Как мы уже говорили, уныние – это прежде всего «помысел», один из восьми пороков, их список, составленный Евагрием, станет классическим в истории монашеской литературы. Понятие «помысла» (logismosили синонимичные ему выражения) в языке первых монахов было столь же многозначным, как и библейское понятие «мир». Сам по себе помысел – естественное и положительное проявление души, наших чувств и восприятия мира. Но незаметно эти помыслы могут стать источником таких движений души, которые отнюдь не отвечают предназначению, определённому ей самой природой, – открывать нам воспринимаемый чувствами мир. И тогда они становятся «лукавыми помыслами», то есть тайной склонностью к злу. В них обнаруживает себя лукавство человеческого сердца, забывшего о своём божественном происхождении.67

Благие и греховные помыслы различаются по своему происхождению. К тем из них, которые порождены чувствами, воспоминаниями или нашим темпераментом68, следует добавить те, что внушаются Ангелами или бесами.69Когда человек уступает таким внушениям – а это зависит только от него самого70– и когда зло, укоренившись в нём, входит в привычку, становится волеизъявлением (bexit), а затем и страстью (patbos) души, как и всякая болезнь, они причиняют страдания:

Среди страстей, которые сейчас господствуют над тобой, как мне кажется, следует различать те из них, которым мы подвержены от природы, и те, что возникают из нашего слабоволия. Первые из них у нас в крови и наследуются от родителей, другие же своим происхождением обязаны гневу или вожделению. Те, что нам даны от природы, терзают нас своей продолжительностью, поскольку ум запечатлевает их в себе посредством мысли и уже видит себя окутанным ими. В Священном Писании о них говорится следующее: «отскочи, не медли на месте».71Напротив же те, что происходят от воли, терзают ум только тогда, когда он им поддаётся. Однако сказано: «Не желай быть с ними!».72(Помыслы) терзают нас подолгу и разрушают. Разумеется, сами естественные помыслы тоже могут вызвать гнев или вожделение, непрестанно отвлекая ум разными заботами, если только он сам не позаботится о необходимых лекарствах – голоде, жажде, бодрствовании, отдалении от мира и молитве73...

На первый взгляд может показаться, что Евагрий наряду с лукавыми помыслами называет и то, что мы назвали бы изъянами, врождёнными пороками, «родимыми пятнами». Однако слова «естество», «кровь», «родители» он употребляет в совершенно ином значении, это явствует из его посланий и других произведений. Напомним, что для Евагрия в «природе» не заложено никакого зла, этим словом он обозначает некую первозданную реальность. Например, «естественным» является помысел, который внушает и язычникам любить своих детей и почитать своих родителей.74В данном случае речь идёт об изначальных «семенах добродетели», которые, по учению Евагрия, неистребимы и являются общими для всех людей, не исключая и великих грешников.75

Однако бесы умело пользуются и этими изначально добрыми помыслами, например, абсолютизируя естественную привязанность детей к родителям, чтобы тем самым отвратить их от любви к Богу. Именно для подобных случаев, как отмечает Евагрий, Христос говорит, что никто не может следовать за Ним, если не «возненавидит» отца, мать, братьев и т. д.76Но здесь же у Евагрия тонкое наблюдение, что эти помыслы отличаются необычайной настойчивостью. Ибо нет ничего прочнее уз кровного родства. Однако при этом Евагрий отнюдь не склонен к детерминизму. Человек может господствовать и над своими естественными помыслами, и над теми, что происходят от его слабоволия, и ещё в большей степени – над бесовскими внушениями.

«Бесовскому помыслу противостоят три помысла, которые его пресекают, когда тот задержится в уме. Первый из них втайне внушаем святыми Ангелами. Второй происходит от нашей воли, которая склоняется к тому, что подобает. Третий происходит от самой человеческой природы, благодаря которой даже язычники любят своих детей и почитают своих родителей».77

Таким образом, наши «помыслы» не представляют собой сложных сущностей. Основополагающим для Евагрия остаётся то, что природа добра и остаётся таковой78; но это свойство может быть отнято различными путями. Бесы могут исказить не только наши естественные помыслы, но и саму нашу память, и «телесный темперамент» (физическое сложение).79

Всем этим проискам противостоит свобода воли, которая совершает выбор в пользу добра или зла. Особый акцент на свободе воли, пожалуй, более всего отличает его подход от научных подходов современных психологов. Как это было вообще в древности, Евагрий не говорит отдельно о душе ребёнка, рассматривая её, как до времени не раскрывшуюся взрослую душу, он не принимает во внимание ни проблемы наследственности, ни впечатления раннего детства, которые могут оставить след на всю жизнь. Тем отчётливее вырисовывается образ человеческой личности, которая способна свободно принять на себя ответственность, человек прекрасен «от природы», то есть красота присуща самой его природе и неуничтожима, поскольку восходит непосредственно к Самому Богу. Поэтому демоны одержимы желанием оспаривать само достоинство человека.

«Что угодно бесам возбуждать в нас? – Чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, памятозлобие и прочие страсти, дабы ум, одебелившись ими, не мог молиться, как должно. Ибо страсти неразумной части (души), начиная властвовать над умом, не позволяют ему двигаться разумно и стремиться к постижению Слова Божия».80

Высшая цель любой аскезы – достижение совершенного бесстрастия, то есть власти осмысленно распоряжаться иррациональными способностями своей души,81чтобы, превозмогая всякий (в том числе и «простой»82) помысел, «восходить от материального к Нематериальному».83

«Молитва есть не что иное, как собеседование (homilia) ума с Богом, в котором ум остаётся «незапечатлённым». «Незапечатлённым» я называю ум, который во время молитвы не представляет себе ничего телесного. В действительности уже сами имена и слова, обозначающие нечто чувствительное, оставляют в уме след и придают форму. Посему во время молитвы ум должен пребывать свободным от всего чувственного. Помысел о Боге непременно оставляет ум без образа или отпечатка, ибо (Бог) не есть тело».84

Восемь нечистых помыслов обычно перечисляются в определённой последовательности, лишь изредка второй и третий меняются местами85: чревоугодие (gastrimargia), блуд (porntia), сребролюбие (philargyria), печаль (lype), гнев (orge), уныние (akedia), тщеславие (kenodoxia) и гордыня (hyperephania).86Евагрий называет эти восемь помыслов «общеродовыми» не только потому, что от них происходят все остальные, но и потому, что они переплетаются между собой: либо взаимопорождают друг друга, либо противостоят.87Как мы увидим ниже, уныние в этом ряду занимает особое место.

Иногда Евагрий сводит восемь помыслов к трём основным: чревоугодие, сребролюбие и гордыня, от которых происходят множество других.88Мысль Евагрия всё время возвращается к их первообразу – трём искушениям Христа в пустыне.89

Три или восемь, все они произрастают от одного корня – самости (philautia, себялюбие, самолюбивость, «самолелеяние»90), хотя само это понятие остаётся вне списка греховных помыслов. Евагрий никогда не говорил о самости, но следует постоянно иметь её в виду, если мы хотим правильно понять механизм воздействия лукавых помыслов и то, почему главную роль в этой «дурной комедии» играет уныние.

Восьми общеродовым помыслам соответственно противоположны суть восемь добродетелей: воздержание (enkrateia), целомудрие (sophrosyne), нестяжательность (aktemosyne), радость (chara), долготерпение (makrotimia), терпеливость (hypomone), нетщеславность (akenodoxia) и смиренномудрие (tapeinophrosyne).91«Самость», которая не упоминается в этом списке, выступает антагонистом любви (agape), главнейшим расположением человеческой души.

Восемь добродетелей, как и восемь нечистых помыслов, свойственны каждому. Первые – поскольку они являются частью нашей природы, то есть самого существа, сотворённого добрым, вторые – поскольку внушаются бесами, которые нападают на всех. Эти восемь помыслов суть бесовские наваждения, и поэтому не следует их рассматривать, как грехи, и уж тем более их стыдиться:

«От нас не зависит то, чтобы все эти помыслы досаждали или, наоборот, не тревожили нас; однако от нас зависит то, чтобы они задерживались или, наоборот, не задерживались в нас, чтобы они приводили или не приводили в движение страсти».92

И лишь добровольное согласие самого человека, который попустительствует злу, превращает помысел в страсть и грех.

«Искушением монаха является помысел, который, поднимаясь через страстную часть души, омрачает ум.93Грехом монаха является согласие на оправдываемое (умом) наслаждение, (которое предлагает) помысел».94

Механизм, который приводит в движение страсти, не так легко объяснить: страсти разжигаются теми представлениями, которые запечатлелись в нашем уме, или же наоборот?95Поскольку всякое желание происходит от чувственно воспринимаемых впечатлений96, возникающих от соприкосновения с миром вещей97, Евагрий склоняется к первому: обычно чувства приводят в движение страсти98, разумеется всегда с нашего добровольного на то согласия. Чтобы воспрепятствовать этому, необходимо стяжать добродетели, и в особенности две из них, которые обуздывают страстную часть души: духовная любовь обуздывает гневливое (яростное) начало души, а воздержание пресекает телесные страсти (вожделеющую часть) души.99До тех пор, пока в душе царствуют эти две добродетели, чувственные впечатления не приводят в движение страсти.100

В определённом смысле источник страстей заключён в нас самих, то есть в том вожделении, с которым мы воспринимаем внешние предметы.101Кроме того, Евагрий различает страсти души, относящиеся к области человеческих взаимоотношений, и телесные, то есть, связанные с нашими физическими потребностями.102Последние легко укротимы посредством аскезы, тогда, как первые (например, гнев)103преследуют нас до самой смерти.104И с этим даже самая суровая аскеза ничего не может поделать. Евагрий тонко замечает, что гневу прежде всего бывают подвержены пожилые люди, тогда как молодые чаще всего осаждаемы чревоугодием, то есть телесной страстью.105При этом бесстрастие монаха, достигшего духовного совершенства, ничего общего не имеет с тем, что мы сегодня называем апатией!

«Раскалённая стрела106поражает душу, но муж, предающийся духовному деланию, гасит её.107Добродетели не пресекают нападений бесов, но сохраняют нас невредимыми от них».108

Хотя Евагрий и приписывает происхождение страстей человеческой душе, он не считает, что зло заложено в самой природе человека. Подобное утверждение было бы кощунством.

В начале, когда Бог сотворил нас, Он посеял в самой нашей природе семена добродетелей, и не было тогда никакого зла. В действительности мы не подвержены ему…109

Зло происходит от неверного употребления наших талантов:

«Если всякое лукавство порождается умом посредством воли (thymoa) и желания (epithymia) и, если эти силы мы можем использовать во благо или во вред, тогда зло случается от противоприродного употребления этих частей (нашей души). И если это так, то ничто из сотворённого Богом не является злым».110

Под использованием «против природы» Евагрий, как и большинство православных богословов, понимает то, что не отвечает изначальному призванию и предназначению всего сотворённого. «Естество» есть и остаётся благим, природа не может перестать быть доброй. Что бы ни случилось, грех и страсть остаются чужеродными, могут и должны быть уничтожены навсегда. В этом смысле зло не вечно111и существует лишь как своего рода «паразит»; оно исчезнет вместе с тем, кто его причиняет. Евагрий находит этому подтверждение в самом Евангелии:

«Были времена, когда зла не было, и настанут времена, когда его больше не будет; но никогда не было такого времени, когда бы не существовала добродетель, и никогда не наступят такие времена, когда она уже не будет существовать. Семена добродетели воистину неистребимы. В этом нас убеждает история евангельского богача, который по причине своего лукавства был обречён мукам ада и который вспомнил о своих братьях: сострадание и милость – добрые семена добродетели».112

Эта уверенность в неуничтожимой благости творения и не-бытии зла придаёт аскетическому учению Евагрия особый оптимизм, который отнюдь не смягчает его непреклонности.

Наконец пришла пора дать определение унынию. Как многие богословские понятия, этот термин заключает в себе столько оттенков, что его смысл практически невозможно передать в одном слове. С этой проблемой сталкивается уже Иоанн Кассиан:Sextum nobis certament est, quod Graeci acedia (n) vocant, quam nos taedium sive anxietatem cordis possumus nuncupare.113

Он нашёл этому слову вполне точный латинский эквивалент, однако при этом чаще всего прибегает к простой транслитерации греческого словаakedia(в таком виде оно употребляется как специальный термин в западной богословской литературе). Итак, что именно Евагрий обозначает словомуныние? Он даёт ему следующее определение:

«Уныние есть изнеможение души, а душа в изнеможении не имеет того, что ей естественно, и не выдерживает мужественно искушений».114

Позже он опять возвращается к этой мысли:

«Монах в унынии (…) ослабел в силах (tonous) душевных».115

Об этой «расслабленности» Евагрий говорит следующими словами:

«Бес уныния, который также называется «полуденным»116, – тяжелее всех. Он приступает к монаху около четвёртого часа и осаждает его душу до восьмого часа».117

Используемый образ говорит сам за себя; его легко может понять тот, кому приходилось бывать на Востоке. Промежуток времени от 10 до 14 часов – «мёртвая точка» дня. Солнце стоит в зените, нестерпимый зной, все силы души и тела изнемогают. Человека покидает всякое желание что бы то ни было делать. Жизнь на несколько часов замирает, в эти часы бывают закрыты магазины. Именно тогда «бес полуденный»118совершает свою стражу. Отметим, что монахи в древности не имели обыкновения полдничать и утоляли голод только один раз в день, примерно в девятом часу (в 15 часов).

Итак, уныние – это прежде всего «расслабленность», своего рода упадок, «гипотония» (gipotonia, chute de tension) всех природных сил души, когда человек уже не способен сражаться с помыслами, которые его в этот момент яростно осаждают.

От этого состояния общей расслабленности возникает чувство пустоты и скуки, неприязни, тошноты, неспособность что-либо удержать в уме, изнеможение, «сердечная тревога» (Иоанн Кассиан); все эти душевные состояния включает в себя понятие уныния. Но кто же осмелится утверждать, что эти состояния знакомы только пустынникам? В древности они были хорошо известны, об этом красноречиво свидетельствуют, например, творения Оригена. В наши дни Романо Гвардини считает уныние «едва ли не самым болезненным состоянием человека», с течением времени оно стало ещё более сильным и глубоким. В тоске Паскаля,меланхолииКьеркегора есть нечто мучительно щемящее и заставляющее нас содрогнуться.119

Чрезвычайно интересным было бы сопоставить идеи Евагрия со взглядами современных авторов, которые, в отличие от позднейших духовных писателей, не испытали на себе его влияния. Быть может, у читателя возникнет желание исследовать это самому.120Мы же рассмотрим здесь лишь наиболее важные, оставившие след в истории христианства представления отцов-пустынников.

В заключении этой главы отметим, что уныние во всём многообразии своих проявлений вообще свойственно человеческому роду.

Уныние вошло в этот мир одновременно с человеком.