Многим, вероятно, предложенные средства от уныния не покажутся столь уж притягательными, поскольку так или иначе все они предполагают отказ от всякого рода наслаждений. «Отказ, – возразят нам, – это же наилучший способ усилить чувство подавленности и агрессивность?» Конечно, это так, если отказ не открывает новые горизонты, перспективы, не даёт надежды однажды выйти из этого плачевного состояния. Однако, приведённые фрагменты из трактатов Евагрия позволяют судить о том, насколько конечный выигрыш выше первоначальной ставки.

Прежде всего требуется внутренний покой,безмятежность ума (hesychia).

«Дух уныния гонит монаха из дому его, а кто имеет терпение, тот всегда пребывает в безмолвии».368

Этот покой – внешнее проявление того состояния невозмутимости, которое Евагрий называет «бесстрастием» (apatheia) и рассматривает как привилегию, которая даруется тому, кто с мужеством выдержал испытания.369

Кроме того, уныние, перенесённое с терпением, делает душу «в высочайшей степени испытанной».370«Испытанный» – это специальный термин, который, в частности, употребляется в металлургии: золото и серебро, «испытанные» огнём, становятся очищенными от всяких примесей. (Вот зачем Бог попустительствует искушениям, как и в случае Иова371). Так уныние очищает сердце от всякой скверны, то есть от всякой страсти, и делает его “светоносным» (lamprynthesetai).372И мы увидим, что это не просто метафора.

Наконец, Евагрий утверждает: если мы не сдаёмся под натиском беса уныния, за ним уже не приходит никакой другой бес, и тогда наступает состояние «неизречённой радости и мира».373

Покой, бесстрастие, «сияние» сердца, а также обычное состояние умиротворения и радости – ключевые понятия мистического учения Евагрия Понтийского. Но почему же в нём столь важное место занимает уныние? Из приведённых выше фрагментов374явствует, что речь в них прежде всего идёт о личной встрече с «Богом Отцов наших», скрытым в Неопалимой Купине. Теперь же со страхом и трепетом проникнем во «внутренние дворы» мистического учения понтийского монаха.

Насколько можно судить по многочисленным цитатам, приведённым выше, между унынием и молитвой существует на первый взгляд парадоксальная связь:

«Дух уныния отгоняет [благодатные] слёзы, а дух печали сокрушает молитву.375Монах в унынии ленив к молитве и иногда не выговаривает молитвенных речений.376Уныние – беспечность в молитве».377

Едва ли можно понять истинный смысл этих утверждений, если не знаешь, какое значение Евагрий придаёт молитве:

«Молитва приготовляет ум осуществлять то действие, которое ему свойственно.378Молитва есть действие, подобающее достоинству ума, или наилучшее и подлинное его употребление».379

Только в молитве человек воистину является самим собой!

Когда уныние и печаль в душе задерживаются надолго, они умерщвляют духовную жизнь. Несмотря на внешнюю активность, внутри нас образуется пустота, это приводит к «ожесточению» (agriotes)380и «бесчувствию»,381из-за которых молитва и любое духовное делание становятся непосильными и, в конце концов, невозможными. Совершенно справедливо Евагрий считает молитву самым надёжным средством познать своё внутреннее состояние,382поскольку в молитве нам представляется своего рода итог нашей прежней жизни.383

Уныние проявляется в чувстве подавленности и агрессивности. Нет ничего удивительного в том, что Евагрий называетпечаль и гневглавными препятствиями на пути к молитве:

«Опечаленный монах не подвигнет ума к созерцанию и никогда не воспошлёт чистой молитвы, потому что печаль – препятствие всему доброму. Узы на ногах – препятствие скорому шествию, а печаль – препятствие созерцанию».384

«Не отдавай себя помыслу гнева, мысленно сражаясь с тем, кто тебя обидел. Также [не предавай себя и помыслу] блуда, мечтая постоянно о наслаждении. Первый помысел омрачает душу, а второй призывает её к разжиганию страсти, но оба оскверняют ум твой. А поэтому, если ты во время молитвы рисуешь в своём воображении призрачные образы, а не приносишь Богу чистую молитву, ты сразу же попадаешь под [власть] беса уныния, который, именно при таких состояниях и набрасывается [на нас], подобно псу, похищая душу, словно оленёнка».385

Вот почему Евагрий увещевает примириться с нашим врагом, прежде чем приступить к молитве,386иначе она станет напрасным трудом.387Ибо более всех молитве вредит грех гневливости.388Воистину, только гневливым ведома безмятежность.389Поскольку гнев происходит от неутолённых желаний, именно с них и следует начинать.390Этим он ещё раз показывает, что в области духовной жизни, как и жизни вообще, всё взаимосвязано и причиной многих несчастий являются наши необузданные желания.

Всё сказанное о гневе в равной мере относится и к унынию:

«Против ума, который не разумеет, что помысел уныния, если он задерживается в нём, возмущает его состояние и помрачает в час молитвы сияние в его глазах"…391

Как и уныние,печаль392игнев393помрачают святое сияние. «Свет» у Евагрия обычно означает прежде всегопознание394илисозерцание395:

«Свет очей» означает созерцание, которого лишается ум в час искушений».396

C другой стороны, ум сам по себе тоже свет, и при некоторых условиях он тоже может «узреть» самого себя397:

«Признаком бесстрастия является то, что ум начинает зреть собственное сияние».398

И наоборот:

«Как облако препятствует сиянию солнечных лучей, так и гнев помрачает сияние (phengos) души».399

В состоянии смятения яростная часть души помутняетвзор ума.400Иными словами, «помрачение» лишает ум способности выполнять свою естественную функцию «сияния»,401то естьпознания.402Ибо всегда «знать» и «видеть» у Евагрия суть синонимы.403Чтобы «видеть» ему даны два духовных «ока», и каждое из них выполняет своё назначение:

«Бесовские помыслы ослепляют левое око души, которое служит для созерцания сущих. Помыслы, напротив, запечатлеваются и принимают форму в нашем уме (hegemonikon), тем самым они помрачают и смущают правое око, которое в час молитвы предаётся созерцанию блаженного света Пресвятой Троицы; им же невеста Песни Песней улучает сердце своего жениха».404

Так, ум уже сам по себе есть «свет», и это можно постигнуть на собственном опыте, по самой своей сути ум – «светильник»,405которому надлежит наполниться Божественным светом,406то есть обрести «ведение» и «видение». С одной стороны, он двумя своими «очами» видит Бога опосредованно, в творениях, благодаря их «логосам» (logoi), а с другой стороны – непосредственно. Личная непосредственная встреча, которую Евагрий называет «молитвой», в её глубоком и таинственном смысле есть не что иное, какявление Божественной славы.

«Молитва есть состояние ума, озарённого светом Пресвятой Троицы».407

При этом речь идёт, разумеется, не о чём-то, воспринимаемом чувствами,408а об опыте откровения,теофонии ипостасного Бога в самой личности человека.Когда ум освобождается от омрачавших его страстей409и когда «свет его очей» не замутнён, в «состоянии молитвы»410он лицезреет не только сияние собственной красоты, он созерцает свет411«по образу Божию» – поскольку «Бог есть свет»412– но созерцает и само сияние света Пресвятой Троицы, которое осеняет его413и с которым он смешивается.414И уже невозможно различить или разделить эти два «света».415Действительно, по своей природе ум призван стать «скинией Бога»,416местом присутствия сияющей славы единого и троичного Божества.

Это состояние таинственной «просветлённости» Евагрий называет «молитвой» в истинном значении слова. Только познавший его на опыте может говорить об этом.

«Подобно тому, как не то же самое для нас видеть свет и говорить о свете, точно так же не одно и то же видеть Бога и нечто понять о Боге».417

При этом «молитва», «созерцание» (theoria) и «познание» (gnosis) Бога, богомудрие, образуют единое целое. Речь идёт о совершеннейшей, глубочайшей сопричастности, которая возможна междуличностями, «познавшими» друг друга. Вот почему единство трёх Божественных ипостасей Пресвятой Троицы служит иконой, «образцом» этого мистического соединения чистейшей благодати между Богом и Его творением.418

Если уныние и его приспешники, печаль и гнев, разрушают это состояние, становится понятным категорическое утверждение Евагрия:

«Молитва есть защита от печали и уныния».419

Но этому негативному определению противополагается другое, положительное:

«Молитва есть плод радости и благодарения.420Когда ум твой, [возжигаемый] пылкой любовью к Богу, постепенно отрешается от плоти и отвращается от всех мыслей, исходящих от чувства, памяти и темперамента, и в то же время становится преисполненным благоволения и радости, тогда считай, что ты приблизился к пределам молитвы».421

Весьма характерно, что Евагрий при этом не просто отождествляет молитву ирадость. Молитва – это не только состояние радости. Это, скорее, плод радости, который перерастает самого себя. Такое различие существенно, поскольку оно позволяет избежать ошибочного представления о счастье, как самоцели, или стремиться к этому чувству, что было бы ещё хуже. Это означало бы подменить цель средствами, как и в отношении слёз.422

Итак, молитва в том виде, как её понимает Евагрий, возможна только тогда, когда в душе воцарилось состояние глубокой умиротворённости, вдали от бушующих страстей, всякого рода душевной экзальтации и эмоциональных потрясений. Весьма знаменательно, что у Евагрия, в отличие от многих других духовных авторов, понятие восторга (ekstasis) никогда не употребляется в положительном смысле. Для него это слово всегда означает состояние «исступления».423Молитва – это состояние совершенного покоя, безмятежности и ясности ума. Эта трезвенность – позже мы увидим её отличительные признаки – придаёт духовному учению Евагрия печать подлинности.

Сказанное о радости в ещё большей степени относится к умиротворённости. То, что Евагрий говорит о двух мирных состояниях души, сопоставимо и с разными проявлениями радости:

«Есть два мирных состояния души: одно происходит от естественных семян, другое – когда отступают бесы. За первым следует смиренномудрие вместе с сокрушением, слёзы, беспредельная томительная любовь к Божеству и безмерное усердие к труду; за вторым – тщеславие вместе с гордыней, которые увлекают монаха в пагубные [западни] остальных бесов. Поэтому тот, кто бдительно стоит на страже границ первого состояния, быстро узнает о набегах бесов».424

Разница совершенно ясна: первое мирное состояние души происходит из глубин нашего естества, где Бог от сотворения мира поселил неистребимые семена добра,425другое – чистая иллюзия, обманчивая прелесть, поскольку отступление бесов – это всегда лишь обманный манёвр, используемый для того, чтобы склонить монаха к тщеславию или гордыне от мысли, будто это «бегство» стало плодом его собственных усилий.426

Упомянутой выше главой «Слова о духовном делании» Евагрий открывает целый ряд описаний «состояний, близких к бесстрастию», которые, впрочем, он называет «частичным» или «несовершенным бесстрастием»,427тогда как совершенное бесстрастие, обретаемое душой после победы над всеми бесами, он определяет следующим образом:

«Полнота мира» – это бесстрастие души, сопровождающееся подлинным познанием сущих.428Бесстрастие есть спокойное состояние разумной души, образующееся из кротости и целомудрия».429

Это состояние внутренней безмятежности (oikeia eremia,букв. «родина покоя»)430является «естественным» состоянием ума, он пребывал в нём от сотворения до того, как стал помрачён разными страстями. Точно так же «от природы» ум светоносен (oikeion phengos).431Оба вида бесстрастия (частичное и совершенное) отражают одну и ту же реальность: ум, «по своей природе»capax Dei,«способен к Богу» и в этом он является «образом Божьим». Страсти, грехи для него – нечто чужеродное, пришедшее извне, они вызывают смущение и приводят к помрачению. Вот почему приближение Ангела безошибочно можно узнать по состоянию глубокой умиротворённости, наполняющей душу, и точно так же безошибочно узнаётся приближение демона – по беспокойству, встревоженности и смущению,432которые он вызывает своим появлением, даже если он и является в обличии «Ангела света».433

Из всего вышесказанного становится понятным, что именно Евагрий подразумевает под «состоянием умиротворения» и «неизречённой радостью», которые наступают после победы над унынием: и то и другое знаменует собой, что человек с помощью Божьей434победил и все остальные страсти и что отныне он вступил в область бесстрастияcondition sine qua non435и тем самым достиг «места молитвы»436или «места Божия»,437то есть созерцания Пресвятой Троицы. Совершенно неожиданный взгляд! Молитва вдруг обретает новый смысл, становится созерцанием мистической скинии Божией в человеческой душе:

И святой Давид ясно научает нас относительно того, что есть место Божие. Он говорит: «И бысть в мире место Его и жилище Его в Сионе».438Таким образом, «местом Божиим» является разумная душа, а «жилищем» – светоподобный ум, отвергший мирские похоти и научившийся взирать на логосы земли.439

Когда ум оказывается по ту сторону всех помыслов о (чувственных) вещах, он открывает это «место Божие» в себе самом. Он не может оказаться по ту сторону (их), если не совлёкся страстей, которые сковывают его посредством помыслов, привязанных к чувственным вещам. Он совлекается страстей благодаря добродетелям, простых помыслов – посредством духовного созерцания, а последнее в свой черёд зажигает в нём тот свет, который в час молитвы указует к «месту Божию».440

После того как ум совлечёт с себя ветхого человека и облачится в человека, рождённого от благодати, тогда он также узрит во время молитвы своё состояние, подобное сапфиру или небесному сиянию, – его Писание и называет «местом Божиим», которое старейшины лицезрели у подножия Синая.441

Это «место» (Писания) также называют «созерцанием мира»,442здесь этот «мир» открывается в тебе самом, и он превосходит всякое разумение и хранит наши сердца.443Ибо в чистом сердце запечатлено новое небо, и видение его – свет, и место его – духовное, где в определённой мере можно узреть разумения сущих. К тем, кто удостоился его, нисходят святые Ангелы. Памятозлобие помутняет это видение, и кипение гнева окончательно гасит его своей яростью.444

Это видение сияющей Божественной славы – высочайшая форма познания Бога, которое возможно уже в этой жизни.445Оно осуществляется «в светломзерцале» ума того, кто чист от всякой помрачающей страсти, оно достигает своей полноты в предстоянии человека «лицом к лицу» с Богом, когда «будет Бог во всём».446

«Един Отец (…) Сам и конец, и совершеннейшее блаженство. Когда мы познаём Бога не как в зеркале, не при посредстве посторонних предметов, а приступаем к Нему, Единому, тогда мы познаём конечную цель».447

Жажда этого познаниябезгранична,448из неё рождается неутолимое желание Бога,449познание Бога тоже будет безграничным450: непрерывное возрастание в познании и любви перед лицом бесконечности Бога будет оставаться сущим неведением.451И «блаженны достигшие сего неведения, что превыше всего!»452

«Божественный ум – это умиротворённый ум, в котором всякое движение утихает и который облекается светом созерцания Пресвятой Троицы, и он просит Отца об исполнении своего ненасытного желания».453

Вслед за унынием, которое потрясало человека до самых сокровенных глубин его естества и было мужественно перенесено, возникает не просто чувство облегчения или удовлетворённости – иначе бы уныние осталось лишь психологическим феноменом. Совершившийся переворот знаменует собойпрорыв к подлинно личностному существованию во встрече с личностью Самого Бога.

И вот Бог Сам вдруг позовёт человека из Неопалимой Купины, скрывающей Его Лик.454И внезапно Он явит Своё светозарное присутствие в «месте» Своём, в душе человека, открывая всю красоту последней, сотворённой по Его «образу и подобию». Тогда Он даёт узнать себя как «Отец», как личный первоисточник Пресвятой Троицы, и по благодати – Единая Первопричина всего сущего…455Ибо Он и есть тот «мир», который переживает сподобившийся его, и в нём Он изливает «неизречённую радость».

В этом отношении уныние и духовная жизнь неразлучны. В час уныния умирает «ветхий человек, истлевающий в обольстительных похотях».456«И когда однажды он уже уничтожен, он становится всесожжением Богу».457Тогда и только тогда он может воскресить «нового человека, созданного по Богу, в правде и святости».458В этом «первом» или «малом воскресении», которое и называется «духовной жизнью», всё движется силой Духа и Единого в Трёх Лицах Божества.