Подвижники Духа всегда стоят на уровне реально возможного максимального усилия, дабы открыть душу и сделать ее восприимчивой и деятельной. Для них речь никогда не идет о доктринальных абстракциях, поисках каких-то заслуг или фармацевтических дозировок благодати и свободы. Оставляя это занятие богословам, они изъясняются в терминах опыта: «Богсовершает всев нас… нам же принадлежит доброе расположение воли»227. Если они говорят о «труде и поте», это означает человеческое действие внутри действия божественного. Можно было бы выразить это так: Бог «трудится», а человек «потеет».

Аскетика не имеет ничего общего с морализмом. Греху противопоставляется не добродетель, но вера святых. Морализм развивает природные силы, присущий ему волюнтаризм подчиняет человека нравственным императивам. Однако известно, до какой степени хрупка и малоэффективна всякая автономная и имманентная этическая система, не содержащая никакой животворящей силы. Можно уважать закон, но его невозможно любить как личность, как Иисуса Христа, например. Христос – не принцип блага, но воплощенное Благо. Вот почему в трагических экзистенциальных конфликтах, на пределе глубочайшего страдания или одиночества, нравственные и социологические «принципы» оказываются бессильны. У них нет власти сказать расслабленному: «Встань и ходи!» Они не могут ничего простить или отпустить грехи, сделать преступление небывшим или воскресить мертвого. Возведенный в систему суровый облик безличного и всеобщего скрывает фарисейство «гордыни смиренных», и эта ее разновидность опаснее всего, ибо «гордыня, принятая однажды за смирение, становится болезнью неизлечимой»228.

Совсем иное звучание имеет «добродетель» аскетов, она есть человеческий динамизм, приведенный в движение присутствием Божиим. Здесь речь идет не о каком-то деле, «достойном награды»: «Бог – наш Творец и Спаситель, Он не тот, кто измеряет и взвешивает цену дел»229.

Никакое юридическое понятие награды тут не применимо. «Сын мой! дай сердце твое мне, и остальное Я дам тебе с избытком»230. Эти слова Ветхого завета уже предвосхищают Евангелие: «Наипаче ищите Царствия Божия, и это все приложится вам» (Лк 12:31).

Ища единого на потребу, человек становится созвучен ему и приносит свое сердце в дар. То, что от Бога, Царство, есть безвозмездный дар: «Если бы Бог смотрел на заслуги, никто не вошел бы в Царствие Божие».

Сердце духовного человека, ищущее спасения, никогда не бывает осквернено своекорыстными расчетами духа, слишком заинтересованного собственной участью. Смирение не позволяет чувствовать себя «спасенным» – напротив, оно заставляет неотступно думать о спасении других. Душа обеспокоена прежде всего судьбой Бога в мире, тем ответом, которого Бог ждет от человека. В видении мистиков Бог предстает как существо покинутое и страждущее в Своей раненой любви. Если что и необходимо спасти в этом мире, то прежде всего не человека, но любовь Божию, ибо Он возлюбил нас первым и Его сила несет и поддерживает ожидаемый Им ответ. Во взаимодействии благодати и греха, которое формулируют богословы, духовный человек видит взаимодействие двух доверий, встречу нисходящей любви Бога и восходящей любви человека.

Если «человек осужден и спасен одновременно»231и если «вся Церковь есть Церковь погибающих»232, то речь может идти только о полном проявлении нашей веры. Это свободный выбор – не «дел», но непреодолимого желания быть чадом Божиим. От меня зависит открыть двери моей души, чтобы Он вошел. Я могу лишь броситься к Его ногам и закрыть лицо, подобно ученикам на горе Фавор, ослепленным блистанием Его пришествия. Насилие, о котором говорит Евангелие (Мк 7:21), исходит из сердца человека, и поэтому: «Бог будет судитьсокровенноелюдей» (Рим 2:16), Он будет судить его, потому что человек – хозяин своего сердца.