Апостол Павел очень кратко упоминает собственное восхищение до неба, но в связи с этим раскрывает самую суть христианской жизни: «Знаю я о человекево Христе»(2Кор 12:2). Это восхищение – лишь особая благодать, никак не необходимая и никогда не искомая, и наоборот – любой крещеный есть подобный «человек во Христе».

Считается, что это выражение апостола Павла изображает мистическое состояние, а это значит, что оно открыто для всех, что христианская мистика неразрывно связана с таинствами391: мистическая жизнь невозможна вне Евхаристии. Действительно, крещение начинает ее рождением Бога в душе: «Когда рождается Искупитель, день наступает среди ночи»392. Он вступает в обладание этой душой, непрестанно ее углубляя. В «Послании к Диогнету» говорится: «Логос, Который всегда рождается в сердце святых», рождается и возрастает. Св. Григорий Нисский развивает эту мысль: «Младенец Христос растет различным образом, следуя мере каждого; Он являет Себя как ребенок, как подросток или же как зрелый муж»393. Согласно св. Максиму Исповеднику, мистик – тот, в ком лучше всего проявляется рождение Господа. Так же и для св. Амвросия: «Всякая возрастающая душа зачинает и рождает Слово Божие… Если по плоти одна мать у Христа, то по вере Христос есть плод всех нас»394, и именно так апостол Павел определяет свою пастырскую задачу: «Пока не будет изображен Христос в вас!» (Гал 4:19).

В соответствии с возрастанием, о котором пишет св. Григорий Нисский, Христос становится «зрелым мужем» в человеческой душе, когда крещение переходит в Евхаристию, охватывающую всю жизнь верующего: «Если кто услышит голос Мой и отворит дверь, Я войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр 3:20). Это более, чем рождение, это причастие, в котором человек «во Христе» становится частицей Его Тела, Его живым членом: «Равное достоинство у этой и у той трапезы (земной и небесной), и тот же сотрапезник в обоих мирах; там – брачный чертог, здесь – приготовление для этого брачного Царства и, наконец, Жениха. «Тайна сия велика», – пишет апостол Павел, воздавая славу такому соединению; ибо в этом мистический брак: Божественный Жених соединяется с Церковью»395и со всякой человеческой душой.

Образ «главы», используемый апостолом Павлом, Кавасила заменяет на «сердце ликующее и преисполненное», неиссякаемый источник агапических сокровищ. Поэтому Евхаристия служит драгоценной оправой библейской темы мистического брака. «Муж скорбей» открывается как «муж желаний», вечный Возлюбленный, божественный Человеколюбец. Христос – единственный магнит, притягивающий любовь, и Он проникает в нас, дабы мы могли возродиться в Нем. Кавасила раскрывает здесь простую и прозрачную очевидность: «Человеческая душа жаждет бесконечного. Глаз был создан для света, ухо – для звуков, всякая вещь – для своей цели, а желание души – отдать себя Христу»396. Любовь Божия склоняется к земле и обручается восходящему стремлению человека.

В своем восхождении «человек во Христе» открывает для себя литургическое измерение Истории, лишающее смысла любое бегство от нее и возвращающее человека к сокровенной реальности. На слова апостола Павла: «Бог выкупил народ Свой для хваления славы Его»397– отвечает Апокалипсис, где, как кажется, единственное серьезное занятие людей есть «поклоняться и восхвалять», т. е. всякое славословие, евхаристия, благодарение, действие благодати «искупает время», что значит – открывает его к «вечному настоящему». «Хлеб наш насущный дай намсегодня»398означает: да будут нам дары спасения, Царства, дарованы уже сейчас, уже здесь, уже сегодня. Это не упование на будущее, но требование настоящего, здесь и теперь. «В Рай входятсегодня,когда бедны и распяты», – говорит Леон Блуа399.

Евангелие от Матфея, говоря о Страшном суде, подчеркивает решающий характер настоящего момента. Как только вечность вступает во время, всякая рассеянность уходит, а с ней – и шизофрения прерывистого времени.

Мы начинаем понимать бесконечную значимость этого открытия, как только констатируем, что человек Истории не живет в настоящем времени. Действительно, из-за очень страшного отчуждения человек мира сего живет в прошлом, в воспоминаниях, или в ожидании будущего; что до настоящего момента, то он ищет, как бы сбежать от него, тренируя свою изобретательность, чтобы лучше «убить время». Такой человек совершенно не живет здесь и теперь, но в мечтаниях, сам того не понимая. Аскетическое же присловье гласит: «Час, который ты проживаешь, дело, которое делаешь, человек, которого встречаешь внастоящий момент,– суть самые важные в твоей жизни». Они являются таковыми, поскольку прошлое и будущее в их абстрактном измерении не существуют и не имеют доступа к вечности, которая совпадает лишь с настоящим моментом и открывается лишь тому, кто становится полностью присутствующим в этом моменте. Только в эти мгновения и можно ее достичь, живя в ней, как в вечном настоящем. Литургическое «воспоминание» ясно учит нас этому. Закрывая завершившееся прошлое и делая реальной целостность Истории, оно приносит ее пред лицо Отца, переводит в измерение настоящего, в котором актуальны все «до» и «после». В «памяти» Отца все – настоящее, все актуально и трепещет жизнью.

Литургия, освобождая нас от тяжести времени, тяжести, вызванной его несуществующими измерениями, рождает в человеке присутствие Бога и позволяет узнать его. Оттого, что Мария Магдалина искала Бога, следуя образу, застывшему в ней, окостеневшему и потому – несуществующему, она не сразу узнала Господа во гробе.

Недавно один монах написал книгу, озаглавленную «Присутствие Христа»400. Он рассказывает о дне, проведенном с Иисусом, – о простом дне, так, однако, отличающемся от обычных человеческих дней. В этом видно своего рода взаимопроникновение и преемственность человеческих дел Господа и наших собственных дел. Живя по Евангелию в самых малых вещах будничной жизни, удивительно приближаешься к Иисусу и одновременно – к людям. Спонтанно изливается молитва: «Не дай, чтобы Слово Твое уподобилось в моей жизни святилищу, отделенному решеткой от дома и от улицы»401.

Ясно ощущается, что речь идет отнюдь не о «правилах жизни», часто так плохо согласованных с жизнью реальной, но о «стиле жизни», о духовности, внимательной к таинственному и многообразному присутствию Христа, Который ожидает нас и надеется, что мы проявим какой-то гений находчивости, дабы Его узнать и последовать за Ним в ад и еще дальше. Такой день равноценен евангельской притче, пережитой на собственном опыте, открывающей нескончаемый ряд, целую вечность мгновений настоящего. Если подвижники так много говорили о «лествице», то потому, что по лестнице спускаются к людям, дабы для всех найти пути восхождения к Тому, Кто ожидает нас.

Слова о Страшном Суде поражают своей простотой, но это делает их еще более грозными. Единственное обвинение – в невнимании, в бесчувствии к присутствию Христа во всяком страждущем, в каждом человеке. Именно такого узнавания ждет Христос от человека.

«После Бога считай всякого человека за бога», – говорили подвижники, и они умели – вместо обычного приветствия – приветствовать во всяком человеке, в первом встречном незнакомце, человеческое лицо Бога. Авва Аполлос говорил ученикам: «Когда странник или гость приходит к вам, распростритесь перед ним. Не перед человеком – перед Богом. Ибо сказано: «Ты видишь брата своего – ты видишь Бога своего""402. Подобное отношение – не рецепт и, конечно, не правило, ностиль,формирующий человека изнутри и свидетельствующий о неутолимой жажде Христа. Тот, кто каждому может сказать: «Радость моя», обращается к человеку как месту присутствия Бога, и потому радость его совершенна. Человек тут не исчезает, но раскрывается как нечто большее, чем человек, – как живое общение, как человеко-Бог.

«Пастырь» Ерма напоминает, что если кто по небрежению не поможет человеку в беде, то будет ответствен за его потерю403, а св. Максим Исповедник предупреждает, что мы дадим ответ «за содеянное нами зло, но в первую очередь – за то добро, которое пренебрегли сделать, и за то, что не любим ближнего»404. Если Евангелие осуждает всякое праздное слово, то аграфа, процитированная Дидимом Александрийским, идет дальше: «За всякоедоброе слово,которого не скажут, дадут ответ в день суда»405. «На закате жизни мы будем судимы по Любви…» – замечает св. Иоанн Креста.

Известно, что основу благочестия евреев Ветхого Завета составляло слышание: «Слушай, Израиль». Слово структурирует Историю. Но для тех же евреев время мессианского обновления, эсхатология, заменяет слышание видением. Это уже не «слушай», но «подними глаза твои и увидь». Так же и Евангелие, передавая слова Иисуса, приглашает к их слушанию, но когда История трансцендирована, «чистые сердцемузрятБога» (Мф 5:8). В момент мученической смерти дьякон Стефан видит небо отверзающимся у него перед глазами и «славу Божию и Иисуса, стоящего одесную Бога» (Деян 8:55).

Г. Киттель406подчеркивает, что в момент Воскресения слышание переходит в видение, что знаменует начало Парусии и вхождение в эсхатологическое время. Сияющее облако сопутствует Исходу, покрывает жертвенник, наполняет Храм, открывает местонахождение Шехины – славы Божией, места Его явленного присутствия. Поэтому именно великие боговидцы Ветхого Завета – Моисей и Илия – окружают преображенного Христа, дабы свидетельствовать о том же самом божественном свете. Фаворский свет предвосхищает свет Парусии и будущего века.

Духовная жизнь ведет к неизреченному созерцанию, где свет есть одновременно и его объект, и его способ. Нимбы святых на иконах указывают на светозарность тела как на онтологическую норму. Они явлены на иконах, при жизни же подобные внешние проявления редки, это совершенно особые дары. Духовный человек пребывает сосредоточенным в глубине своего сердца, живет в восхождениях духа, видимых одному Богу.

Сверху святой уже видится сотканным из света; но снизу видно, что он никогда не перестает сражаться: «Мы не будем осуждены за то, что не творили чудес, – говорит св. Иоанн Лествичник, – но, без сомнения, дадим Богу ответ за то, что не плакали непрестанно о грехах наших»407; и св. Исаак: «Покаяние есть трепет души перед вратами Царства»408.

Человек следует за Христом и, избегая какой бы то ни было имитации, внутренне воспроизводит Его образ: «Чистота сердца – это любовь к слабым, которые падают». Мистическая душа расцветает и расширяется до космической любви, она берет на себя вселенское зло, проходит через агонию Гефсимании и восходит к иному видению, избавляющему ее от всякого осуждения: «Тот, кто чист, видит душу ближнего». Подобное видит подобное: «Если человек видит всех людей добрыми и никто не представляется ему нечистым, то можно сказать, что он подлинно чист сердцем». «Если ты видишь брата своего согрешающим, набрось ему на плечи накидку своей любви»409. Подобная любовь действенна, ибо «изменяет саму субстанцию вещей»410.

Это уже не переход от страстей к воздержанию, от греха – к благодати, но от страха – к любви: «Совершенный отбрасывает страх, и, пренебрегая воздаянием, любит от всего сердца»411.

Душа поднимается выше всякого определенного признака, всякого представления и всякого образа. Множественное уступает место единому и простому. Душа, образ и зеркало Бога, становится обителью Бога. Мистическое восхождение обращает ее к Царству: «Если мудрость состоит в познании реальности, то никто не может быть назван мудрым, если не охватит также и дел грядущих»412. «Духовный человек последних времен, – говорит св. Исаак, – получит благодать, соответственную ему». Это иконографическое видение «божественной литургии». Небесный хор ангелов, в котором находится место для «овцы потерянной» – человечества, предстоит мистическому Агнцу Апокалипсиса, окруженному тройным кольцом сфер. На белизне небесного мира запечатлевается царственный пурпур Страстей, отливающий блеском незакатного Полдня, иконографический цвет божественной любви, облеченной человечеством. Это возвращение человека к его небесному достоинству. В момент Вознесения Христа оно уже вызвало возгласы ангелов: «Кто есть сей Царь славы?» Теперь же ангелы пребывают в удивлении перед глубочайшей тайной: заблудшая овца становится едина с Пастырем. Песнь Песней воспевает брак Слова и Голубицы. Любовь – это магнит, и наиболее сильно притягиваемая им душа бросается в сияющий мрак Бога. Чувствуешь бессилие слов: сияющий мрак, трезвое опьянение, источник воды живой, неподвижное движение.

«Ты стала прекрасна, приблизившись к Моему свету, твое приближение привлекло к тебе часть Моей Красоты». – «Приблизившись к свету, душа становится светом»413. На этом уровне речь отнюдь не идет о том, чтобы изведать Бога, но о том, чтобы принять Его и претвориться в Него. «Познание, ставшее любовью», имеет чисто евхаристическую природу: «Вино, веселящее сердце, после Страстей называется кровью винограда», и «мистический виноград изливает трезвое опьянение»414.

«Любовь – это Бог, Который пускает стрелу, Сына Своего Единородного, омочив три края ее острия Животворящим Духом: острие есть вера, вонзающая не только стрелу, но и Лучника вместе с ней»415.

Душа, превращенная в голубя света, всегда движется вверх. Всякое достижение становится новой отправной точкой: «Благодать на благодать». «Однажды поставив ногу на лестницу, на которую опирался Бог, не переставай подниматься… каждая ступенька всегда есть шаг к той, что выше»416. Это лестница Иакова.

Навстречу человеку выходят «не только ангелы, но и Господь ангелов». «Но что сказать о несказанном; чего глаз никогда не видел, ухо не слышало, что никогда не приходило на сердце человеку – как может это быть выражено в словах?»417

Всякое движение прекращается, сама молитва меняет природу. «Душа молится вне молитвы»418. Это исихия, молчание духа, его покой, который превыше всякой молитвы, мир, превосходящий всякий мир. Это встреча лицом к лицу, простирающаяся сквозь вечность, когда «Бог приходит в душу и душа переходит в Бога». В этой личной встрече с Тем, кто уже грядет, человек наконец становится таким, каким сделала его божественная вечность. Дойдя до конца, до «предела всех желаний»:

«Он отделен от всего и со всем соединен;

Бесстрастный и преисполненный чувствительности,

Обо́женный, он считает себя сором мира.

Более всего он счастлив,

Божественно счастлив…»419