Столь беспощадная анатомия уныния может привести к мысли, что этот недуг неизлечим. Однако это ложное понятие, ещё одна иллюзия, порождённая тем же унынием. Евагрий, как первые монахи и древняя Церковь, – непоколебимый оптимист в вопросе победы над злом. Ибо в действительности зло – это не-бытие, и воскресший Христос явил миру его иллюзорный характер, «отняв силы у начальств и властей, властно подверг их позору».247Бес не имеет никакой власти над человеком, по крайней мере до тех пор, пока он в безумии самолично опять не уступит себя. Поэтому уныние, которое представляет собой как бы некий итог воздействия всех воображаемых страстей, по мнению Евагрия, вполне излечимо, и те средства, которые он предлагает, на удивление просты.

Это лекарства двух типов: общие и специальные. Поскольку уныние – болезнь двух способностей души (гневливой и вожделеющей), необходимо добиться полного исцеления этих последних. И поскольку «уму присущи как знание, так и невежество, вожделеющая часть души склонна к роскоши, а гневливая привычна как к любви, так и к ненависти248; из этого следует, что «знание исцеляет ум, любовь – гнев, а воздержание – вожделеющую часть».249

И ещё: «телесные страсти пресекает воздержание, а душевные – духовная любовь».250Последние куда более неистовы, они могут преследовать человека до самой смерти, тогда как первые отступают гораздо быстрее.251Таким образом, яростная часть души нуждается в более интенсивной терапии, вот почему апостол Павел говорит о любви, что она «всех больше».252Для Евагрияпознание, любовь, кротость и воздержаниепокрывают собой всю полноту духовной жизни253, по крайней мере в том виде, как он её понимает:

«Чада! Вера укрепляется страхом Божиим, а он в свою очередь – воздержанием. Воздержание делают непоколебимым терпение и надежда, от которых происходит бесстрастие; бесстрастие в свою очередь порождает любовь, которая становится вратами естественного познания, а последнее ведёт за собой богословие и конечное блаженство».254

Говорить о познании, любви и воздержании означает говорить о духовной жизни во всей её полноте, и это невозможно сделать в тесных рамках нашего исследования. Мы остановимся лишь на том, что Евагрий говорит опечали, роковой и неизменной предтече уныния, и его тесной связи с другими страстями. Этот текст показывает, что в духовной жизни следует начинать «снизу», то есть вооружившись против вожделения, страсти, лишившей наших прародителей райского блаженства.255Можно легко понять, что без воздержания любовь не возможна. Духовная любовь любит другого ради него самого, не причиняя ему никакого вреда, ничем не уязвляя; вожделение же, напротив, представляет собой исключительно эгоистическую отчуждённость самости, её похоть неутолима по определению и неизбежно приводит к печали и унынию.

«Пленника варвары оковывают железом, а пленника страстей связывает печаль. Не усиливается печаль, когда нет других страстей, как и узы не вяжут, когда нет связующих. Кто связан печалью, тот побеждён страстями, и в обличение своего поражения носит узы, потому что печаль бывает следствием неудачи в плотском пожелании, а пожелание сопрягается со страстью. Кто победил вожделение, тот победил страсть, а кто победил страсти, тем не овладеет печаль. Не печалится воздержный, что не удались снеди, и целомудренный, что не успел в задуманном неразумно непотребстве, и негневливый, что не возмог отомстить, и смиренномудренный, что лишён человеческой почести, и несребролюбец, что потерпел утрату. Они с силою отклонили от себя пожелание всего этого, потому что как одетого в броню не пронзает стрела, так бесстрастного не уязвляет печаль».256

Для полного исцеления необходимо истребить самый корень зла; но чаще всего в нашей повседневной жизни проявление недуга уныния не считают таковыми. Поскольку так или иначе необходим курс лечения, следует как можно скорее прибегнуть к испытанным средствам, которые тут же принесут ощутимые результаты. Для этого Евагрий предлагает многочисленные специальные лекарства.

Вообще говоря, уныние он определяет, как упадок сил, слабость (atonie) души и тем самым указывает на его связь с трусливым малодушием (deilia).257

C другой стороны все его проявления отмечены душевной неустойчивостью и склонностью к бегству от жизни. Пороку малодушия противостоит добродетель мужества (andreia). Мы обратимся к уже упомянутому тексту, в котором описаны присущие от природы и отвечающие замыслам Творца три способности души в их действии. В нём говорится, что добродетели гневливой части души суть мужество и любовь, и каждая исполняет назначенную ей роль:

«Дело терпения и мужества – не бояться врагов, ревностно и стойко противостоять грозящей опасности; дело любви – предоставлять себя каждому образу Божьему почти так же, как и Первообразу, даже когда бесы стараются осквернить эти образы».258

Если уныние представляет собой разновидность малодушия, здесь требуется прежде всего активное сопротивление этому противоприродному действиюгневливой части души.

«Терпение сокращает уныние».259

Первое и самое эффективное средство от уныния – просто «держаться молодцом» перед лицом опасности бегства:

«Если дух уныния нападает на тебя, не покидай жилища своего и не уклоняйся, борьба приносит пользу, как очищают серебро, и душа твоя заблестит».260

Евагрий не устаёт повторять:

«Терпение усмиряет уныние.261Это тоже надлежит знать: если анахореты в борьбе с бесом [нечувствия] не поддаются нечистым помыслам, не покидают стены жилища своего под натиском уныния, тогда получают воздержание и упорство, сошедшие с небес, и блажен удостоенный такого бесстрастия».262

«Бесчувствие», или полное безразличие (irascible), о котором здесь говорит Евагрий, – это первое следствие полной победы бесов с их страстями над несчастной душой263, своего рода духовная смерть. Евагрий описывает это состояние (причём он замечает, что ему редко подвержены те, кто живёт в братствах) такими словами, которые остаются на все времена и не требуют комментариев. Быть может, сегодня не столь оптимистично прозвучит утверждение, что бес был бы окончательно постыжен, видя наше сострадание к тем, кому он в данную минуту причиняет зло. Современного человека уже не так легко убедить в этом.

«О демоне же, который делает душу бесчувственною, должно ли что и говорить? Ибо боюсь писать о нём и о том, как душа выходит из собственного своего состояния, потому что во время пришествия этого демона она отлагает и страх Божий, и благоволение, греха не вменяет в грех, беззакония не почитает беззаконием, о мучении же и Суде вечном помнит, как о пустых речениях и «посмеивается» над сим «огненосным подлинно трясением»264, и, хотя исповедует Бога, но, что повелено Им, того не ведает. Ударяешь ты в перси, когда душа стремится ко греху, – и она не чувствует этого; говоришь ей от Писаний – и она в совершенном ослеплении и не слышит; представляешь ей укоризну людей – и она ни во что вменяет людской стыд и вовсе не понимает его, наподобие свиньи, смежившей глаза и пробивающейся сквозь ограду. Но сего демона, от которого, «аще не быша прекратилися дние оны, не бы убо спасалася всяка плоть»265, наводят на нас закосневшие в нас помыслы тщеславия».266

Помысел тщеславия (kenodoxia), честолюбия,суетынепосредственно предшествует появлениюгордыни, которая внушает мысль, что ты не такой, как все. Это искушение «преуспевших», стяжавших совершенство в безупречной жизни, – превзойти всех, вознестись к небу и быть уверенным, что добился всего этого собственными силами. Такому монаху и Сам Бог не нужен.

Поскольку этот помысел совершенно суетен ипуст(kenos) и не имеет никакого отношения к реальному положению вещей, жажда славы остаётся неутолённой. Рано или поздно с осознанием этой суетности приходит уныние, чувство полной опустошённости.

Перед этой бездной человек иногда в прямом смысле одержим страстью бегства, его как будто хватают за горло.267Перед лицом этой ярости собери воедино все силы души и стойко держись, пока бес не отступит. Затем можешь делать всё, что сочтёшь более разумным.268

В такой предельной ситуации, как пустынножительство, терпение выражается в простой выносливости, решимости не покидать свою келью:

«Во время искушений нельзя покидать келью, придумывая благовидные предлоги, но следует оставаться внутри [неё], терпеливо и мужественно перенося всех нападающих, особенно беса уныния, который будучи самым тяжёлым из всех [бесов], делает, зато, душу весьма испытанной. Ибо избегать таковых борений – значит научить ум быть неискусным, робким и склонным к бегству».269

Разве благоразумный человек в подобной ситуации не повёл бы себя совершенно иначе? Кто-то подумает: «Но ведь когда Евагрий советует не отступать человеку, обуреваемому инстинктом бегства, этот монах передаёт лишь плоды личного опыта, своего собственного или своих собратьев». И действительно, только на собственном опыте и можно проверить совет, который даёт авва Моисей:

«Пойди, сиди в своей келье, она тебя научит всему».270

Терпение, которое необходимо для того, чтобы оставаться в своей келье, содержит в себе и «всё остальное»: добровольный отказ от всяких развлечений, путешествий, встреч или бесед. Кому-то это покажется непониманием элементарных человеческих потребностей. Отнюдь. Другой монах, который был искушаем теми же самыми помыслами, однажды услышал, как авва Арсений Великий даёт удивительный ответ, в котором разводит главное и второстепенное:

«Пойди, ешь, пей, спи и не работай, но не покидай своей кельи».271

Подобно тому как существует своя иерархия добродетелей, существует иерархия пороков. Что касается уныния, которое представляет собой свершение всех страстей, выносливость в уединении становится важнее всех подвижнических трудов. Иногда даже, как говорит Евагрий,272приходится «клин клином вышибать», то есть выбирать наименьшее зло. Разумеется, это возможно только в том случае, если мы незаметно для самих себя не оказались всецело во власти уныния.

Сами по себе отдых, отлучка (прогулка, например)273не возбраняются, но при том условии, что ты не остаёшься в уединении.

Ужасна бывает нелепая мания докучать другим рассказами о своих несчастьях, равносильная бегству. Однако отцы-пустынники не возражают против общения с другими людьми, а, скорее, наоборот. Если бы они охотно не разговаривали с людьми, у нас не было бы и многочисленных собраний их изречений. Даже отшельнику не возбронялось принимать друзей, с которыми он един в мыслях.274Пагубными считались «духовная нескромность» и склонность к празднословию, когда монах уже был не в состоянии молчать ни о благодати, полученной от Бога, ни о вражьих кознях.275Возбранялось также нездоровое панибратство (parrhesia), «обманчивая свобода в обращении», которая подобно знойному южному ветру выжигает подлинную дружбу и всякое доверие.

Можно было бы ещё многое сказать здесь о дружбе монахов, и прежде всего среди пустынников, которые чаще всего были не такими уж неотёсанными, как иногда может показаться. Евагрий посвящает этой «духовной дружбе» (дружбе во Христе и через Христа, Который Сам становится этой Дружбой) самые волнующие строки в своих Схолалиях на Притчи.276Его письма – лучшее свидетельство его деликатности, с которой он умел дружить; эта дружба основывалась не столько на «удобопревратных», легко подверженных злу, человеческих привязанностях, сколько на «познании Христа», благодаря которому становишься не только «другом Христа», какими были Иоанн Креститель и апостолы, но чрез Него – другом других людей и даже святых Ангелов. Однако вернёмся к нашему предмету.

Исповедь сердца,или открытие помыслов, всегда совершались в присутствии духовного отца. Ему можно без страха и ложного стыда открыть все тайные брани и духовные опыты, спросить совета или его личного мнения. Приведённый выше отрывок из Жития показывает, с какой деликатностью Евагрий умел выслушивать исповедь. Мы увидели также, что он сам, будучи уже весьма почитаемым аввой, обращался за советом и суждением к своему близкому другу.

Эти духовные отцы и матери (и сегодня их во множестве можно встретить на христианском Востоке) не обязательно были священниками; Евагрий всю свою жизнь оставался диаконом. На пять тысяч насельников Нитрийской пустыни и шестьсот наиболее испытанных братьев, живших в непосредственной близости с Евагрием, было всего лишь восемь священников.277Большинство выдающихся духовных учителей-пустынников были мирянами почти в современном значении этого слова, поскольку монашество того времени ещё не оформилось как религиозный институт.

Духовное отцовство или материнство никак не связаны с местоположением в церковной иерархии, это свободная харизма, дар, добытый ценой побед и поражений в собственной духовной жизни, это опыт, которому невозможно научиться по книгам. Это не связано с возрастом: некоторые из «отцов» или «матерей» для того времени были ещё достаточно молоды.

Нередко, особенно на Западе, можно услышать, что сегодня нигде не найти духовных отцов. Но не следует забывать, что в делах благодати не отец порождает сына, а сын – отца. Современному западному человеку существенно недостаёт подлинного духа сыновства, из которого возродится и духовное отцовство. Причину этого объясняет известный отец пустыни, современный коптский монах Матта Эль-Маскин в своём определении духовного отцовства278:

Духовный отец – это прежде всего человек, которого ведёт Дух и который стал послушным орудием в руках Божиих. Именно поэтому он никогда не призовёт своих учеников следовать за ним, поскольку мы все остаёмся учениками единого Учителя – Христа. Он даже не будет пытаться окормлять ученика, ибо он всего лишь человек, а не Ангел. Он, скорее, смиренно последует за ним как слуга, чтобы в случае нужды оказаться полезным тому, кто, как и он, по настоянию Духа, следует по стопам Христа. Чтобы жить так, ему надлежит с ещё большим вниманием, чем ученик, слушать, что именно Дух Божий ждёт от него, ему следует отринуть всё личное в себе. Ученик из его уст не должен услышать ни единого слова простой человеческой премудрости, но лишь слово Божие.

Полное забвение самого себя отличает истинного духовного отца в христианском значении этого слова от прочих «гуру», которых в избытке можно встретить в наши дни. Такой духовный отец никогда не стремиться основать свою «школу». Только те, кто будет духовно близок ему, кто последует за ним, и являются тем «уделом Духа Божия», который ему дан.

Терпение в келейном уединении – та высшая способность, символический смысл которой заслуживает особого внимания. Большинство людей живёт, разумеется, не в «кельях», а чаще всего в семейном и профессиональном окружении, где они могут почувствовать себя в «тесноте». Молчаливое перенесение этого без горечи и злопамятства – вот что делает человека «монахом» в изначальном смысле этого слова, то есть единой, цельной, неразделённой личностью.

Однако просто «стиснуть зубы» – этот принцип со временем может стать слишком негативным отношением, которое только усугубит плачевное положение унывающего, вместо того, чтобы освободить его от уныния. Лучше занять позитивную жизненную позицию, возвести преграду на пути губительного потока уныния повсюду, где он врывается в нашу жизнь. Евагрий предлагает настоящую стратегию, которая становитсяправилом жизни:

«От уныния врачует постоянство, делание всякого дела с великою внимательностью и со страхом Божиим. Во всяком деле определи себе меру и не оставляй прежде, нежели кончишь, что назначено, также молись разумно и усильно, и дух уныния бежит от тебя».279

«Положи меру всякому труду» – вот основное правило, которое Ангел заповедал отцу монахов Антонию Великому.280Уныние проявляет себя и как искушение не соблюдать меру, будь то по небрежению, будь то – и это наименее заметно – по склонности ко всякого рода неумеренности. Заметим, что сам Евагрий не был фанатически привержен этому правилу:

«Не во всякое время можно исполнять обычное правило, но надлежит принимать во внимание обстоятельства и стараться наилучшим образом исполнять посильные заповеди».281

Это обычное правило не было писанным монашеским уставом, в Скиту его вообще тогда не существовало. Скорее речь идёт о «мере», которую каждый устанавливает себе по силам и по совету старцев. В обычное время следует безоговорочно придерживаться этого келейного правила, но в исключительных случаях следует поступать, помня о христианской свободе. Умелое балансирование на грани послушания и свободы составляет самую суть духовного учения древних отцов.

Испытанное средство предотвратить связанное с тоской душевное смятение или победить его, если оно уже проникло в душу, – это тяжёлый, но исполненный со тщанием труд, который не является ни самоцелью, ни поводом к корыстолюбию, – монахи всегда его почитали своим долгом. Евагрий даёт этому следующее объяснение:

«Будь внимателен к труду своему, по возможности ежедневно и еженощно, дабы не оказаться ни на чьём попечении, но прежде всего дабы делиться с другими, как к этому призывает апостол Павел282, в твёрдой решимости победить беса уныния и отразить все прочие вражьи козни. На самом деле следом за ленью приходит бес уныния, и человек «праздный погрязает в похотях», как сказано в Писаниях».283

Так, в нескольких строках, Евагрий кратко изложил весь духовный опыт отцов-пустынников, своих учителей, и каждое из этих положений можно подтвердить изречениями и других монахов.284В эпоху, когда ручной труд считался презренным занятием рабов, отцы его высоко ценили, прекрасно сознавая при этом, что работающий монах всё же рискует оказаться в сетях у страсти наживы и нездоровой активности.285Едва ли не большая внутренняя дисциплина требуется для того, чтобы завершить начатый труд или чтобы прервать его, когда тебя ждут более важные дела. Совершенно справедливо преподобный Венедикт Нурсийский просит своих братьев ничего не предпочитать богослужениям.286Во все времена это единственное, что ставило преграду лени и неумеренности в труде. В обеих этих крайностях Евагрий проницательно усматривает формы того же уныния.

Помимо мужественного терпения, которое способствует исполнению природного назначения гневливой части души, другие лекарства от уныния врачуют вожделеющую часть души, тоже пострадавшую, утратившую свои добродетели и уже не способную соответствовать заданной от природы цели:

«Дело целомудрия – бесстрастно созерцать вещи, возбуждающие в нас неразумные мечтания; дело терпения – с радостью отвергать все наслаждения гортани».287

Можно легко распознать те формы уныния, которые ополчаются на эти две добродетели души; в качестве примера мы уже называли необузданное желание недоступного или неосуществимого и всевозможные иррациональные вожделения. Мы не можем привести здесь всех многочисленных средств, которые Евагрий предлагает для исцеления вожделеющей части души. Подробно остановимся лишь навоздержании. Проблемы чревобесия (необузданного аппетита) и гортанобесия (нездоровой потребности постоянного наслаждения от вкушения пищи) – их природа и сегодня остаётся неизвестной – как и многие другие, были хорошо известны древним отцам. По этическим соображениям в таких случаях прибегали к средству, которое сегодня можно применять разве что в эгоистических или терапевтических целях, –голодание. Всё сказано в одной фразе:

«Владеющий чревом умаляет силу страстей».288

Под голоданием, «постом», подразумевался не только полный или частичный отказ от вкушения того или иного рода пищи (например, мяса) – скорее уж монахи руководствовались правилом апостола Павла: «ешьте без всякого исследования».289Гораздо важнее было уметь добровольно ограничить собственные потребности,290отказаться от изысканных и дорогостоящих яств,291особенно тогда, когда очень хочется разнообразных и вкусных блюд.292

В этом отношении Евагрий опять же не был непреклонным ригористом. Кто по слабости или болезни должен питаться три раза в день или чаще (тогда как монахи обычно принимали пищу только раз в день, после 15 часов) не должен печалиться об этом.293Ещё менее следует огорчаться, когда святое и превыше всех правило гостеприимства требовало нарушить пост, иногда по нескольку раз в день.294

Не менее строго Евагрий обличает и противоположную крайность. Так, одной монахине советует:

«Никогда не говори «сегодня я ем, а завтра – не буду», ибо ты поступаешь неблагоразумно. В действительности это причинит вред твоему телу и приведёт к болезни желудка».295

Какой бы строгой ни была аскеза отцов-пустынников, она всегдаумеренна, то есть всегда в меру сил каждого. Тем более она не предполагает беспрекословного исполнения всех запретов и во всём подчинена духу евангельской свободы, как это неоднократно подчёркивает Евагрий. Свобода основана на том, что пост, как и другие аскетические упражнения, относится к разряду «добровольных жертвоприношений», которые человек приносит Богу от чистой души, без принуждения, а не потому, что это предписано в заповедях.296Подлинный смысл аскезы Евагрий усматривает ввоспитании воли.

«Воздержание от пищи должно быть делом свободной воли (proairesis) и работой души».297

Будучи «добровольной жертвой», оно соразмерно нашим силам.298То, от чего мы отказываемся, не является нечистым, поскольку Бог всё сотворил нам на потребу и не сотворил никакого зла,299но в нашем нечистом сердце лежит корень всякого зла300и в постоянном дурном употреблении того, что сотворил Господь.301Это эгоистическое отчуждение лежит в основе первородного греха:

«Пожелание снеди породило преслушание, а усладительное вкушение изринуло из рая».302

Из этого можно понять, что не только чревоугодие, но и чревобесие (буквально: бешенство чрева) относится к первому из восьми общеродовых пороков, а пост, воздержание от самых элементарных удовольствий плоти, открывает собой ряд добродетелей.

«Начало язычников – Амалик, и начало страстей – чревоугодие».303

«Кто овладел челюстью, тот избил иноплеменников и без труда разрешил узы на руках своих».304

Однако сами по себе мудрые советы и самые проницательные замечания ничего не меняют, ибо яростная и вожделеющая части души своими корнями уходят в иррациональное и инстинктивное.305Главное побуждение к действию должно прийти «свыше», чтобы разбить порочную цепь чувства подавленности и агрессивности. Это побуждение может произойти только от ума, благодаря которому человек является «образом Божьим» и «способным к Богу». Конечно, ум бывает уязвлён страстями души, но он никогда не теряет от природы присущей ему способности воспринимать слово Божье и навсегда остаётся условием свободного выбора, в нём определяется подлинная или иллюзорная ценность любого человеческого деяния.

Итак, чтобы выйти из тупика уныния, следует обратиться к «владычественному уму» (logistikon), «господствующей» (hegemonikon) способности человека.306Природную функцию умной части души, предназначенную ей по замыслу Самого Создателя, Евагрий описывает следующим образом:

«Согласно мудрому учителю нашему [Григорию Богослову], разумная душа – трехчастна. Находясь в разумной части души, добродетель называется благоразумием, разумением и мудрость (…) Дело благоразумия – вести войну против супротивных сил, защищать добродетель, противостоять порокам и распоряжаться вещами средними, сообразуясь с обстоятельствами; дело разумения – надлежащим образом управлять всем тем, что способствует нам в достижении цели; дело мудрости – созерцать логосы телесных и нетленных [вещей]».307

К этим трём добродетелям следует добавить праведность, как общую добродетель, которая устанавливает своего рода гармонию, согласуя между собой три части души. Несколько примеров позволят наглядно представить, как действуют эти добродетели в случае уныния.

Итак, предназначениеразума– надлежащим образом управлять тем, что способствует нам в достижении цели; чтобы объяснить это, Евагрий в своём трактате «К монаху Евлогию» говорит о богослужении.

Уныние вызывает отвращение ко всему, если во время псалмопения застигает монаха не вооружённым терпением, этой «добродетелью достойных мужей», оно превращает его молитву в непосильное бремя. В самом деле, враг испытывает нашу твёрдость.308Но что же тогда делать? Наперёд разгадать его тактику и определить противника: проснуться раньше предписанного часа и, наполнив сердце «светоносными» помыслами, приготовиться к псалмопению. Пусть начало богослужения не застанет монаха врасплох, поскольку внутренне он уже будет «одет».309

Он советует совершать чинопоследование, зная о характере бесовских наваждений. Если враг подстрекает ослабить голос, то следует, напротив, читать псалмы громко и вразумительно. Если же он внушает читать нараспев, тогда лучше читать тихо, вполголоса и медитативно.310

Всё, что здесь говориться о монахах и богослужении, «Божьем делании» в высшем смысле, разумеется, относится и кmutatis mutandis311любого делания. Пробудиться поздно означает начать свою работу скрепя сердце и в дурном расположении духа. Когда чувствуешь, что хочется закончить как можно скорее, лучше будет, напротив, завершить работу с величайшим тщанием. И когда ты не продвигаешься вперёд, следует «встряхнуть» себя. В сущности, это простые опыты житейской мудрости, хорошо знакомые каждому. Но немногие отдают себе отчёт в том, что нередко всё зависит от самых ничтожных вещей, которые могут, вызвав уныние и отвращение, отравить жизнь.

Житейская мудрость защищает от уныния, но, когда оно уже поразило ум, требуются более действенные лекарства. Следуя учению отцов, Евагрий упоминает и такие средства, которые, на первый взгляд, приводят современного человека в растерянность. Первое из них упоминается чаще других – этослёзы.

«Тяжела грусть и нестерпимо уныние, но слёзы пред Богом сильнее обоих».312

Плакать можно по самым разным причинам, и слёзы слезам рознь: они могут стать самоцелью и привести на грань безумия.313Слёзы, о которых говорит Евагрий, непосредственно связаны с молитвой. Ибо, по учению отцов, молиться, как ни странно, также означаетпроливать слёзыпред Богом:

«Слезами в ночи призывай Господа, и да никто не видит тебя в час молитвы, и ты обретёшь благодать».314«Когда ум зрит (наступление бесов), да ищет со слезами, обращая свой взор к небу: «Господи Иисусе Христе, сила спасения моего, услыши меня, поспеши на помощь мне. Будь мне Богом защитником, прибежищем спасения».315

«Прибегай к слезам во всяком прошении, ибо Господу твоему благоприятна молитва, совершаемая со слезами».316

Почему столь высоко ценится слёзная молитва? Почему Богу столь отрадно видеть, как мы в молитве проливаем слёзы? Ответ можно найти в самом Священном Писании. Слёзы великой блудницы,317слёзы Петра после постыдного отречения318имеют то же значение, что и исповедь мытаря в храме: «Боже, милостив буди мне грешному».319Слёзы без слов – это исповедание того, что мы нуждаемся в спасении. Христос пришёл не для того, чтобы призвать не имеющих нужды в покаянии праведников, а чтобы призвать грешников, которые себя признают таковыми. Следуя святоотеческому учению, Евагрий настаивает на том, что слезами надлежит начинать всякую молитву, исповедуя тем самым свою греховность и нужду в спасении.

«Начало спасения – самоукорение».320

Слёзы, проливаемые в молитве, воздействуют не только на Бога, но и на нас самих, производя в нас перемены:

«Прежде всего молись о даре слёз, дабы посредством сокрушения смягчить свойственное душе твоей ожесточение и, исповедовав свои беззакония пред Господом,321получить от Него прощение».322

Ничто так не мешает обрести благодать Божию, как ожесточённость, присущая каждому из нас. Именно поэтому слёзы – неотъемлемая часть «практической жизни», то есть аскетического подвига, его трудов, которые ведут к радости познания Бога323:

«Плод семян – жатва, а добродетелей – ведение. И как посеву семян сопутствуют слёзы, так и жатве – радость».324

Разве в заповедях блаженства Христос не обещает радость плачущим?325Тогда становится понятно, почему Евагрий пишет:

«Дух уныния отгоняет [благодатные] слёзы, а дух печали сокрушает молитву».326

Уныние – злейший враг слёз, которые проливаются в сердечной молитве, и чтобы смягчить эту «ожесточённость», остаётся лишь снова и снова искать прибежище в слезах.

Но что делать, когда даже самая усердная молитва о стяжании дара слёз остаётся бесплодной? Благоразумию известно другое испытанное средство против вражьих козней – «противоречие», противостояние. Его часто понимают неверно, и Евагрий посвятил ему одно из своих самых пространных произведений «Антиррезис» («Опровергатель», или «Противоречник»). Противостояние, в частности, состоит в многократном повторении с горячим сердцем тех стихов из Священного Писания, которые выбраны в зависимости от состояния духа молящегося. В этой практике, получившей необычайно широкое распространение, Евагрий опять непосредственно обращается к святоотеческой традиции. Непревзойдённым образцом ему послужили три искушения Христа в пустыне, когда вместо того, чтобы вступить в спор с лукавым, Он «закрыл ему рот» самим словом Божьим.327В восточном христианстве на этом принципе основана известная всем практика Иисусовой молитвы – по многу раз повторять одно-единственное прошение, взятое из Библии. В нём содержится всё, о чём следует просить Бога: исповедание Христа Сыном Божиим ведёт к покаянию в грехах и признанию нужды во спасении, которые становятся мольбой о милости.328

Весьма знаменательно, что коптская традиция возводит эту форму молитвы к Макарию Великому, упоминая в качестве гаранта её подлинности имя Евагрия.329Соседство этих имён вполне обосновано, поскольку, как мы говорили выше, Евагрий учит, что «молитва с трезвением и бодренностью»330исцеляет от уныния. В своём «Слове о молитве» он даёт совет в случае особенно сильного искушения прибегать к «молитве краткой и пламенной»,331немногословной и настойчивой. В сущности, эта молитва была «односложной», «монологической молитвой», хотя сам Евагрий, вероятно, не ограничивался одним-единственным словом. Вероятно, он полагает, что каждый со временем находит собственную молитву. Всеми почитаемый авва Исаак, научивший Иоанна Кассиана «огненной молитве»332, был не кто иной, как Евагрий, с которым он лично встречался в Египте и чьи наставления неоднократно цитировал, при этом не упоминая его имени. Всё сводится к стиху псалма 69, 2: «Боже, в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися» («Поспеши, Боже, избавить меня, поспеши, Господи, на помощь мне»).

В «Антиррезисе» Евагрий приводит множество стихов из Священного Писания, располагая их в соответствии с восемью общеродовыми лукавыми помыслами. В главе, посвящённой унынию, о которой мы уже не раз говорили, он упоминает и слёзы:

«Против ожесточённой души, которая ночью отказывается от слёз, будучи одержима унынием. Слёзы – великое средство против ночных страхов, которые происходят от уныния. К этому лекарству с мудростью прибегал в минуты страданий пророк Давид, говоря: «Утрудихся воздыханием моим, измыю на всяку нощь ложе мое, слезами моими постелю мою омочу» (Утомлён я воздыханиями моими: каждую ночь омываю ложе моё, слезами омочаю постель мою).333Против души, которая считает, будто слёзы в час брани с унынием проливать бесполезно – она просто позабыла о Давиде, поступавшем именно так, говоря: «Быша слезы моя мне хлеб день и нощь» (Слёзы мои были для меня хлебом день и ночь).334

Этот метод противостояния – плод долгих размышлений над Писанием, и смысл его совершенно понятен. Внушения врага надлежит вытеснить богоносными словами утешения и ободрения, они помогут человеку сдвинуться с мёртвой точки в его духовной жизни. Слово Божье размыкает адский круг собственных и чужих помыслов, нескончаемые внутренние рассуждения-монологи, которые не одного привели на грань безумия. Как это сделать, Евагрий учит в двух следующих текстах, которые, вероятно, имел перед глазами миниатюрист Штутгартской Псалтири каролингской эпохи (IX в.):

Когда подступает бес уныния, со слезами разделим нашу душу на две части: одна будет утешать, а другая – воспринимать слова утешения, и, бросая в неё семена добрых надежд, вместе со святым Давидом произнесём сие заклинание:«И вскую смущаеши мя? Уповай на Бога, яко исповемся Ему, спасение лица моего, и Бог мой»(Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься? Уповай на Бога, ибо я буду ещё славить Его, Спасителя моего и Бога моего).335

В приведённом ниже фрагменте раскрыты новые аспекты проблемы уныния, о которых речь пойдёт в следующей главе.

«Если же от утомления придёт на нас и какое-либо уныние, то, восшедши несколько на камень ведения, займёмся Псалтирию, ударяя добродетелями в струны ведения, и снова будем пасти овец под горою Синайскою, чтобы Бог отцов наших и нам воззвал из купины336и даровал словеса знамений и чудес».337

Как и в других фрагментах, здесь говорится, что уныние может стать следствием тех усилий, которые являются неотъемлемой частью самой духовной жизни, когда мы преступаем положенную меру или руководствуемся неправедными соображениями. Иногда этому изнеможению подвержены излишне ревностные души. Тогда по примеру пророка следует взойти на «башню познания», ожидая того, что скажет тебе Господь.338А говорит Он нам словами Писаний, и прежде всего через Давидову Псалтирь – несравненное собрание собеседований человеческой души с Богом. (Евагрий, кстати, к ней тоже оставил обширные комментарии).

И когда мы спустимся, как Моисей,339к «стадам» (разумению логосов вещей, скрытых в этом мире, «помышлениям века сего»340), может случиться так, что Господь нас тоже позовёт из глубины Неопалимой Купины, чтобы одарить познанием таинственного смысла «знамений и чудес»,341которые Он совершает в истории.

Таким образом, первостепенную роль Евагрий отводитпсалмопению. Сверкающая всеми красками Псалтирь отражает в себе «многоразличную Премудрость Божию»,342скрытую в творениях343; в псалмопении состоит призвание человека, тогда как воспевание гимнов подобает Ангелам или тем, кто ведёт ангельское житие.344Воспевание псалмов обладает властью повергать наземь страсти и «успокаивать невоздержность тела»,345даже когда пестрота поэтических образов Псалтири мешает творить нерассеянную молитву.346Кто намерен воспевать псалмы с разумом и благозвучно,347должен испроситьхаризмуили дар псалмопения,348который приготовляет ум к тому, что Евагрий называет «молитвой», вхождением в чистое познание Бога,349свободное от всякого образа, происходящего из материального мира, простое, как Сам Бог.350

Премудрость, разумение «логосов» и божественной гармонии сотворённого мира содержит в себе ещё одно лекарственное средство от уныния, которое, на первый взгляд, конечно, не покажется привлекательным –упражнение в смерти, каждодневное умирание.

«Святой и преуспевший в духовном делании учитель наш говорил: «Монах всегда должен быть настроен так, словно он завтра умрёт, а телом своим должен пользоваться так, словно оно будет жить с ним долгие годы». Это, по его словам, с одной стороны, пресекает уныние и делает монаха более ревностным, а с другой – сохраняет тело в здравии и позволяет пребывать ему в постоянном воздержании».351

Смысл этого «упражнения в смерти» совершенно очевиден. Уныние уходит тайными корнями в себялюбие, это плод болезненной переоценки земной и материальной жизни со всеми её перипетиями и неизменной враждебностью. Помышление о смерти,память смертная, внушает, что «у нас нет здесь постоянного града».352Она учит оценивать реалии с трезвостью и соответствующим образом строить свою жизнь. Ибо ясное осознание тщетности всего перед лицом смерти в конечном счёте послужит укреплению святой воли к жизни.

Подлинно христианский смысл этого «умирания» великолепно раскрыт в следующем тексте, сохранившемся в сирийском переводе:

«Совершенная жизнь есть умирание Бога ради, поскольку оно склоняет ум к единению с Богом. Так, добродетель надежды умереть Бога ради означает обрести жизнь в Боге, согласно Писаниям: «во Христа крестившиеся», то есть в смерть Его, «во Христа облеклись»,353что в самом деле описывает воскресение души; и в последний день Он воскресит Своей силой всякую плоть и сделает совершенным в Себе всё, что Ему причастно, и соединит их с Отцом в полноте Своего тела, во всеславную похвалу Пресвятой Троицы».354

В этом же ключе надлежит понимать следующий фрагмент, который, на первый взгляд, может показаться нехристианским и враждебным телу. Здесь Евагрий соединяет греческую мудрость с христианской традицией и одновременно раскрывает символическое значение монашеского подвига, «бегства от мира» и пустынножительства. Христианин призван к «свободе Бога ради», то есть призван каждый день умерщвлять в себе «ветхого человека»355с его эгоистическими вожделениями, оставлять своё «смертное тело»356и «переселяться к Господу»,357если он желает пребыть верным своему призванию. Единственный смысл многообразных упражнений в добродетелях, которые составляют основу самого монашеского делания, – открыть путь этому «переселению» и «умиранию ради жизни».

«Тело отделить от души может только Тот, Кто их сочетал, а отделить душу от тела может и тот, кто устремлён к добродетели. Ибо отцы наши называют отшельничество попечением о смерти и бегством от тела».358

Наконец, духовное разумение – это подлинная мудрость, которая даёт возможность рассмотреть последний смысл уныния на той глубине, где обнажается вся нищета этого лукавого помысла. Станет ли он после всего этого восклицать: «Никто не видит моё несчастье»,359будучи уверен, что «Бог ещё посетит его»?360Даже апостолам надлежало пройти через это искушение.361

Если «душа не понимает, что быть искушаемой ради Христа – это тоже дар Святого Духа», следует напомнить ей слова апостола: по Его благоволению нам «дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него».362

Постепенно человек начинает понимать, что эти «искушения» необходимы и без них нет спасения:

«Как атлет не может стяжать венец не сражаясь, так невозможно быть христианином без брани.363Кто избегает благополезного искушения, избегает вечной жизни,364

ибо

тот, кто не терпит гонений ради Господа, не узрит брачный чертог Христа».365

Так, уныние и депрессия, лишённые изначально всякого положительного смысла, постепенно теряют свой исключительно вредоносный характер, чтобы стать дорогой к подлинно христианскому житию, sequellaChristi.366

«Он во дни плоти Своей, с сильным воплем и со слезами принёс молитвы и моления Могущему спасти Его от смерти; и услышан был за Своё благоволение; хотя Он и Сын, однако страданиями навык к послушанию и совершившись, сделался для всех послушных Ему виновником спасения вечного».367