Проявления уныния столь же многочисленны и многообразны, как и индивидуальные проявления нашей подавленности и агрессивности. Евагрий приводит многочисленные примеры. Разумеется, они взяты прежде всего из его собственной жизни и его окружения. Но не требуется особой проницательности, чтобы увидеть общечеловеческий характер того, о чём он пишет. Порой его описания носят ярко выраженную ироническую окраску, доходят до карикатуры; некоторые, несомненно, вызовут у читателя смех – такова их цель. Кто умеет посмеяться над собственными слабостями – по крайней мере знает о них. Это знание совершенно необходимо для того, чтобы найти выход.188

Список, приведённый ниже, даёт первое представление о многообразии форм уныния. Некоторые элементы этого гротескного списка мы рассмотрим подробнее и попытаемся их объяснить.

Уныние – воздушная приязнь,

хождение кругом – ненависть к трудолюбию,

борьба с безмолвием – буря во время псалмопения,

лень к молитве – расслабление в подвиге,

безвременное усыпление – непрестанно возвращающийся сон,

тяжесть безумия – ненависть к келье,

противоборство трудам – противление терпеливости,

узда размышлению – неведение писаний,

причастница печали – часы, показывающие голод.189

«Уныние – изнеможение души», – говорит Евагрий, и мы увидели, что этот недуг отличается противоречивым характером. Всё доступное – ненавистно, всё недоступное – вожделенно. Всё многообразие симптомов уныния происходит из этого состояния внутренней слабости, к которому примешивается неустойчивость душевных порывов. Мы попытаемся тщательно проанализировать эти проявления, поскольку, по крайней мере на первый взгляд, они не выглядят чем-то однозначно негативным. Сложный характер уныния, действительно, не только обусловливает самые разные его обличия, но также позволяет ему посредством всевозможных хитростей оставаться нераскрытым. Серьёзным людям бывает особенно трудно признаться самим себе и другим, что в какой-то данный момент они просто оказались во власти уныния. Нет, они будут искать более убедительные объяснения, чтобы хоть как-то оправдать своё печальное состояние. Для этого люди пытаются найти какие-нибудь внешние, не зависящие от их воли обстоятельства, невинными жертвами которых они оказались. Вариации на эту тему самообмана и самообольщений безграничны сегодня, как и вчера. Объяснения состояний души меняются в зависимости от времени и места, хотя, по большому счёту, мы просто придумываем другие «имена» унынию.

Итак, речь пойдёт о различных проявлениях уныния, описания которых можно встретить практически во всех трактатах Евагрия, но мы рассмотрим эти проявления в порядке возрастания степени тяжести недуга, при этом отнюдь не претендуя на полноту картины. Евагрий по-разному расставляет акценты: великий психолог, он рассчитывает на проницательность своих читателей, о которых нам, увы, ничего не известно.

Бродячий монах – сухой пустынный сук: немного времени побудет в безмолвии и снова нехотя несётся дальше.190

Итак, первый и самый достоверный признак уныния – состояниевнутренней неустойчивости, которое может проявляться по-разному. Нас не устраивает наше местопребывание, ремесло, которому мы учились, или общество старых друзей и знакомых. Невозможно довести до конца начатый труд, дочитать книгу… Едва ты принимаешься за что-нибудь, тут же откладываешь… Причём нередко даже не отдаёшь себе отчёта в происходящем. Всегда находятся веские причины «хоть что-то изменить».

Сластолюбцу не довольно будет одной жены. И монаху в унынии недостаточно будет одной кельи.191

Против помысла, который настойчиво внушает поискать другую келью и переселиться куда-нибудь, поскольку прежнее жилище становиться ненавистным из-за сырости, от которой приключаются всевозможные болезни.192

Неоднократно Евагрий говорит об этом искушении «изменить»193хоть что-нибудь, и можно легко понять, почему оно столь хорошо было знакомо анахоретам. Живя из года в год в четырёх стенах своей кельи, пустынник начинает страдать просто от того, что лишён множества мелких развлечений, которые наполняют собой жизнь человека «в миру»194, не позволяя ему тем самым увидеть, насколько он тоже бывает подвержен этому непостоянству.

«Сидеть» (в своей келье) – было настолько типичным для монаха, что на Западе в средние века это выражение означало просто «быть монахом». Физические скитания – зримое выражениеблуждания помыслов– главное зло, которое наносит страшный вред духовной жизни. Именно поэтому анахорету надлежит «закрепить» своё тело в келье, а помыслы – в памятовании о Боге. В этом и состоитstabilitas loci, которая занимает столь важное место в духовном учении преподобного Венедикта Нурсийского.

В зависимости от обстоятельств унывающий каждый раз находит новые предлоги покинуть своё жилище, и, конечно, доводы пустынника будут существенно отличаться от доводов того, кто живёт в миру. Все они действительно выглядят убедительными и совершенно оправданными, но кажутся таковыми только тому, кто в данный момент сам одержим унынием.

Желая оправдать эту потребность в перемене мест, можно найти достаточно веские основания: сырость кельи или рассуждение о том, что угождение Господу не зависит от места и что поклоняться Ему можно везде.195

Ну кто поспорит? Однако разве не в поиске нерассеянного служения Богу вдали от мирской суеты наш отшельник однажды бежал в пустыню? Впрочем, Евагрий и не возражает, в этом отношении он гораздо снисходительнее, чем многие другие отцы. Мимоходом он указывает и на более серьёзные причины: например, когда келья кажется слишком легко доступной и уже не обеспечивает надлежащего уединения. В этом случае, действительно, не следует быть излишне привязанным к этому месту196, решение и дальше оставаться в ней может оказаться проявлением тщеславия.197

В случае сомнения лучше спросить совета, как это однажды сделал Палладий, которому уныние доставляло немало бед:

«Однажды я пришёл к духовному отцу Келлии Макарию Александрийскому, удручённый унынием, и говорю ему: «Отче, что мне делать, ибо я осаждаем помыслами, которые мне внушают: ты ничего не делаешь! Уходи прочь!» И авва ответил: «Скажи им, я остаюсь в этих стенах ради Христа!»198

Подобные сомнения относительно собственного призвания и смысла аскетического жития мы встретим ещё не раз. Палладий стойко противостоял им в течении некоторого времени. Однако после смерти Евагрия он оставил пустынножительство, поскольку ввиду состояния его здоровья врачи посоветовали поменять климат (вероятно, он страдал болезнью селезёнки или желудка199). Однако затем, в годы его беспокойного епископского служения и изгнания в Египет, он уже никогда не жаловался на слабое здоровье…

Палладий был хорошо знаком с учением Евагрия и знал, что озабоченность состоянием своего физического здоровья нередко происходит именно от уныния:

Против помысла уныния, которое внушает мысль о долгой старости, немощи рук, неспособных уже трудиться, будущем голоде и болезнях, скорбных тяготах бедности, которые могут убить наше тело…200

Против души, которая по причине телесных недугов уступает под натиском уныния…201

Этот страх болезни блестяще описан в «Слове о духовном делании», в главе, посвящённой чревоугодию202: желудок, печень, селезёнка, водянка, продолжительные болезни, недостаток необходимых вещей, отсутствие врачей проходят перед внутренним взором анахорета. Этот страх отчасти оправдан: действительно, в пустыне чаще всего не хватает и самого необходимого. Но для монаха недуг – это удобный случай принести хвалу Богу за все перенесённые мучения, а также научиться с терпением относиться к братьям, которые за ним ухаживают; именно этому стараются воспрепядствовать бесы203, внушая ему тревогу и в час уныния предрекая прочие всевозможные недуги.

Кроме того, Евагрий указывает на связь соматических болезней с недугами души – излюбленная тема современной медицины. В главе Антиррезиса («Опровергатель»), посвящённой печали, – а её связь с унынием хорошо известна204, – он описывает любопытные психологические явления, чреду состояний крайней встревоженности, которые могли бы заинтересовать и современных психиатров. Многое можно сказать о чудовищных кошмарах, явлениях бесов и т. д. Ограничимся лишь упоминанием этих явлений, связанных с печалью, которые были хорошо известны древним.

Есть и более безобидные симптомы, которые чаще всего не воспринимаются как проявление уныния, по крайней мере на первый взгляд.

Против бесовского помысла уныния, который ненавидит рукоделие и освоенное нами ремесло и хочет овладеть другим, менее трудным, но более прибыльным и не столь тяжёлым…205

Во времена Евагрия соблазну объяснить собственное неблагополучие условиямитрудаили спецификой своего ремесла поддавались многие; во всяком случае он не раз говорит об этом.206В наши дни такие объяснения не менее редки, и по тем же самым причинам. Древние монахи зарабатывали на жизнь своими руками, большинство занималось плетением корзин и циновок; эта простая и монотонная работа со временем начинала казаться нестерпимо однообразной. Однако подобная монотонность их вполне устраивала, поскольку такая работа не только не отвлекала ум от молитвы и размышления, но даже благоприятствовала духовному деланию. Но как только монах впадает в уныние, монотонность становится неприятной и начинает тяготить. Нередко можно наблюдать и обратное: особые условия пустынножительства, которое вначале казалось столь привлекательным с его уединённостью, безмолвием, отказом от мирских наслаждений, в определённый момент становятся невыносимыми.

Подобный опыт хорошо известен современному человеку. Всевозможные технические достижения призваны облегчить повседневный труд для того, чтобы освободить время для других видов деятельности. Но упрощение труда угрожает монотонностью, которая в конце концов умерщвляет ум. Стоит впасть в уныние по какой бы то ни было причине, и это освобождение тут же оборачивается зияющей пустотой; и повседневный труд уже представляется источником всех несчастий. Но чаще всего это лишь самообман: кто живёт насыщенной внутренней жизнью, может выполнять любую работу, какой бы однообразной она ни была, почти не обращая на это внимания, – он поистине «свободен для других вещей».

Причина этих несчастий, может быть, кроется отнюдь не в труде: эту роль могут сыграть «начальники», «коллеги», одним словом, твой ближний. И вот унывающий с мучителиной остротой перебирает в памяти нанесённые ему обиды, реальные и воображаемые, вспоминает несправедливость, которую ему пришлось претерпеть:

Против помысла, который под действием уныния внушает клевету на настоятеля обители под предлогом, что он не поддерживает братьев, что он жесток с ними, что он не чуток к их бедам.207

Это искушение, скорее всего, встречалось довольно часто, во всяком случае Евагрий говорит о нём неоднократно.208Что, впрочем, и понятно, ибо более всего мы уязвимы именно в наших чувствах, и унывающего будет терзать мысль, что

…иссякла любовь и нет никого, [кто бы мог] утешить его.209

Понятно, почему именно те, кто живёт в целибате (монахи и священники), легче всего впадают в иллюзию, будто источник всех бед – их безбрачие, отсутствие душевных привязанностей. Но разве в подобной ситуации женатые не страдают от того же одиночества в своей супружеской жизни? Вероятно, в данном случае всё-таки мы имеем дело с общечеловеческим опытом. Многие, увы, поддаются этому заблуждению, тогда как подлинный характер их депрессии остаётся для них закрыт. Они не осознали, что оказались вовлечены в странное единоборство с самим собой: их противниками выступают не социальные институты, и не обеты безбрачия, и не супруги, и не коллеги по работе, не кто бы то ни было, а просто их уязвлённое эго, плод той самой (philautia), в которой Евагрий усматривает общий корень всех основных нечистых помыслов.

Испокон века существует испытанное средство, во всяком случае на первое время, облегчить тяжесть уныния – эторазвлечения:

Против помысла, который нам внушает в момент уныния идти к братьям, чтобы они нас утешили…210К Господу из-за помысла уныния, который сокрушает терпение и внушает немного передохнуть, пойти навестить после долгого времени свой дом, родных…211

Сегодня целая индустрия развлечений направлена на то, чтобы облегчить нашим современникам бремя уныния, то есть отвлечь от сознания, что они подвержены этому недугу. Только никакой передышки, никакой пустоты. «Разделённые страдания – наполовину утешены», и разве мы не испытали на себе благотворное воздействие путешествий? Однако зла этим не устранить; оно лишь ещё более осовременилось. Мираж рассеялся – уныние вернулось ещё более неистовым и беспощадным.

Эта потребность в развлечении и в человеческом сочувствии, столь характерная для унывающего, порой становится просто неутолимой.

Против ума, которого со всех сторон осаждает помысел уныния, гонит его прочь с этих мест, хватает за горло, и тянет к новым местам, братьям или родственникам, или в мир, который его уже столько раз унизил и уничтожил…212

Сколько бы ни длилось это состояние, оно в конце концов может принять формы неврастении, столь реалистично описанные в тексте, который мы приведём чуть ниже. Как объясняется в «Антиррезисе», жертва уныния действует со знанием дела, но под гнётом такого состояния потребность искать прибежища у своих ближних буквально хватает за горло… Это убедительно показывает, что уныние поистине является страстью (pathos) и поражённые им страдают и оно искажает саму их природу.

Значит ли это, что вообще следует избегать общества людей? Разумеется, нет! Как нам известно из апофегм и творений Евагрия, отцы-пустынники с охотой и довольно часто ходили друг к другу в гости, особенно в поисках совета, разумеется у более опытного старца. А уклонение от посещений иногда расценивалось как выражение гордыни:

Против помысла гордыни, который мешает посетить братьев, потому что они не превосходят меня в познании…213

Как показывает приведённый выше эпизод из жизни Палладия, в случае уныния посещение духовного отца считалось не только позволительным, но и обязательным, то есть рассматривалось как долг смирения и, в конце концов, как проявление простого благоразумия. Потому что собственную душу не всегда можно увидеть достаточно ясно. По этой причине Антоний Великий, предоставленный самому себе, нуждался в посещении Ангела, который указал ему выход из бедственного положения.

Тогда как подлинный лик уныния чаще всего внушает отвращение и страх, другая его особенность состоит в том, что иногда оно предстаёт в обличии добродетели. Ну кому приятно проводить время в обществе унывающего?

«Предавшийся унынию выставляет в предлог посещение больных, удовлетворяет же собственному своему намерению. Монах в унынии скор на служение и удовлетворение себе самому вменяет в заповедь».214

Душевная неустойчивость ведёт к неутомимойактивности, внеше принимающей окраску христианской любви. Опасность такого самообмана состоит в том, что плотно заполненное расписание дня не позволяет хоть как-то отвлечься от собственной внутренней опустошённости. Такая активность тем разрушительнее, что прикрывается самыми возвышенными чувствами и от этого становиться неуязвимой. Чем дольше она длиться, тем более разрушительными оказываются её последствия. Ибо рано или поздно наступает момент пробуждения. И тогда либо в упадке духа бросают всё то, в чём до сих пор находили смысл жизни, либо ищут спасения во всевозможных развлечениях. Какой же дар различения духов необходимо иметь для того, чтобы отличить подлинное от ложного! Воистину бес – друг всякой крайности, и нам ещё представится случай в этом убедиться.

Однако имеется достаточно надёжный критерий, который позволяет отличить истинную любовь от ложной, – это её плоды. Любовь делает человека доброжелательным и любезным; Евагрию она видится прежде всего в обликекротости, мягкости; активизм, порождённый унынием, делает человека тяжёлым и нетерпимым.

В следующем фрагменте, который по справедливости получил широчайшую известность, Евагрий не без иронии изображает, к какому гротескному поведению может привести уныние:

«Глаз преданного унынию непрестанно устремлён на двери, и мысль его мечтает о посетителях. Скрипнула дверь – и он вскакивает; послышался голос – и он выглядывает в окно, не отходит от него, пока не оцепенеет сидя.

Преданный унынию, читая, часто зевает и скоро склоняется ко сну, потирает лицо, вытягивает руки и, отворотив глаза от книги, пристально смотрит на стену; обратившись снова к книге, почитает немного, переворачивая листы, любопытствует видеть концы слов, считает страницы, делает выкладку о числе целых листов, охуждает почерк и украшения; а напоследок, согнув книгу, кладёт под голову и засыпает сном не очень глубоким, потому что уже голод возбуждает его душу и заставляет позаботиться о себе».215

Другая карикатура того же рода, но на сей раз более приближённая к условиям жизни отшельников, даёт общую картину всех проявлений этого порока. Ранее мы уже приводили отдельные фрагменты, и вот этот пассаж целиком:

«Бес уныния, который также называется «полуденным»216тяжелее всех. Он приступает к монаху около четвёртого часа и осаждает его вплоть до восьмого часа.217Прежде всего этот бес заставляет монаха замечать, будто солнце движется очень медленно или совсем остаётся неподвижным, и день делается словно пятидесятичасовым. Затем бес [уныния] понуждает монаха постоянно смотреть в окна и выскакивать из кельи, чтобы взглянуть на солнце и узнать, сколько ещё осталось до девяти часов218, или для того, чтобы посмотреть, нет ли рядом кого из братии. Ещё этот бес внушает монаху ненависть к [избранному] месту, роду жизни и ручному труду, а также [мысль] о том, что иссякла любовь и нет никого, [кто мог бы] утешить его. А если кто-нибудь в такие дни опечаливает монаха, то и это бес уныния присовокупляет для умножения ненависти.

Далее [сей] бес подводит монаха к желанию других мест, в которых легко найти [всё] необходимое [ему] и где можно заниматься ремеслом менее трудным, но более прибыльным. К этому бес прибавляет, что угождение Господу не зависит от места, говоря, что поклоняться Ему можно повсюду.219

Присовокупляет к этому воспоминание о родных и прежней жизни; изображает, сколь длительно время жизни [сей], представляя пред очами труды подвижничества. И, как говориться, он пускается на все уловки, чтобы монах покинул келью и бежал со [своего] поприща.

За этим бесом уже не следует сразу другой бес, а поэтому после борения [с ним] душу охватывает неизречённая радость, и она [наслаждается] мирным состоянием».220

Разумеется, это описание отражает особые условия отшельнического жития в пустыне. Продолжительное воздержание от пищи (пост соблюдался до 15 часов) превращает уныние в «часы голода». Отсутствие постоянных сношений с другими людьми может легко создать впечатление, будто все тебя покинули, и никого не увидит, что одиночество и монотонная работа внушают желание сменить обстановку. Действительно, что может быть понятнее тоски по семейному уюту, от которого в самом начале раз и навсегда отрекается аскет? Достаточно заглянуть в собственное сердце, чтобы убедиться в уязвимости всех людей, которая наиболее остро проявляется в этой предельной ситуации. Две последние главы нашей книги могут оставить в полной растерянности. Итак, худшее ждёт впереди.

Уныние заражает леностью, которая ведёт кнебрежениюв исполнении обязанностей монашеской жизни, и прежде всего – при совершении богослужений:

«Монах в унынии ленив в молитве и иногда не выговаривает молитвенных речений. Как больной не выносит тяжёлого бремени, так преданный унынию не сделает прилежно Божия дела: то телесными силами расстроен, то ослабел в силах душевных.221

Против помысла уныния, который нас отвращает от чтения (Священного Писания) и размышлений над смыслом духовных поучений, внушая нам: «Да, но такой-то святой старец знал только два псалма и всё равно снискал Божье благоволение».222

Итак, другим характерным признаком уныния являетсяминимализм, который обычно нетрудно распознать, хотя во втором фрагменте он и не сразу бросается в глаза. Кто из нас не слышал, например, таких возражений: «Всё равно подобающим образом читать так много псалмов невозможно»? В самом деле, монаху Евлогию Евагрий пишет: «Когда дух уныния осаждает тебя, он внушает душе, что псалмопение ей не по силам, и, чтобы угасить твоё рвение, пускает в ход нерадивость».223Этот довод уныния показался убедительным стольким монахам, которые в конце концов уже просто не могли выносить богослужений. То же происходит и со многими мирянами, независимо от того, посещают они церковь или нет. Рано или поздно любой человек сталкивается с ситуацией, когда всё начинает казаться «уж слишком», будь то в мелких домашних делах или профессиональной деятельности, которые до сих пор не казались трудными, будь то при исполнении совершенно иных обязанностей. Мы чувствуем себя на последнем издыхании, как человек, который бежит за уходящим поездом и в конце концов сдаётся. Но кому может прийти в голову, что в этот момент он просто стал добычей уныния?

Иные не без причины нам возразят, что это чувство перегруженности может иметь и объективные основания. Древние отцы прекрасно знали, что такое переутомление, и Евагрий не проявляет в этом отношении ни беспощадного максимализма, ни излишней щепетильности.

Так, совершенно замечательным образом он предостерегает от любых целей, к достижению которых принуждают себя клятвой, поскольку эти крайности чужды самому духу монашества224и внушаются лукавым. В этом он усматривает подлинный смысл монашеского подвига.

За этим предостережением стоит поразительный, на первый взгляд, опыт: враг не только подстрекает нас всё свести к минимуму, но при любом удобном случае склоняет к разрушительномумаксимализму! Он коварно меняет поле состязания, чтобы предстать рекордсменом в самых возвышенных добродетелях.

«Но демону чревоугодия подражает и противоборник истины – демон уныния, внушая терпеливому мысль о самом строгом отшельничестве, призывая стать соревнователем Иоанна Крестителя и начатка отшельников Антония, чтобы, не перенесши долговременного и вышечеловеческого отшельничества, бежал подвижник со стыдом, оставив место, и он мог наконец в похвальбу себе сказать: «Укрепихся на него» («Я одолел его!»)».225

Такая проницательность вызывает лишь восхищение: в мире, где, как кажется, всё служит на пользу аскетическим подвигам, Евагрий искусно отличает истинную правду от бесовской лжи. И речь об этом заходит не случайно. Чтобы убедиться в этом достаточно обратиться к «Слову о духовном делании», где Евагрий разоблачает демонские внушения, которые в данный момент могут нанести наибольший вред:

«Больным они мешают благодарить [Бога] за страдания и быть терпеливыми к ухаживающим за ними; ослабленных склоняют к строгому посту, а отягощённых [летами] призывают совершать псалмопения стоя».226

Позже мы увидим, кому именно Евагрий обязан столь утончённым чувством меры, – в этом он выступает истинным наследником монашеских традиций.

О том же соблазне чрезмерности, как нам кажется, речь идёт и в одном изумительном фрагменте, который мы приведём ниже. В нём, не вскрывая глубокие корни уныния, Евагрий указывает на непосредственную причину этого недуга –переутомление (kamatos)в духовном делании. Прилагаемые усилия и здесь должны иметь меру; так, Иаков, по слову Евагрия, «пася свои стада» днём и ночью227, умел не выбиваться из сил.

Из вышеприведённых текстов явствует, что в духовной жизни, как нигде более, не следует ограничиваться поверхностными суждениями. Уныние – это зло с очень глубокими корнями, которое искусно скрывает свою природу. Тогда возникает вопрос, как в данном конкретном случае отличить истинные мотивации от ложных.

Евагрий специально возвращается к этому вопросу в своих письмах. Надёжным критерием в оценке действий человека ему служит намерение, которое обусловливает тот или иной поступок. Иными словами, следует точно знать, благо избирается ради него самого или – как в случае эгоизма – ради чего-то постороннего.228Эгоизм во всех своих обличьях есть ни что иное, как склонность к себялюбию, к той самости, которая является общим корнем всех пороков.

Увы, бесу удалось проникнуть даже внутрь наших намерений и расставить сети «на стезях правых». То есть ему удаётся придать эгоистическую направленность даже самым благим побуждениям. Евагрий предлагает свой выход из этого порочного круга и советует решительно держаться первого благого намерения, поскольку Дух Святой знает, что в борьбе с бесами человек не можетбез искушенийсохранить благой помысел.

Впрочем, справедливо и обратное. Дурные намерения не устоят при испытании («искушении») их теми неистребимыми «семенами добродетели», которые Бог заронил в самую почву нашего первозданного естества.229

В этой своеобразной игре, где «помыслы пресекают и пресекаются, благие пресекают лукавые и, в свою очередь, пресекаются последними»230, развивается свободная человеческая личность. По своей природе человек добр, «ибо мы не были злыми в начале, поскольку Сеятель – Господь наш – сеял на Своём поле лишь добрые семена».231Из этого доброго семени происходят все «благие порывы», общие для всех людей.232Ангелы приходят им на помощь своими добрыми внушениями, в то время как бесы их искушают своими лукавыми наваждениями. Кто одержит победу – зависит от человеческой воли, от нашей изобретательности и целеустремлённости или нерадивости и равнодушия. Итак, свобода воли предполагает личную ответственность. Теперь вернёмся к проявлениям уныния.

Если отшельник сразу же не покинул свою келью, бес уныния будет вызывать в его душе состояние общейподавленности духа.

«Против души, которая под воздействием уныния открывается помыслам, подрывающим её надежду, доказывая, что пустынножительство непомерно сурово, и вообще едва ли кто-то может вынести этот род жития».233

И если оно проникает в душу, легко представить, к чему это может привести. Нет ничего удивительного, если в конце концов становиться под сомнение и сам смысл монашеского жития:

«Против помысла, который пытается убедить, будто и вне монашеской жизни можно стяжать чистоту и благостояние (души)"…234

Кто не слышал этого довода, который, как ни странно, звучит весьма современно? И не только в том, что касается монашеской жизни, но в зависимости от обстоятельств и в отношении всего, что не отвечает нашим наклонностям.

И это ещё не всё. Сомнения относительно смысла монашеской жизни могут радикально поставить под вопрос и само это призвание:

«Против помыслов уныния, которые рождаются в нас, потому что наши родители утверждают, будто мы покинули мир и возлюбили монашеское житие не ради Бога, а либо по нашим грехам, либо по нашей слабости, оказавшись неспособными проявить себя в делах мира сего"…235

В конце концов у несчастного одна лишь мысль: поскорее снять с себя монашеские одежды и «бежать с поля брани».236

«Против души, сокрушённой унынием, которая помышляет покинуть святую стезю сильных сердцем и место своего пребывания"…237

Никто не станет утверждать, будто подобные помыслы знакомы лишь отшельникам. И какую проницательность обнаруживает Евагрий, разоблачая тайные сомнения относительно подлинности призвания, относительно выбора определённого образа жизни, будь то монашество, священство или брак! Они проникают тихо и незаметно, и подобно тому, как вода точит камень, эти сомнения постепенно подрывают нашу уверенность в самих себе. Обычное коварство уныния.

Говоря простым зыком, всякое решение содержит в себе клубок истинно благородных и поверхностных, лукавых мотивов. Но «Бог пишет прямо и непрямыми письменами» именно потому, что Он призывает грешников, а не праведных. С точки зрения веры всякий «выбор» оказывается в конечном итоге благодатнымизбранничеством. Таинственное «соработничество» человеческой немощи и силы Божией непременно ускользает от поспешного неверия, и тогда бес начинает свою игру, убеждая унылого, что в выборе монашеского жития не было ничего человеческого. Мы и сегодня нередко поддаёмся этому коварному лукавству. Какой дар различения требуется тогда, чтобы разобраться в том, что же в наших помыслах является подлинным, а что тысячу раз – лишь бесовская уловка!

По различным внешним и внутренним причинам унылый не видит для себя никакого выхода из своего печального положения, по крайней мере пока он не исчерпал все обычные способы развлечений; и по-прежнему он пребывает в унынии. При этом он может легко впасть в состояние глубокой нервнойдепрессии, симптомы которой Евагрий описывает с удивительной точностью:

«Против души, которая по причине инертных помыслов и уныния, которые задержались в ней, ослабела и утомлена; которая изнемогает от горечи, и силы которой иссякли из-за чувства удручённости; которая оказалась на грани отчаяния по причине ярости этого беса, в бешенстве, и всхлипывает, как дитя, с горючими слезами, и которой уже не найти облегчения"…238

Последний проблеск сознания – тщетность любой попытки бегства.Abyssus abyssum invocate239(«Бездна бездну призывает»), бездна внутреннего бытия зовёт к небытию – пустота, вопиющая к пустоте.

Если отчаяние не проходит, оно душит ум, убивает личность240, и унылый испытывает то, что Евагрий говорит о печали – непосредственной причине уныния:

«Все демоны учат душу сластолюбию. Один демон печали не берётся это делать, даже расстраивает помыслы об удовольствиях, уже превзошедших в душу, пресекая в ней и иссушая печалью всякое наслаждение, так как «унылый дух сушит кости».241Нападая умеренно, демон сей делает отшельника благоискусным, потому что убеждает его не терпеть ничего мирского и избегать всякого удовольствия. Когда же нападает с большим ожесточением, тогда порождает помыслы, которые советуют отшельнику извести душу свою и понуждают его бежать далеко от места. Сие помыслил и потерпел некогда и святой Иов, тревожимый сим демоном, ибо сказал: «Аще бы возможно было, сам бых себе убил или молил бых иного, дабы ми то сотворил».242

Кто бы мог подумать, что поддавшийся в начале просто дурному настроению кончит столь плачевно? Однако Евагрий это ясно предвидел: во многих случаях самоубийство представляется не чем иным, как последней и отчаянной попыткой избежать чувства внутренней опустошённости. Впрочем, Евагрий решительно отвергает вариант подобного «исхода».243Разумеется, он тоже мог бы под ударом судьбы, потеряв своего отца, возопить стихами псалма: «Изведи из темницы душу мою, исповедатися имени Твоему».244Но он настаивает, что эту молитву подобает произносить только тем, кто чист сердцем, кто способен предаваться познанию сущих независимо от крепости телесных сил.245Кто пребывает узником своих страстей и просит Бога как можно скорее взять его душу, подобен больному, который просит плотника поскорее разрубить своё ложе.246

В этой главе едва ли найдётся фраза, в которой перед читателем не ставился бы экзистенциальный вопрос. Уныние – всеобщий феномен и в определённом смысле присущ самому человеческому бытию. Времена, места и обстоятельства жизни меняют лишь конкретные его проявления. По сути своей уныние пребывает вне времени.