Библия не знает греческого дуализма души и плоти и их борьбы, тела как тюрьмы души. Она знает лишь нравственный конфликт между желанием Творца и желанием твари, между святостью-нормой и грехом-извращением, конфликт, в который человек вовлечен полностью. Так и противостояние между homoanimalis212и homospiritualis213относится к целостности человеческого существа. По словам бл. Августина, человек или целиком плотян, даже до духа, или целиком духовен, даже до плоти.

Душа животворит тело, делает из него живую плоть, дух же их одухотворяет, соделывает из них духовного человека. Дух не есть что-то добавочное к телу и душе, он проявляется через душевное и телесное,определяяих своими энергиями. В согласии с такой структурой человеческого существа аскетика создает очень строгую науку и всестороннюю культуру, которые призваны вернуть телу и душе прозрачность, подчинить их духу. Но человек может и «угасить дух» (1Фес 5:19), иссушить источник своей жизни, иметь плотские помыслы и свести себя к плоти животной, плоти допотопной, стать добычей гроба и ада.

Библейское видение позволяет, таким образом, составить верное представление о размерах зла и раскрыть его тайные истоки: грех никогда не приходит снизу, от плоти, но сверху – от духа. Первое падение произошло в мире ангелов, чистых духов. Извращенность плоти обличает и обвиняетгрех духа против плоти.Вот почему целомудрие, отнюдь не исчерпываясь уровнем физиологии, поднимается до целостной структуры духа. Опустошенность праздного, рассредоточенного духа вызывает рассеяние. Напротив, духовные наставники учат молчанию сердца, этому «языку будущего века», и собранности, противостоящей всякой рассеянности мысли. В поиске самоуглубленности они говорят: «Ничего не ищи вовне, но войди в себя, в свое сердце, и там найди Бога, ангелов и Царство».

Однако сердце, о котором говорит Библия, не совпадает с эмоциональным центром, известным из психологии. Иудеи думали сердцем. Оно есть центр метафизический, собирающий воедино все способности человека: разум, интуиция, воля всегда участвуют в выборе сердца и его привязанностях. Сияя и все проницая своим светом, оно в то же время сокрыто в собственной таинственной глубине. Выражение «познай самого себя» относится прежде всего к сердцу и его тайне.

«Кто может знать сердце?» – спрашивает Иеремия и тут же отвечает: «Бог один проникает сердце и внутренности» (Иер 17:9–10) – т. е. проникает вплоть до темной сферы подсознательного и бессознательного. Апостол Петр также говорит оhomo cordis absconditus, «сокровенном сердца человеке» (1Пет 3:4), и именно на этой непостижимой глубине покоится человеческое «я». Св. Григорий Нисский, указывая на эту глубину, открывает в ней образ Божий: «В непознаваемости самого себя человек являет отпечаток несказанного»214.

«Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф 6:21) – человек заслуживает того, чего заслуживают желания его сердца, предмет его любви. «Иисусова молитва», называемая еще «умно-сердечной», делает сердце местом Его присутствия, ибо «Бог вложил в человеческое сердце жажду Себя»215. Найти в Боге абсолютно желанное, в Н ем положить сердце свое – так открывается поразительная близость к Богу. Действительно, поверх этики рабов и наемников Евангелие утверждает этикудрузей Божиих:«Я уже не называю вас рабами… но вас Я назвал друзьями», – говорит Христос (Ин 15:15). Более того, Бог просит человека исполнять Свою волю так, как будто бы это была его собственная воля. Если я произношу: «Да будет воля Твоя», значит я желаю этого, т. е. моя воля в том, чтобы осуществилась Твоя. Такое согласие двухдоверийподнимает человеческую личность до уровня Божьего сердца.

Латинское словоpersona,так же как и греческоеprosopon,означает «маска» (личина) и содержит глубокую философию человеческой личности. Существовать – значит принимать участие в бытии или небытии. Человек может создать из самого себя «икону Божию», но может стать и демонической гримасой, обезьяной Бога. «Кто близок ко Мне, близок к огню», – говорит древняя аграфа216, и тот, кто понимает это, «не перестает прилагать огонь к огню»217. Но человек может пробудить как огонь любви, так и пламя геенны; он может обратить свое «да» в бесконечность единений; но может также своим «нет» расколоть собственное бытие на адскую разлуку и одиночество.

Человеку, созданому по образу и подобию Божию, непременно присуща определяющая его поведение устремленность. Богоподобие обретается через личную реализацию объективной сообразности. Это вызываетepectasis,напряженное стремление к вышнему, к Всевышнему. Подобно тому, как всякая копия стремится приблизиться к оригиналу, человек-образ хочет превзойти себя, чтобы войти в Бога и найти в Нем успокоение своей тоски. Святость – не что иное, как неутолимая жажда, интенсивность желания Бога. В ее свете аскетическая культура духовного внимания научается бесценному искусству видеть во всяком человеке образ Божий. «Истинный монах, – говорит прп. Нил Синайский, – всякого человека почитает как Бога после Бога»218. Такой навык – смотреть на каждого человека как на икону – объясняет удивительный оптимизм великих аскетов, их поразительную радость, наивысшую и подлинно евангельскую оценку человека и неизменное и бесконечное уважение к «вместилищу Бога» – человеку.

Отсюда становится ясна вся глубина тогоAveв приветствии, с которым прп. Серафим Саровский обращался ко всякому встречному:«Радость моя!"’Он видел Самого Бога шедшим ему навстречу, читал Его любовь в каждом лице и радостно приветствовал Его Присутствие219.

Созданный как воплощенный дух, человек располагается между духовностью ангелов и вещественностью мира. Св. Григорий Палама видит в этом первенство человека над ангелами. Они суть «вторые светы», отражающие свет Бога; человек жепреображаетсяв свет и просвещает мир: «Вы свет миру» (Мф 5:14) – об этом говорят нимбы святых. Космическая природа мира, равно как и собственное тело человека, есть сфера жизни человеческого духа; художник и творец, он призван создать из этих элементов ценности Царства, и потому ангелы служат ему.