1. Передача свидетельства

Кризис, почти повсюду переживаемый монашеством, может навести на мысль о завершении некоего исторического цикла. Но здесь, более чем где-либо еще, необходимо избегать упрощений и видеть различие между преходящими формами и неизменным принципом, между передачей главного в евангельской вести и творческим рождением ее новых свидетельств.

Подобную преемственность можно увидеть даже в самом появлении монашества. Начиная с дьякона Стефана, свидетельство кровью становится высшим и выразительнейшим знаком верности. Идеал мучеников, этого прославленного сонма «раненых друзей Жениха», «неистовых, берущих приступом небо», в которых «сражается Сам Христос», делает духовность первых веков совершенно уникальной. На пути к славной смерти св. Игнатий Антиохийский исповедует: «Вот теперь я становлюсь настоящим учеником… не препятствуйте мне родиться к жизни»168. Также и для св. Поликарпа мученики суть «образы подлинной любви… пленники в почетных оковах – венцах истинных избранников Божиих»169. Поэтому Ориген и констатирует столь жестоко звучащую истину, что мирные времена выгодны Сатане, похищающему у Христа Его мучеников и у Церкви – ее славу.

Будучи живым образом Христа Распятого, мученик проповедует Его, сделав себя «зрелищем для мира, ангелов и людей» (1Кор 4:9): «Тела ваши насквозь пройдены мечом, но дух ваш никогда не может быть вычеркнут из божественной любви. Страдая со Христом, вы сожжены горящими углями Св. Духа. Раненые божественным желанием, мученики Твои, Господи, радуются о своих ранах», – поет Церковь170.

«Можете ли пить чашу, которую Я буду пить?» – спрашивает Господь у апостолов. Этот страшный вопрос делает мученичество соответствующим евхаристической Чаше; душа мученика хранит совершенно особенное присутствие Христово. Согласно древнему преданию, всякий мученик в момент смерти слышит слова, обращенные к благоразумному разбойнику:hodie mecum eris in paradiso(«сегодня же будешь со Мною в раю», Лк 23:43) – и в тот же миг входит в Царство.

Мирное существование Церкви, начиная с IV века защищенное ее легальным статусом, нисколько не умалило силы ее свидетельства. Дух Святой немедленно находит «эквивалент мученичеству». Действительно, свидетельство, которое мученики приносили о «едином на потребу», переходит к монашеству. «Крещение кровью» мучеников уступает место «крещению аскезой» монахов. Знаменитое «Житие св. Антония», составленное св. Афанасием, описывает этого отца монашества как первого, кто достиг святости, не вкусив мученичества. Человек пал ниже самого себя, но аскеза возносит его над самим собой. Метанойя углубляет второе рождение в крещении, в котором переживается «малое воскресение», и если тело еще чает «великого воскресения», то душа уже бессмертна.

Богослужебные тексты называют монахов «земными ангелами и небесными людьми». Монашеская святость формирует тип «преподобного», живой иконы Божией. Можно сказать, что здесь, перед лицом компромиссов этого мира,метанойя,переворот самой структуры человеческого существа, его совершенное перерождение, была достигнута.

Страшная Фиваида, ставшая колыбелью стольких гигантов духа, сухая, выжженная пустыня предстает освещенной их светом. Эти удивительные мастера учили сложному искусству жить по Евангелию. В тишине келий и пещер, в школе этих «теодидактов», наученных Богом, медленно происходило рождениеновой твари.

2. Универсальный характер монашеской духовности

Отец Георгий Флоровский напоминает, что «слишком часто забывают о переходном характере монашества». Св. Иоанн Златоуст признавал, что «монастыри необходимы постольку, поскольку мир не христианизирован. Когда же он будет обращен, необходимость ухода в монастыри исчезнет»171. История не подтвердила замечательного оптимизма св. Иоанна; монашество продолжает сохранять свое неизменное значение и, конечно же, сохранит свое уникальное свидетельство до конца времен.

Однако крещеный мир уже достаточно христианизирован, чтобы услышать то, что возвещает монашество, и по-своему это ассимилировать. Вся проблема только в этом. Как некогда мученик передал свой подвиг монашеству, так теперь монашество, похоже, находит известную преемственность во Всеобщем священстве мирян. Свидетельство христианской веры в условиях современного мира обусловливает всеобщее призвание квнутреннему монашеству.

Историческое прошлое предлагает два решения. Первое, монашеское – это проповедь полного отделения от общества, живущего по «стихиям мира сего», ото всех его политических, экономических и социологических проблем. Это «бегство в пустыню» и, впоследствии, независимое существование общин, которое бы отвечало всем требованиям их членов. «Монашеская республика» горы Афон представляет собой наиболее характерный пример такого самодостаточного сообщества, отделенного и даже противопоставленного миру. Совершенно ясно, что, поскольку это призвание никогда не станет всеобщим, монашеский путь остается ограниченным, он не может стать решением для мира в целом.

Второе решение – попытка христианизировать мир, не выходя из него, построить христианский Град. Теократии – как на Западе, так и на Востоке – демонстрируют эту попытку в двусмысленной форме христианских империй и государств. Громкий провал этого замысла показывает, что Евангелие не может быть насаждено сверху, а его благодать невозможно предписать как закон.

Существует ли третье решение? Ничего не предрешая, можно по крайней мере сказать, что оно должно вобрать в себя оба имеющихся, глубоко усвоив их, т. е. переняв их принципы, но не конкретные формы. «Вы в мире сем, но вы не от мира», – эти слова Господа призывают к совершенно особому служению – быть знамением, ориентиром на «совершенно иное». Когда-то это служение везде исполнялось по-разному, теперь же, похоже, знамение является над Градом и Пустыней, ибо оно призвано возвыситься над всякой формой, дабы быть понятым повсюду, независимо от обстоятельств.

Запад канонизировал две формы христианской жизни – монашескую и мирянскую: одна отвечаетconsilia,советам Евангелия, другая –praecepta,заповедям Евангелия. Единый для всех абсолют оказался таким образом уничтоженным. С одной стороны, возвышаются совершенные, с другой – стоят немощные, живущие полумерами. Одна из аскетических концепций признает супружескую жизнь только в том случае, если от нее рождаются девственники, населяющие обители.

Глубоко однородный характер восточной духовности не ведает различия между «заповедями» и «советами» Евангелия. Евангелие со всей требовательностью обращается ко всем и к каждому.

«Когда Христос велит следовать узким путем, Он обращается ко всем людям. Монах и мирянин должны достичь одних высот», – говорит св. Иоанн Златоуст172. Очевидно, что существует единая духовность для всех, без всякого различия в требованиях к епископам, монахам или мирянам, и это – монашеская духовность173. Она была выработана монахами-мирянами, что наделяет термин «лаик» (мирянин) значением предельно духовным и церковным.

Действительно, согласно великим учителям, монах – не кто иной, как тот, кто «хочет быть спасенным», кто «живет по Евангелию», «ищет единого на потребу» и «во всем принуждает себя»174. Совершенно очевидно, что эти слова точно характеризуют состояние всякого верующего-мирянина. Прп. Нил полагает, что весь монашеский опыт относится и к людям в миру175. Приведем еще раз слова св. Иоанна Златоуста: «Те, кто живет в миру, даже если вступают в брак, во всем остальном должны походить на монахов». «Вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что одно требуется от мирян, а иное – от монахов… все дадут одинаковый отчет»176. Молитва, пост, чтение Писания, аскетическая дисциплина необходимы всем в равной степени. Прп. Феодор Студит в письме к византийскому сановнику составляет монашеский устав и заключает: «Не думайте, что этот перечень подходит лишь для монаха, а неполностью и в равной мере и для мирянина».

Когда говорили отцы, они обращались, не делая никакого различия между клиром и мирянами, ко всем членам Тела, ко Всеобщему священству. Современные богословские различия между епископатом, клиром, монахами и мирянами не были известны во времена отцов, они были бы просто непонятны для них. Евангелие во всей своей полноте приложимо ко всякой частной проблеме в любой сфере.

С другой стороны, великие представители монашества являют нам пример истинного преодоления как собственного состояния, так и вообще какой-либо определенной формы или формулы. Таков, например, светлый образ Серафима Саровского. Он не оставил учеников и не возглавил школы, и все же он – учитель всех, ибо его свидетельство Православия превосходит все, что относится к типу, категории, стилю, определению, границе. Его пасхальная радость исходит не от темперамента, – в ней звучит голос самого Православия. Обычным языком он говорит необычайные вещи, воспринятые им от Духа Святого. После страшной борьбы, покрытой молчанием, за которым скрывалась жизнь, какой ни один монах не мог вынести, прп. Серафим оставляет эти крайние формы отшельничества и столпничества и выходит к миру. «Ангел земной и человек небесный», он выходит за пределы собственно монашества. В известной степени он уже и не монах, взятый от мира, и не человек, живущий среди людей, он одновременно и то, и другое, но и выход за пределы того и другого, а главным образом – свидетель Святого Духа. Об этом он говорит в известной беседе с Николаем Мотовиловым: «Не для вас одних дано вам разуметь это, а через вас – для целого мира, чтобы вы сами утвердились в деле Божием и другим могли быть полезными.Что касается до того, что я монах, а вы мирской человек, то об этом думать нечего…Господь ищет сердца, преисполненные любовью к Богу и ближнему, – вот престол, на котором Он любит восседать и на котором Он является в полноте Своей небесной славы. «Сыне, даждь Ми сердце твое, – говорит Он, – а все прочее я Сам приложу тебе», ибо в сердце человеческом может вмещаться Царствие Божие… Господь равно слушает и монаха и мирянина, просто христианина, лишь бы оба были православные и оба имели в Него веру, хотя бы «яко зерно горушно» – оба двигнут горы»177.

Оба, монах и мирянин, становятся знамением и ориентиром на «совершенно иное». В том же смысле писал свт. Тихон Задонский к священноначалию: «В монашество постригать не спешите – черная риза не спасет. Кто и в белой одежде, да послушание, смирение, да чистоту имеет, естьнепостриженный монах178.

Монашество, целиком сосредоточенное на последних вещах, некогда изменило общее лицо мира. Сегодня оно обращает свой призыв ко всем, к мирянам и монахам, утверждая единое для всех призвание. Речь идет об адаптации его для каждого человека, о нахождении каждым личного эквивалента монашеским обетам.

3. Три искушения, три ответа Господа и три монашеских обета

Три монашеских обета вписаны в великую хартию человеческой свободы.Бедностьосвобождает от власти материи – это крещенское пересоздание в новую тварь;целомудриеосвобождает от власти плоти – это мистический брак агапэ;послушаниеосвобождает от служения идолу собственного «я» – это божественное усыновление Отцу. Все – и монахи, и не монахи – просят этого у Бога, согласно трехчастной структуре Молитвы Господней:послушаниеединой воле Отца;бедность,у которой есть только голод по насущному евхаристическому хлебу;целомудрие, очищающее от Лукавого.

Во времена Ветхого Завета всякий раз, когда Израиль-кочевник сталкивался с материалистической цивилизацией «благоустроенных стран», он находил там три искушения: идолов – противоположностьпослушанию;проституцию – противоположностьцеломудрию, богатство – противоположностьбедности.Пророки непрестанно обличали и боролись с приоритетом выгоды по отношению к Истине, с материальным успехом и его властью как критерием ценностей, с любым оправданием силой. Сегодня же мир более чем когда-либо держится этих принципов, и противостоит этому сопротивление пророков, проповедующихпоклонениеединому Богу,очищениенарода,милосердиек бедному.

В новозаветном повествовании о трех искушениях Господа воспроизводится тот же сюжет, но на этот раз как высшее и окончательное откровение. В тексте подчеркивается: «И окончив все искушение, дьявол отошел» (Лк 4:13). Слуга Яхве, Послушный, Нищий, не имеющий «где главу преклонить», Чистый («идет князь мира и во Мне не имеет ничего», Ин 14:30) – приходит в сердце пустыни как совершенный Монах и возвещаетurbi et orbi179тройной синтез человеческого существования.

Святоотеческая мысль отводит этому рассказу центральное место среди первых евангельских событий. Христос пришел победить силы, порабощающие человека, и речь идет именно об этом освободительном значении Его дела. Уже Иустин180сопоставляет искушения первого и второго Адамов и показывает, что поведение Христа актуально для всякого сына Божьего. Ориген181видит в этом решающее событие, проливающее свет на последнюю битву каждого верного, ибо на карту поставлено ни много ни мало, как«станет человек мучеником или идолопоклонником»’. Он подчеркивает, что искушения имели своей целью сделать из Христа новый источник греха, причем такой силы, что по своему значению он сравнялся бы с первородным. Св. Ириней182пишет, что в искушении провалилась попытка окончательно пленить человека, и потому неопровержимая победа Христа вдохновляет борьбу церкви и освобождает истинно верного от всякой сатанинской власти: «Вот, Я дал вам власть… над всею силою врага» (Лк 10:19).

Таким образом, святоотеческая мысль с самого начала ясно видела в рассказе об искушениях в пустынеultima verba183евангельской вести. Действительно, прообразу человека в божественной Премудрости искуситель противопоставляет темного двойника: человека демонической софии. В 2Кор 11:4 апостол Павел упоминает даже о демонической пятидесятнице. Удивительным образом вся человеческая история разворачивается здесь в сжатом виде, в миниатюре, где все решается в том или другом направлении. Сатана выдвигает три «надежных» варианта человеческой судьбы: алхимическоечудо«философского камня»,тайнуоккультных наук с их неограниченными возможностями и, наконец,власть,порабощающую всех одному.

Превратить камни в хлебы184– значит разрешитьэкономические проблемы,сделать ненужным «пот лица», аскетическое усилие и творчество. Броситься вниз с крыла храма – значит сделать ненужным Храм и саму потребность в молитве, подменить Бога магической властью, восторжествовать над принципом необходимости, присвоить тайны и разрешитьпроблему познания.А неограниченное познание-проникновение есть подчинение космических и плотских начал, немедленное удовлетворение любого вожделения, время, составленное из «кратких вечностей наслаждения», упразднение целомудрия. Наконец, объединить все народы под властью одного меча – значит решитьполитическую проблему,покончить с войной, открыть эру мира в мире сем.

Первый акт протекает между Бого-Человеком и Сатаной. Если Христос падет ниц перед Сатаной, Сатана удалится из мира, ведь ему уже нечего будет здесь делать: окончательно плененное человечество станет жить, не зная свободы выбора, потому что будет жить, не достигая добра и зла.

Еще раз всей своей тяжестью искушение налегает во время молитвы Господа: «Отче Мой, если возможно, да минует Меня чаша эта» (Мф 26:39). То, чего не делает Отец, может сделать Сатана: он предлагает вполне реальную возможность окончательно избегнуть чаши, обойти Крест. Трагедия Бога и человека разрешилась бы тогда демоническимhappy end’ом.

Необходимо верно оценивать силы Противника и осознавать масштаб Зла, принудившего Бога покинуть «вершину безмолвия» и возопить: «Почему Ты оставил Меня?» Это делает искушение максимально реальным, в нем нет никакой фикции, никакого «спектакля». Оставляя на волю Люцифера свободу обратиться в Лукавого, Бог Сам перед Собой поставил вопрос: быть или не быть Единственным? – с риском оказаться одиноким, страждущим и покинутым. Богу, вступающему в историю, Сатана предлагает безопасное мессианство, лишенное угрозы страдания, основанное на тройном подчинении свободы, на тройном порабощении человека, на насилии над его свободой чудом, тайной и властью185.

Однако божественный отказ ничего не меняет в намерениях искусителя. Теперь его замысел будет предложен человеку – это второй акт, и он уже влияет на историю.

Жестокое время преследований вынуждает приветствовать христианскую империю. Парадоксальная канониза-186ция Константина, объявленного «святым», свидетельствует о положительном значении его деятельности, диалектически обоснованной принципом «икономии» (домостроительства). Церковь утверждена в языческом мире, она добивается большого интереса к себе, но что из этого выйдет – вопрос другой. В этой очной ставке одна сторона «испачкает руки», другая же сохранит их чистыми от всякого компромисса, обе необходимы и дополняют друг друга. К тому же слова жизни произнесет отнюдь не официальная административная церковь, она доверит эту задачу отцам Соборов и, прежде всего, великим носителям Духа – монахам. Все значение пришествия монашества – в этой свободе духа, которой обладает не укладывающаяся в нормативные рамки формация харизматиков, живущая в стороне от мира и благоустроенной церкви.

Приходится признать, что империя, объявленная христианской, стоит на трех вариантах, предложенных Сатаной, – разумеется не полностью и сознательно, но смешивая свет и тень, Бога и кесаря, нашептывания Сатаны и отвергающие их ответы Христа. Империя двусмысленна, поскольку она обходит стороной Крест; ни одно «христианское государство» как государство никогда не было распятым государством. Только о Церкви Иаков Серугский ставит вопрос: «Какая невеста когда-либо выбрала в женихи распятого?» Государи же и политики, не знающие охраняющей силы Креста, напротив, оказываются беззащитными перед тремя искушениями. Константин создал империю, величие, безопасность и процветание которой были опасней, нежели гонения Нерона.

Именно в этот момент монашество и выходит на историческую сцену. Оно есть самое категоричное «нет» всякому компромиссу, конформизму, всякому сговору с искусителем, замаскированным то императорской короной, то епископской митрой, оно есть громкое «да» Христу в пустыне. Невозможно переоценить спасительное для христианства значение простого факта возникновения монашества. «Господь наш завещал нам то, что Сам Он делал, когда был искушаем Сатаною», – говорит Евагрий187. С самого начала египетское монашество осознавало свою духовность как продолжение борьбы, начатой Господом в пустыне.

Если империя незаметно поддается на искушение трех предложений Сатаны, то монашество открыто стоит на трех бессмертных ответах Христа.Удивительно, что экзегеза никогда не использовала тех трех слов, которые стали краеугольным камнем самой сущности монашества.Три монашеских обета точно воспроизводят три ответа Иисуса.Христос-Монах исполнил их, приняв Чашу и взойдя на Крест, «чтобы разрушить дела дьявола» (1Ин 3:8). «Он стер осуждавшую нас рукопись с постановлениями, рукопись, которая была против нас, и Он устранил ее, пригвоздив ко кресту» (Кол 2:14).

Христос уничтожает рукопись, сатанинскую хартию тройного порабощения, и объявляет с высоты Креста божественную хартию троической свободы. В начале этого отрывка апостол Павел с силой предостерегает: «Смотрите, чтобы кто не увлек вас…» (Кол 2:8) – т. е. не похитил свободы, ослепительный залог которой – Крест. Всякий монах –staurophore188, существо «распятое». Он также иpneumatophore189, ибо Крест есть торжествующая власть Духа Святого,являющаяХриста Распятого. «Отдай свою кровь и прими Духа», – гласит древняя монашеская поговорка, которая таким образом открывает в каждом монахе воплощенную свободу, икону Святого Духа. Такими были первые харизматики – до того момента, когда приток в монашество большого числа людей создал организационную необходимость подчинить их жесткому монастырскому уставу. Те, кто умел сделать из этого устава благодать, отвечали подлинному величию монашества, которое независимо от любых человеческих установлений продолжает в своем существе оставатьсясобытием.

Три ответа Христа отозвались в безмолвии пустыни, туда-то и удалились монахи, чтобы вновь услышать и принять ихпод видом трех обетовв качестве правила монашеской жизни.

Св. Григорий Палама так описывает образ святых монахов: «Оставив материальные наслаждения (бедность), человеческую славу (послушание) и дурные удовольствия плоти (целомудрие), они избрали жизнь евангельскую»; таким образом усовершившиеся, они «достигли полноты меры возраста Христова»190. В письме к Павлу Асеню по поводу одежд и внешних отличий разных ступеней монашества св. Григорий советует «совершенствовать образ жизни, а не переменять одежды». У великих подвижников монашества мы видим преодоление всякого формального принципа, всякой формы, переход от символов к реальности.

«Приведу ее в пустыню и буду говорить к сердцу ее» (Ос 2:14). Это «восхождение одного к Единственному» есть первенство анахорезы, отшельничества над общежительной формой, аристократизм духа, освобождающий от всего, даже от общины и ее правил. Но если ради обретения свободы кто-то и покидает общество, то лишь для того, чтобы истинно обрести мир людей.

Такой уровень свободы выходит за рамки человеческих установлений, и таким образом раскрывается его универсальное значение – быть решением судьбы всякого человека. Внутреннее монашество Царственного священства обретает собственную духовность, по-своему принимая те же монашеские обеты.

Когда-то верность предполагала кровь мучеников или подвиг пустыни – зрелище, поражающее очевидным величием. Но в момент, когда константиновская эпоха очевидно завершается, битва христианского царя уступает место царству мучеников (Откр 20) и героизму верных в повседневной одежде – а это уже не столь зрелищно.

4. Обет бедности во внутреннем монашестве мирян

Ответ Господа: «Не хлебом единым будет жив человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф 4:4), показывает, что вместо древнего проклятия: «В поте лица будешь есть хлеб твой» утверждается новая иерархия ценностей, первенство духа над материей, благодати – над необходимостью. В доме Марфы и Марии Иисус переходит от трапезы вещественной, от физического голода, к пиру духовному, к жажде единого на потребу. В том варианте «заповедей блаженства», что приведен в Евангелии от Луки, подчеркивается, что положение дел изменилось радикально: «Блаженны нищие… алчущие…» Даже физическая нищета «в поте лица» – уже не проклятие, но знак избранности, данный уничиженным, последним и малым, которые противопоставлены могущественным и богатым. «Бедные

Израилевы», которых есть Царство, или, шире, «нищие Духом», получают в дар,безвозмездно,хлеб ангельский, Слово Отца, сошедшее в евхаристический хлеб.

Камень, ставший хлебом, из первого искушения (это всеупрощающее чудо) прежде всего уничтожил бы «нищего» – не бедняка, объект «ярмарок милосердия», но Нищего – Того, Кто раздает Своесущество,евхаристические Плоть и Кровь. Так всякий истинный нищий «в поте сердца своего» раздает самого себя. Подобная «нищета» проповедовалась как единственное экономическое решение отцами церкви, например св. Иоанном Златоустом. Евангелие требует от своих последователей того, чего не требует ни одна политическая доктрина. В мировом масштабе шансы на успех есть только у хозяйства, ориентированного на нужды, а не на выгоду, но для этого необходимо многим пожертвовать и от многого отказаться. Невозможно пользоваться материальными благами беспорядочно. Мера действительных потребностей зависит от призвания, но главное – это независимость духа от любого имущества.

Отсутствие потребности иметь становится потребностью не иметь. Простор бескорыстной свободы в отношениях между духом и вещами восстанавливает в нем способность любить их как Божий дар. Жить в том, что «не мерою дается», – значит жить между нищетой и изобилием. Даже монашеский идеал проповедует отнюдь не формальную нищету, но благоразумную умеренность в потребностях.

Мера бедности всегда очень индивидуальна, она требует творческого поиска и исключает всякий упрощенческий сектантский дух. Дело не в том, чего мы себя лишаем, а в том, как мы это употребляем: и простой стакан воды, превращенный в дар, может оправдать человека на Страшном суде. Поэтому св. Иаков так четко определяет смысл милостыни: «Посещайте вдов и сирот вскорбиих» (Иак 1:27). Если же раздавать нечего, то остается пример «неправедного домоправителя» из евангельской притчи, который расточает имение Господина своего (неисчерпаемую любовь), дабы умножить «друзей во Христе».

Тот, кто ничем не обладает, становится подобен прп. Симеону Новому Богослову, «бедному брату всех». Симеон, Анна, Иосиф, Мария суть «бедные Израиля» в ожидании утешения, но они уже «богаты в Боге», ибо «Дух Святой был на них» (Лк 2:25). Так и Дева «слагала слова в сердце своем», сделала их своей жизнью, а Дух Святой соделал из нее «Дар Утешения» и «Врата Царства».

5. Обет целомудрия

«Не искушай Господа Бога твоего» (Мф 4:7, Лк 4:12). Искушать – значит испытывать. Искушать Бога – испытывать предел Его великодушия. Не создал ли Он человека «по образу Своему»microtheos’ом: «Вы боги и сыны Всевышнего все вы»? Сознавая свое величие, этот «малый бог» может заявить свои «права» на атрибуты этого высокого достоинства. Искушать Бога в этом случае – значит пользоваться Богом, властью «наравне с Богом», чтобы удовлетворить свои желания.

Во втором искушении (Мф 4:6) – броситься вниз с крыла Храма – речь идет не о подвиге Икара. То был только своеобразный символ превосходства над стихиями космоса. Искушение алчет власти бесконечно более обширной, о которой говорит отрывок из Луки: «Вот, Я дал вам власть наступать на змей и скорпионов и – над всею силою врага; и ничто не повредит вам» (Лк 10:19–20). Эта власть включает господство над пространством: броситься с крыши Храма, преодолеть земное притяжение, господствовать над астрономическим небом и над духами. «Но тому не радуйтесь, что духи вам покоряются (то самое покорение ангелов, о котором говорит Сатана), радуйтесь, что имена ваши вписаны на небесах» (Лк 10:20). Имя означает личность. Этот текст говорит о радости видеть себя принятым на духовном небе божественного Присутствия. Мы читаем здесь возвещение свободы детей Божиих и их небесной власти, противостоящей всякому искушению властью земной магии.

В руках «вождей» эта магическая власть порождает коллективный эрос толпы; она гипнотизирует, очаровывает и господствует. Для каждого – это власть над пространством, а значит – и надо всем, что оно заключает в себе, над материальным планом бытия. Магия лишает девственности тайну природы, оскверняет святость космоса как творения Божия.

Необходимо вспомнить об очень близком родстве женского и космического. Это весь ряд языческих мистерий, предвосхищающих почитание Девы: «Земля блаженная, Земля обетованная, щедрая Жатва». Эти литургические имена суть космические символы Новой Евы:Девы и Матери.Эта таинственная связь объясняет заповедь не искушать Бога, не порочить и не осквернять целомудрия. Оно превосходит простую физиологию и выражает чистоту, единство, целостность человеческого духа. Оно составляет харизму таинства брака; в более широком смысле оно питает чувство ненарушимой святости каждой частички творения Божия, неприкосновенного в своем ожидании спасения, исходящего от целомудренного человека191. Власть целомудрия противоположна власти магической, она есть возврат к подлинной «сверхъестественно-естественной» власти человека в Раю192. «Не искушай Господа» – значит, таким образом, не делай свою сообразность Богу причастной страстям, нецеломудрию.

Ориген говорит о «целомудрии души»193, которое получит у отцов-пустынников название «очищения сердца». Этой духовной зрелости равно достигают и те из монахов, кто ранее был женат. В этом уже есть трансцендентность одному лишь физиологическому состоянию.

Целомудренная любовь входит в сердце, остающееся девственным несмотря ни на какие плотские стремления. Согласно Библии, она есть всецелое взаимное «познание» двух существ, беседа духа с духом, где тело чудесным образом оказывается проводником духовного. Вот почему: «Соблюдайте свой сосуд в святости и чести» (1Фес 4:4). Как чистое вещество, пригодное для литургического употребления, человек целомудренный есть целиком – душой и телом – веществотаинствабрака, и Церковь освящает его любовь. Благодать таинства превращает трансцендентность бытия-для-себя в прозрачное присутствие одного для другого, одного в другом, дабы они могли предаться друг другу и, уже как одно существо, – Богу.

Целомудрие –σωφροσυνη– собирает все элементы человеческого существа в единое целое, девственное и внутренне присущее духу, и потому апостол Павел говорит о спасении всякой матери «через целомудрие» (1Тим 2:15). Павлова диалектика обрезания по плоти углубляет это понятие до «обрезанного сердца» (Рим 2:26–29). Та же диалектика углубляет и понятие целомудрия: «Кто не духовен даже до плоти, становится плотян до самого сердца», – и еще: ’’Девственность плоти присуща немногим, девственность же сердца должна быть явлением всеобщим»194.

Любовь проникает до самых корней инстинкта и «изменяет саму субстанцию вещей», – говорит св. Иоанн Златоуст195. Она возвышает наши эмпирические цели до целей, созданных духом, делает из них чистый источник невещественной радости.

Созерцание икон очищает и воспитывает воображение, учит «хранению очей» ради целомудренного созерцания красоты. Красота тела есть выражение души, а в красоте души нас восхищает образ Божий. Исламская мудрость хорошо это передает: «Рай верного гностика – это само его тело; и ад человека без веры и гнозиса – это также его тело»196.

Св. Нонн, епископ Одесский, взирая на красоту некой танцовщицы (Пелагеи, будущей святой), «обратил похвалы ей в повод поклониться и прославить высшую красоту, которой та была лишь произведением, и, ощутив себя восхищенным огнем божественной любви, растаял в слезах радости… этот человек, – говорит прп. Иоанн Лествичник, – воскрес, нетленен прежде всеобщего воскресения»197. Эротическое воображение разлагает дух неутолимой жаждой адских бездн. Признаком же целомудрия св. Климент Римский называет такое состояние, когда христианин, глядя на женщину, не имеет ничего плотского в уме. «Единственная женщина, ты для меня воплощение всех женщин», – говорит поэт о «неповторимой», воспевая целомудрие супружеской любви.

История Товита замечательно описывает победу над похотью. Имя ангела – Рафаил – означает «исцеление Божие», оно есть целомудрие, присутствующее во всякойamor magnus,ибо оно зажжено от «пожирающего огня Превечного»198.

Хорошо определил внутреннее целомудрие Бердяев: «Любовь должна победить старую плоть и раскрыть новую плоть, в которой соединение двух не будет утерей девственности, а будет осуществлением девственности, т. е. целости. В этой огненной точке только и может начаться преображение мира»199.

«Броситься вниз с крыла Храма»200– значит пренебречь им, сделать его ненужным. Этойпохоти,побуждающей – вплоть до подчинения даже ангелов – захватить власть, которую Храм символизирует и которой обладает реально, и противопоставляетсяцеломудрие.«Броситься с крыла Храма» означает движение сверху вниз, с небес во ад, и это как раз путь Люцифера – падение, вызванное вожделением. Целомудрие же есть восхождение, и это – путь Спасителя из ада в Царство Отца. Оно есть также внутреннее восхождение к обжигающей близости Бога. Изнутри своего духа человек устремляется в Присутствие Божие, и целомудрие – лишь одно из имен мистического брака Агнца.

6. Обет послушания

«Возлюби Господа Бога твоего и Ему одному служи» (Втор 6:13, Лк 4:8). Литургическое определение человека как участника в Трисвятом иSanctus'е201не оставляет места никакой пассивности. Истинное послушание Богу включает в себя высшую, всегда творческую свободу. Христос показывает это тем, как Он исполняет весь Закон: Он восполняет и возвышает Закон до его собственной сокровенной истины – быть благодатью. Негативная, ограничительная форма Декалога: «Не делай…» исполняется, уступая место заповедям блаженства, безграничному утверждающему творчеству святости.

Послушание в Евангелии есть восприимчивость к Истине, а она, прежде всего, освобождает. Поэтому Бог не отдает приказаний, но раздает приглашения, призывает: «Слушай, Израиль…» (Втор 5:1, Мк 12:29), «Если кто хочет…» (Мк 9:35), «Если хочешь быть совершенным…» (Мф 19:21).

Это предложение снова обрести свободу: «Если кто приходит ко Мне и не ненавидит… своего, свою, своих…» (Лк 14:26): притяжательное местоимение здесь показывает состояние плена, «ненавидеть» – значит освободиться и обрести настоящую бескорыстную любовь к ближнему, которая «не ищет своего».

Блестящий урок дает нам школа «духовных отцов». Они неизменно предупреждают, что ищущий какой-либо помощи подвергается большой опасности. Чем сильнее авторитет такого отца, тем сильнее его самоустранение. Один ученик хорошо сформулировал подлинную и единственную цель своего обращения к наставнику: «Отец мой, открой мне, что Дух Святой подсказывает тебе касательно исцеления моей души»202. Авва Пимен, в свою очередь, так определяет искусство старца: «Никогда не командуй, будь всем примером и никогда – законодателем»203. «Юноша пришел к старцу-аскету, чтобы быть наставленным на путь совершенства, однако старец не говорил ни слова. Тогда юноша спросил о причинах его молчания. «Кто я такой, чтобы руководить тобою? – отвечал тот. – Я ничего не скажу тебе. Смотри, что делаю я, и делай,если хочешь,то же.» С тех пор юноша стал во всем уподобляться старому аскету и постиг смысл безмолвия и свободного послушания»204.

Духовный отец – это не «хозяин совести»205, он прежде всего – харизматик, он рождает не «свое» духовное чадо, но чадо Божие. Оба они,вместе,отправляются в школу Истины, причем ученик получает харизму духовного внимания, а духовный отец – харизму быть голосом Св. Духа. Св. Василий советует «найти друга Божия», о котором было бы достоверно известно, что Бог говорит через него. «И отцом своим не называйте никого на земле» (Мф 23:9) – это означает, что всякое отцовство участвует в единственном божественном Отцовстве, всякое послушание есть послушание воле Отца, участие в деяниях послушного Христа.

Иоанн Лукопольский советует: «Различай свои мысли благоговейно, перед Богом, если же не можешь этого сделать, обратись к тому,кто способенразличить их»206. Цель в том, чтобы разрушить стену, воздвигнутую помыслами между душой и Богом207. Тем, кто научен искусству смирения, прп. Феогност говорит: «Кто достиг кротости, духовного послушания и подчинил тело духу, не нуждается в подчинении человеку. Он покоряется Слову Божию и Его закону как истинный послушник»208. Более того: «Хотящий жить в пустыне не должен иметь нужды в научении, но сам должен быть учителем, иначе ему придется плохо…»209Хотя этот совет и относится к сильным, он выражает общую для всех суть: никакого послушания человеческому, никакого идолопоклонства в отношении к духовному отцу, даже если он святой. Всякий совет старца ведет к состоянию вольноотпущенника, распростертого ниц перед лицом Божиим.

Послушание распинает всякую личную волю, чтобы воскресить предельную свободу: дух, внемлющий Духу.

7.Единство христиан и монашеская свобода

Исторические деформации, там где они имели место, исказили замечательный тип монаха – человека совершенно свободного в служении своему Царю210, – сделав из него существо расколотое и подчиненное жестким законам.

Если начиная со средневековья мы наблюдаем разрыв между мистической духовностью и богословием, то «сегодня мир нуждается в святых, которые были бы гениальны», дабы воссоздать единство молитвы и вероучения. Для отцов Церкви «богослов тот, кто умеет молиться». «Для тех, кто неспособен воспринять солнечные лучи Христа, существуют святые, чтобы наделить их светом; этот свет много слабее, но, хотя и его они едва способны принять, этого вполне достает им для полноты»211.

Тот, кто строит жизнь на трех монашеских обетах, делает это в соответствии с тремя речениями Христа. Тремя обетами христианин не связывает, но освобождает себя. После этого он может повернуться к миру и рассказать, что он увидел в Боге. Если он сумел возрасти до состояния «нового человека», до полноты меры возраста Христова, – мир выслушает его.

Тот, ктознает,– ибо его вера видит невидимое; кто способен, если Бог того желает, воскрешать мертвых – ибо сам уже переживает «малое воскресение»; кто может прозревать Смысл – ибо в состоянии дать истинное имя всякой вещи, будучи сам лишь Именем Иисуса, «соединившимся» с его дыханием, – тот может начать отсчет последних времен и возвестить о Парусии.

Разделение христианства оказывается не формальным препятствием, но отсутствием подлинной свободы, коренящейся в целостной Истине. Более чем кто-либо монахи способны прийти к единству естественным образом, т. е. –литургически.Их «православие» ничего не ужесточает до запретов, но открывает все пути. Своими поклонениями и славословиями они никого не исключают, но лишь приглашают всех и каждого достичь «полноты меры возраста Христова». Такая зрелость стоит выше любых противоестественных ситуаций – в Теле Христовом, на уровне Единого и Единой.

По прекрасному выражению Симеона Нового Богослова, Святой Дух никого не боится и никем не пренебрегает. Икона Святого Духа, монашество, есть живая вселенская «эпиклеза». Единство может быть обретено только в измерении универсального монашества, если оно сумеет стать таким же свободным, как дыхание великого Утешителя.