Тесную связь с законами о правовом положении женщины и вообще с законами о брачных отношениях имеют, как можно было видеть из предыдущего, законы о разводе. Вопрос о разводе составляет один из труднейших вопросов в законодательствах. Юридическая наука до сих пор не установила одного начала для суждения об этом предмете: одни смотрят на развод как на дело естественной необходимости, и потому стараются, насколько возможно, сделать его легче; другие, напротив, смотрят на него как на выражение преступной страсти и потому стараются, насколько возможно, ограничить его. Истина лежит между этими крайностями. Нравственная сущность брака как свободного союза восполняющих друг друга существ - союза, в котором члены становятся "одною плотью", - предполагает вечность этого союза и, следовательно, исключает развод. Таков этот союз в своем идеале. Но идеал никогда вполне не осуществляется в действительности: всегда являются более или менее ненормальные условия, которые нарушают его недосягаемую чистоту. Общая поврежденность человеческой природы не замедлила обставить и брачные отношения такими условиями, которые могли нарушать неприкосновенность брачного союза, вводить в него разрушительные элементы, которые необходимо вели к разводу. В ряду таких условий можно указать на неравенство полов, ограничение свободы выбора брачующихся лиц и вытекающие отсюда следствия: нравственное или физическое несоответствие этих лиц, недостаток любви и пр. Все законодатели принимали во внимание эти условия и все в более или менее широких размерах признавали развод. Моисеево законодательство в этом отношении не отличается от других законодательств. Оно, впрочем, здесь, как и во многих других случаях, не постановляло своих собственных законов, а брало за основание уже готовые, выработанные обычным правом, постановления и только подвергало их сообразным своей особенной цели определениям.

История не дает достаточных данных для суждения о том, в каких размерах обычное право допускало развод и какими условиями обставляло его. Она представляет только один пример развода и то не с действительною женою, а с наложницею - развод Авраама с Агарью (Быт. XXI, 14). Но и из этого примера, а главным образом из положений Моисеева законодательства, проливающих свет на обычное право, можно заключить, что развод вообще производился с большою легкостью, без всяких юридических формальностей. Такое положение вещей, конечно, не могло благоприятно отзываться на женщине, которая благодаря зависимому положению всегда могла повергнуться в безвыходное положение, как это и было с Агарью. Моисеево законодательство естественно должно было подвергнуть развод более строгим определениям. Главное определение находится во Второзаконии, глава XXIV, ст. 1-4:

"Если кто, - говорит законодатель, - возьмет жену и сделается ее мужем, и она не найдет благоволения в глазах его, потому что он находит в ней что-либо противное, и напишет ей разводное письмо, и даст ей в руки, и отпустит ее из дома своего, и она выйдет из дома его, пойдет и выйдет за другого мужа, но и сей последний муж возненавидит ее, и напишет ей разводное письмо, и даст ей в руки, и отпустит ее из дома своего, или умрет сей последний муж ее, взявший ее себе в жену: то не может первый ее муж, отпустивший ее, опять взять ее себе в жену после того, как она осквернена; ибо сие есть мерзость пред Господом, Богом твоим, и не порочь земли, которую Господь, Бог твой, дает тебе в удел".

Как видно по условной форме представленного текста, здесь как будто излагается, собственно, не закон о разводе, а закон о бракосочетании лиц, сделавших развод. Закон о разводе как бы предполагается известным и не требующим определения. Но было бы несправедливо, вместе с Михаэлисом и Зальшюцом*(228), на основании условной формы закона о разводе, предполагающей будто бы только древний закон обычного права, отрицать в этой форме новые постановления относительно развода, принадлежащие уже не обычному праву, а самому Моисееву законодательству. Если бы законодатель в этом законе имел в виду только определить невозможность для лиц после развода вновь вступить в брак между собою, то та подробная форма, в которой излагается древний закон о разводе, была бы совершенно излишня и бесцельна. А между тем законодатель два раза до мельчайших подробностей повторяет узаконенный порядок развода. Это обстоятельство невольно заставляет предполагать, что у законодателя это определение не есть простая условная форма, служащая лишь введением к главному закону, а имеет самостоятельное значение, и не есть простое повторение закона обычного права, а, напротив, заключает в себе новое определение, неизвестное обычному праву. Буквальною формою еврейского текста такое понимание нельзя подтвердить (хотя в то же время нельзя подтверждать им и противоположного), потому что он неопределенно читается: cum acceperit vir uxorem et erit, si non invenerit gratiam in oculis ejus - et scribet ei libellum excidii... Но зато многие переводы, как древние, так и новые, держались указанного нами понимания и выражались сообразно с этим пониманием. Так понимают этот текст переводы сирийский и аравийский: "Si ducat aliquis uxorem - et non inveniat gratiam apud ipsum, - scribat ei libellum repudii detque ei... (по аравийскому тоже - scribat, tradat - сослагательное вместо повелительного). Тот же смысл можно усматривать в парафрасте халдейском (таргуме Онкелоса) и тексте еврейско-самаританском, которые хотя имеют не повелительно-сослагательную форму, но пропускают союз et, всего более дающий повод к противоположному пониманию*(229). Из других переводов, предполагающих или прямо выражающих указанное нами понимание, можно указать на Вульгату, которая тоже опускает союз et, и даже на греческий LXX, который дает право на такое понимание тем, что по нему "" не находится в зависимости от условного, а имеет самостоятельное значение. Перевод Лютера прямо выражает такое понимание: Wenn jemand ein Weib nimmt und ehelicht sie, und sie nicht Gnade findet vor seinen Augen... so soll er ein Scheidbrief schreiben... (т.е. если кто возьмет жену и вступит с нею в брачные отношения, и она не найдет благоволения в его глазах... то он должен написать ей разводное письмо)... Наконец, ту же форму закон имеет в устах И. Христа в Его Нагорной беседе (Матф. V, ст. 31): "Сказано также, что если кто разведется с женою своею, пусть дает ей разводную". Ввиду представленных вариантов текста рассматриваемого закона, подтверждающих указанное понимание его, мы будем анализировать этот закон как самостоятельный закон самого Моисея, опирающийся на древнее обычное право только в самых общих его основах.

Текст закона мотивом развода поставляет то, что жена "не найдет благоволения в глазах мужа, потому что он находит в ней что-либо противное". Мотив этот, как видно, не имеет для себя точного выражения и потому подавал повод к различным толкованиям. Различие в толковании, прежде всего, выразилось в различных переводах. Буквально-еврейский текст (в подстрочном латинском переводе) имеет неопределенное выражение: quia invenit in ea nuditatem verbi; или negotii, как переводит Пасторет*(230)еврейское ervath dabar. Трудно с точностью определить смысл этого выражения; но судя по общему употреблению в еврейском языке слова нагота" (nuditas) в смысле срама, порочности*(231), можно вообще понимать это выражение в его связи со словом verbi или negotii в смысле нравственной или физической порочности, возбуждающей отвращение. Сообразно с таким пониманием выражаются переводы*(232)- сирийский (deprehenderit in ea rem turpem), аравийский (invenerit adversus eam rem turpem), парафраст халдейский (invenit in ea aliquid foeditatis), текст еврейско-самаританский (deprehendit in ea rem turpem), Вульгата (propter aliquam foeditatem) и греческий LXX (). Все они под nuditas verbi или negotii разумеют нечто срамное, мерзкое, возбуждающее отвращение. Но, очевидно, в юридическом отношении такого общего определения недостаточно. Поэтому толкователи закона старались точнее определить смысл его. Ко времени P. X. известны были две школы, которые выработали различные воззрения на закон. Одна из них - школа Гиллеля понимала этот закон так, что муж мог давать развод жене за все, что только ему не понравится в ней: за действия, за характер, за недостатки в физическом отношении, даже за дурное приготовление кушанья*(233); другая - школа Шаммаи, напротив, понимала закон так, что развод можно дать только за грубые плотские пороки, за прелюбодеяние*(234). Трудно решить, какая из этих школ стоит ближе к истинному пониманию закона. Когда фарисеи предложили решение спорного вопроса этих школ на суд Иисуса Христа, Он, смотря на брак с идеальной точки зрения, естественно, совершенно отрицал развод*(235); но когда Ему сказали: "как же Моисей заповедал давать жене разводное письмо и разводиться с нею?" - Он ответил фарисеям: "Моисей по жестокосердию вашему позволил вам разводиться с женами вашими, а сначала не было так". Затем сам обусловил развод единственно прелюбодеянием. На основании приведенных слов И. Христа Михаэлис заключает, что Он принимал Моисеев закон так же, как школа Шаммаи*(236), на что будто бы намекает выражение о жестокосердии и о том, что "сначала не было так". Но скорее всего, судя по указанию на прелюбодеяние как на единственный повод к разводу, слова Иисуса Христа нужно понимать в том смысле, что Он вообще в допущении развода видел необходимую уступку человеческому "жестокосердию", т.е. недостатку в испорченной человеческой природе тех качеств, и физических, и нравственных, которые бы дали возможность осуществиться идеалу брака как вечного союза, а следовательно, и в Моисеевом законе видел сообразный с этим взглядом смысл. Таким образом, по Моисееву закону, поводом к разводу представляются как физические недостатки, противоречащие цели брачного союза, так и нравственные недостатки, противоречащие другой нравственной стороне этого союза. В таком определении мотива к разводу виден в законодателе глубокий взгляд на брачный союз, - взгляд, по которому он, ввиду неизбежных недостатков в человеческой природе, могущих противоречить идее брачного союза, делает, с одной стороны, возможным развод и этим дает великое благодеяние, потому что "сделать невозможным развод тем, которые чувствуют друг к другу презрение, отвращение или неискоренимую ненависть, было бы жестоким, противным свободной воле и бесцельным насилием, которое имело бы, между прочим, самое вредное влияние на воспитание детей и даже на стремление заключать законные, неразрушимые браки"*(237); с другой стороны, развод он не предоставил произволу и легкомыслию, а ограничил и определил его строгими юридическими формами.

Законодатель постановляет следующие ограничения для развода. Во-первых, он требует основания для развода и этим самым полагает предел незаконному произволу. Для того чтобы развестись с женою, муж должен указать в жене такие качества, которые противоречат идее брака. Необходимость в засвидетельствовании действительности указываемых мужем в жене недостатков естественно предполагает перенесение дела на общественный суд, как это, напр., прямо узаконяется по делу обвинения жены в отсутствии девства (Вт. XXII; 13-21). Следовательно, во-вторых, развод определяется приговором суда. В-третьих, для действительности развода требовался юридический писаный документ, который при тогдашнем слабом развитии письменности составлял величайшей важности дело, требовавшее множества хлопот, как, напр., обращения за написанием документа к единственно знакомому с письменностью сословию левитов. Все это вместе делало развод не очень легким и устраняло из него мотивы легкомыслия и необдуманности. Та же цель закона - сделать развод актом строгой обдуманности - проглядывает в самом выражении (дважды повторяемом в ст. 1 и 3), которым определяется развод: "напишет ей разводное письмо, и даст ей в руки, и отпустит ее из дома своего". Кроме того, что документ должен иметь юридически засвидетельствованную правильность, муж обязывается законом, по-видимому, лично передать его в руки отпускаемой жене. Закон, обеспечивая этим верность получения женою разводного документа, в то же время сводит разводящихся мужа и жену в последний раз как бы на личную ставку, чтобы они в этот последний момент своего сожития в последний раз взвесили важность тех мотивов, которые дали им повод к разводу. Затем сам пусть "отпустит ее из дома своего". Здесь опять представляется случай для размышления: куда пойдет отпущенная? Чем будет содержаться? К тому же могут случиться препятствия для отпущения из дома, как, напр., беременность или болезнь жены. Ввиду всех этих обстоятельств легко могло случиться, что и самая решимость развестись могла поколебаться*(238). Раввины в своем толковании рассматриваемого закона, сохраняя общую основу его, обставляют его более подробными определениями. Развод считается действительным, говорят они, когда ясно выражена на то воля мужа, засвидетельствована писаным актом, в котором должно быть ясно обозначено, что с такого-то времени порвана всякая связь между супругами, что муж отказывается от обладания своею женою и отпускает ее из своего дома. Когда документ изготовлен, он должен быть передан жене или одной из ее рабынь, которая уполномочена от нее принять его, в присутствии раввина, писца и двух свидетелей, или чаще всего заставляют самого мужа лично передать документ в руки жены. Для избежания смешения в именах раввины определяют, чтобы в документе значились три ближайших поколения обоих супругов. Что касается самого документа, то он должен быть написан круглыми буквами - ясно и отчетливо, на продолговатой бумаге, на которой не должно быть никакой порчи или даже малейшего пятна. Сначала в нем обозначается время и место заключения акта, имена разводящихся и их ближайших предков; затем муж объявляет, что он отпускает свою жену, что она уходит по доброй воле и он предоставляет ей полное право выходить в замужество за другого. Двое свидетелей прикладывают свои печати*(239).

Из рассмотренного Моисеева закона о разводе и его талмудического толкования видно, что право развода приурочивается как будто исключительно одному мужу, как будто жена является в этом акте совершенно пассивным, бесправным существом. Такое лишение одной стороны всякого права и предоставление всего права другой стороне в акте, который одинаково касается и той и другой стороны, было бы явною несправедливостью. Поэтому для исследователя Моисеева права имеет глубокий интерес вопрос о том: имела ли жена какое-либо право на развод?

В законодательстве нет ясных, юридически определенных указаний на это, и потому некоторые исследователи, основываясь на рассмотренном выше законе, решительно думают, что "право развода присвоено исключительно мужу"*(240). Но такое мнение не имеет за себя вполне твердых оснований. Оно не объясняет некоторых фактов, по-видимому, имеющих противоположный смысл... Прежде всего, если бы право развода было исключительно присвоено одному мужу, то оно, естественно, должно бы стать его абсолютным правом, а между тем есть положительные и косвенные указания на то, что это право для него ограничено и именно, что особенно важно в данном случае, ограничено некоторыми условиями положения жены. Так, муж терял право на развод, если он объявит, что не нашел у жены девства, а между тем на суде будет доказано, что это злостная клевета: "он не может развестись с нею во всю жизнь свою"*(241). "Впрочем, - справедливо говорил Зальшюц, - уже то, что муж, для того, чтобы развестись с женою, прибегал к такому средству, указывает на то, что развод не исключительно находился в распоряжении его произвола, но что для этого он обязан был представить уважительные причины"*(242). В законе Втор. XXI, 15 предполагается возможным случай, что муж, имея двух жен, одну из них ненавидит. Что же заставляет его держать эту последнюю у себя, если право развода исключительно принадлежит мужу, находится во власти его произвола? Другой случай, когда муж "во всю жизнь свою не может развестись с женой", есть тот, когда он ее по приговору суда возьмет за себя за нанесенное ее девической чести оскорбление*(243). Все эти факты важны для нас теперь в том отношении, что они ограничивают право мужа на развод именно по причине его известных отношений к жене, т.е. как бы сама жена ограничивает это право у мужа. Наконец, есть и положительные указания на то, что жена могла требовать развода в известных обстоятельствах. Так, если даже наложница, купленная в качестве рабыни, но потом вступившая в "права жены", не будет получать от своего мужа "пищи, одежды и супружеского сожития", то она имела право отойти от своего мужа, т.е. имела право требовать развода*(244). Если, таким образом, лишение необходимых условий брачного союза уполномочивало даже наложницу на развод, то, конечно, тем более это право имело значение по отношению к действительной жене. История не сохранила нам фактов этого рода, и потому нельзя фактически подтвердить это право; но раввины, часто прочно стоящие на почве древнеиудейского предания, вполне подтверждают это право жены на развод. Так, по раввинскому праву жена имела полное право требовать развода в случае лишения ее со стороны мужа супружеского сожития; равным образом она имела право требовать развода в случае десятилетнего бездетства, или даже раньше, если будет доказано половое бессилие мужа, причем показания жены пользовались особым доверием. Раввины расширяют это право жены до того, что оно вполне равняется праву мужа, как оно определено в законе Моисея, так что жена имеет право требовать развода во всех случаях, когда муж "не найдет благоволения в ее глазах, потому что она найдет в нем что-либо противное", как-то: физические недостатки или даже не нравящиеся, противные ей занятия мужа, напр. занятия кожевников, литейщиков, землекопов и другие, неизбежно соединяющие с собой неопрятность и дурной запах. Само собой разумеется, что жена имела право развестись с мужем в случае его какой-либо заразительной болезни, вроде проказы, - такое постановление раввинов настолько согласно с духом Моисеева законодательства, санитарная часть которого принадлежит к числу наиболее разработанных частей его, что, не имея за себя фактов истории и положительно выраженного права, в его общем духе находит для себя вполне достаточное оправдание. Все эти частные раввинские определения имеют для себя общее выражение в том положении, по которому жена могла требовать развода от мужа, если ей вообще было противно исполнение супружеских обязанностей по отношению к мужу*(245).

Такое широкое право развода, однако же, не служило к ослаблению чистоты и крепости семейных уз. Оно находило себе счастливый противовес в необыкновенной силе и живучести семейственных инстинктов народа и только содействовало к очищению семейных отношений от того нравственно и физически гибельного зла, которое неизбежно иногда при вечной неразрушимости брачного союза, - когда обязательно-совместное сожитие нелюбящих или даже ненавидящих друг друга супругов действительно является нравственной и физической пыткой для обоих. К тому же законодатель, давая право развода, в то же время обставляет его такими определениями, как показано выше, которые способны были устранить всякое вмешательство в это дело легкомыслия и необдуманности и сделать его актом действительной, строго обдуманной необходимости. Такую цель законодателя можно, между прочим, видеть в законе, по которому разведшиеся уже не могли опять вступить между собою в брак*(246).

После развода разведенные могли вступать в брак с кем угодно и относительно них закон не делает особенных постановлений, распространяя на них действие общих законов. Ограничение состояло только в том, что они не могли опять вступить в брак между собою (и то после того только, как жена побывает за другим мужем), а исключительно для разведшейся женщины в том, что она не могла вступить в брак со священником и первосвященником*(247).