым способом (без умного внимания), хотя и достигался бы некоторый успех, однако очень медленно и с трудом. Вторым же этим способом труженик скоро и легко приближается к Богу, сказал св. Григорий Синаит. Там бывает одно внешнее моление, поучение и делание заповедей, здесь же и то, другое: внешнее и внутреннее хранение.

Итак, когда новоначальный монах по отречении от мира и совершения великих и смертных грехов, дает обет пред Богом уклоняться не только грехов малых повседневных и простительных, о которых Сам Господь заповедал непрестанно молиться, но и действования самих греховных страстей и злых помыслов и, войдя умом своим внутрь сердца, начнет призывать Господа Иисуса на всю силу вражию и на всякий злой помысел или, если по немощи своей примет вражие внушение, но, преступив заповеди Христовы, припадет ко Господу с сердечною молитвою, каясь, укоряя себя, и в таком состоянии будет находиться даже до своей кончины, падая и вставая, побеждаясь и побеждая и прося день и ночь защиты от противника своего, – не будет ли такому дана непостыдная надежда получить спасение? Ибо бывают, как учит опыт, у подвизающихся падения (не к смерти), мысленные и чувственные, как то: мыслию, яростию и похотию, от тричастного состава души, – или чрез чувства телесные, т. е. зрением, слухом, словом, вкусом, осязанием и обонянием. И нет возможности даже и самым великим мужам избежать до конца этих повседневных грехов не к смерти, начало которых в слове, мысли, неведении, забвении, неволе, воле, случае, каковые и прощаются вседневною благодатию Христовою, как сказал св. Кассиан. Если же кто по малодушию скажет, что св. Кассиан думает так об одних только святых, очищающихся благодатию Христовою от таковых ежедневных грехов, а не о новоначальных и страстных, пусть будет место и такому мнению. Однако рассуждать и решать об этом должно по преимуществу на основании святых писаний, которые уясняют, каким образом каждый новоначальный и страстный осуждается за эти повседневные грехи и страсти, подвергаясь вечной муке, и как он может снова получить благодатию Христовою прощение, как и все святые, ежечасным покаянием и исповеданием пред Богом.

«Есть, – говорит св. Дорофей, – действующий по страсти, которой, услышав одно слово, раздражается и отвечает пятью или десятью словами на одно, и враждует, и раздражается, и, по миновании огорчения, продолжает помышлять злое на сказавшего ему обидное слово, и, злопамятуя на него, печалится, что не сказал больше того, что уже сказано, и готовит про себя еще более жестокие слова, чтобы сказать ему, и все время сожалеет: почему не ответил ему так-то, и скажу ему еще так-то, – и всегда гневается. Это – одно устроение, когда держать злобу становится обычаем. Бог да избавит нас от такого устроения! Ибо оно подлежит вечному мучению. Есть же и другой, который раздражается от одного слова и тоже отвечает пятью или десятью словами на одно, и скорбит, что не сказал еще три других более обидных слова, и печалится, и помнит зло. Но проходит немного дней, и он изменяется: иной пребывает в таком состоянии неделю и затем перестает, а другой ограничивается только одним днем, иной же досаждает, враждует, раздражается и раздражает и тотчас изменяется. Вот сколько различных устроений, и все они находятся под осуждением ада, пока продолжают действовать».

Из всех этих примеров, равно и из других, ясно можно видеть, почему страстный не может очиститься вседневною благодатию Христовою от грехов, почитаемых малыми и не смертными.

Надлежит же решить теперь, при каких обстоятельствах бывают простительны новоначальным и страстным таковые грехи. Тот же св. Дорофей сказал: «Бывает, что иной скорбит сам в себе, когда услышит что-нибудь обидное, но не потому, что принял досаждение, а потому, что не перенес обиды. Такой имеет устроение подвизающихся, сопротивляющихся страсти. Другой подвизается и трудится, напоследок же побеждается силою страсти. Иной не хочет отвечать злом, увлекается же привычкою. Иной налагает на себя подвиг не говорить ничего худого, но скорбит о полученной обиде и упрекает себя за то, что скорбит и кается в этом. Другой, хотя и не скорбит о том, что получил досаждение, но и не радуется. Все эти суть сопротивляющиеся страсти: они своею волею борются со страстью, не хотят действовать по страсти и скорбят и подвизаются. Отцы же сказали, что всякое дело, которого не хочет душа, скоропреходяще. Скажу же вам и притчу, кому подобен действующий по страсти и принимающий ее: он подобен человеку, который будучи поражен от врага своего стрелою, берет эту стрелу собственными руками и вонзает в свое сердце. Сопротивляющийся же страсти подобен осыпаемому стрелами врага своего, но облеченному в броню и потому не получающему ран. Такой, хотя и страстен, однако может благодатию Христовою получить прощение в тех вседневных грехах, которые не по намерению, но невольно бывают, и о которых Господь заповедал св. Петру прощать до седмидесяти крат седмерицею на каждый день».

Подтверждая это, св. Анастасий Синаит говорит: «Познаваем и размышляем о принимающих Св. Тайны Тела и Крови Господней, что если и имеют некоторые малые и легко извинительные грехи, как то: языком, слухом или зрением будучи соблазнены, или тщеславием, или печалию, или яростию, или чем-либо подобным, каясь в этом и исповедаясь Богу, и таким образом принимают Св. Тайны, веруем, что в очищение грехов бывает им принятие Св. Тайн». Подобно сему сказал и св. Пимен: «Предпочитаю человека согрешившего и кающегося – не согрешающему и не кающемуся».

А так как в начале говорилось об искуснейшем преодолении страстей умною молитвою и заповедями, то надлежит уже изложить яснейшим образом и самый ход умного сражения со страстями. Итак, находит ли искушение врага в виде какой-либо страсти или злого помысла, призывает делатель Христа на него – и погибает диавол с прилогом его. Падает ли кто, по немощи, мыслию, или словом, или яростию, или пожеланием плотским – умоляет Христа, исповедаясь и каясь Ему. Охвачен ли бывает унынием и печалью, стесняющими его ум и сердце – обращается к памятованию смерти, и геенны, и вездесущего Бога и, немного над этим потрудившись, призывает Христа. Потом, обретая мир от брани, снова молит Христа быть милостивым к нему за грехи вольные и невольные и чистосердечно в час брани и мира душевного прибегает ко Христу, и бывает ему Христос всем и во всех как добрых, так и злых приключениях. И не увлекается таковой мнением, что он совершает какой-то подвиг, молясь или угождая Богу, ибо все его моление имеет своим началом и концом страх пред мучениями и покаяние в грехах, ибо иной есть смысл внешнего моления и иной – внутреннего. Тот, исполняя пение количеством, уповает на Бога; оставляя же его, осуждает себя; этот же, уязвляемый своею совестью в ежечасных грехах, о которых было сказано, и терпя нашествие вражеских искушений, всегда взывает ко Христу, нося в уме следующее изречение: «Если взойдешь и на всю лестницу совершенства, молись об оставлении грехов». И еще: «Хочу пять слов произнести умом, нежели тысячу языком» (1Кор. 14, 19). И таким образом, без всякого сомнения, выполняет указанное св. Дорофеем сопротивление страстям, и даже большее нечто, т. к. святой только до скорби устанавливает сопротивление страстям, приводя и притчу, что таковые подобны обстреливаемым врагом, но облеченным в броню и не получающим ран. Принял же это святой от пророка: вот, говорит, поскорбел и отошел печальным, и исцелю пути его. Также и Златоуст сказал: «Если только поскорбишь о грехах, и то ты получишь великое облегчение». Здесь же не одна только скорбь, но и молитва, и сокрушение, и покаяние, и намерение доброе на хранение заповедей, и воздыхание, и исповедание. Подобно этому и самая молитва на сон грядущим поучает, говоря: «Аще именем Твоим кляхся, или похулих е в помышлении моем, или кого укорих, или оклеветах кого гневом моим, или опечалих, или о чем прогневахся», – и прочие воспоминания о грехах простительных и невольных, случающихся обучающимся умному деланию. Видя эти повсечасные грехопадения и полагая, что всякий, обучающийся этому священному деланию, должен быть чист от таковых, многие не хотят даже и очей своих возвести к умному деланию, но это не так, как уже и было показано. Разве только кто волен поступать по страстям своим, и тогда те же самые страсти и грехи одному бывают к жизни, другому же к смерти, один приходит от них в смирение и познание своей немощи и в покаяние, другой же, от дерзости своей, в ожесточение и погибель вечную. Если же кто скажет, что можно и без умного делания очиститься от таковых грехов чрез благодать Христову покаянием, тому, повторив все здесь написанное, дается такой ответ: о ты, таковой человек, положи передо мною с одной стороны заповеди Христовы, с другой же постоянную молитву об оставлении грехов наших. Дай же мне и истинное намерение не преступать даже и одной заповеди, т. е. не похотствовать, не гневаться, не осуждать, не клеветать, не лгать, не празднословить, любить врагов, делать добро ненавидящим, молиться за творящих напасть, также уклоняться сластолюбия, сребролюбия, блудных помыслов, печали, тщеславия и непослушания и просто всех грехов и помыслов злых. И с таким намерением приступи к обучению умному деланию и внимай прилежно, сколько раз ежедневно, вопреки своему намерению, ты преступишь заповеди и сколькими грехами, страстьми и злыми помыслами будешь уязвлен. Возьми себе в пример и ту вдовицу, которая день и ночь припадала к судье, и начни взывать ко Христу ежечасно, за каждую заповедь, тобой нарушенную, и за всякую страсть и злой помысл, какими ты побеждаешься. Возьми ко всему этому доброго советника, Свящ. Писание. И, пробыв некоторое время в таких благочестивых занятиях, прииди и преподай мне, что увидишь в душе твоей. Разве и сам ты не признаешь как невозможную вещь достигнуть такого внимания лишь внешним молением, помимо единого умного делания? Ибо оно одно обучает своего делателя таковым таинствам и возвещает душе его, что, оставляя многое псалмопение, каноны и тропари и все усердие обращая на умную молитву, он не погубляет своего правила, но, напротив, умножает его. И как закон имел силу и намерение приводить всех ко Христу, хотя через это он как бы и умалялся сам, так и многое пение отсылает делателя к умной молитве, а не простирается на всю монашескую жизнь. Да и самый опыт такового (пения) учит человека, когда он, молясь, чувствует некоторую преграду между собою и Богом, как бы медную стену, по пророку, не позволяющую уму его ясно взирать к Богу в молитве, ни сосредоточивать внимания в сердце, в котором вместились все силы душевные и источник помыслов добрых и злых...