Указанная связь вполне бесспорна, ибо апостольское решение вызвано тем, что у Фессалоникийцев все осложнилось уверенностью в немедленном наступлении «дня Господня». Возобладание этой напряженности возводится к причинам внешним в виде посторонних влиянии пророческой экзальтации и устно-литературного прельщения (см. выше стр. 475 слл.), при чем почвой служили ветхозаветно-иудейские и христианские эсхатологические верования, а средой, влиявшей на парусийные ожидания первых христиан, были все те настроения и томления, разнообразные слухи и страстные ожидания, какие присущи были иудейству и язычеству (отчасти самостоятельно, отчасти под влиянием иудейства) в век рождения Спасителя человечества (о.Вл. Н. Страхов, Вера в близость «парусии», стр. 18 слл., 37, 40–41). Но все эти веяния были весьма различны в иудействе и язычестве, которые оставались слишком неодинаковы по религиозно-моральным созерцаниям и навыкам, а второе не знало иудейской эсхатологии и не могло сразу проникаться настолько, чтобы именно в духе ее понимать учение Христа и Апостолов. При этих предположениях ожидалось бы пестрое разнообразие эсхатологических порывов и нельзя было бы объяснит принципиальное единство их в первохристианстве, где для сего необходимо допустить благоприятное посредство в готовом парусийном влечении. Его и нужно осветить прежде всего. На этот счет высказывают догадки о чисто внешней обусловленности, ссылаясь, что «время первого вступления св. ап. Павла на материк Европы совпало с знаменательным моментом всеобщего ожидания язычниками скорого конца мира или. по крайней мере, какой-то ужасной мировой катастрофы»; тогда «понятно, что учение Апостола языков о втором пришествии Господа И. Христа и конце мира,при известном понимании, как нельзя более соответствовало общему настроению македонских и, в частности, Фессалоникийских язычников», «ожиданию ими скорого конца мира» (проф. прот.Ф.И. Титов. Первое послание св. апостола Павла к Фессалоникийцам, Киев 1893, стр. 255, 256). Но такая повышенность и повсюдность эсхатологических томлений в язычестве к половине первого христианского века до чрезвычайности преувеличены18и вовсе не раскрывают дела, поскольку этим указывалось бы не происхождение данного воззрения во всей его христианской типичности, а лишь то, почему такая концепция нашла столь широкое распространение. В этих интересах апеллируют к «известному пониманию», оставляя не разрешенным главного, откуда оно возникло и как утвердилось, раз сам благовестник не провозглашал и не внушал его категорически. Конечно, он не забывал упоминать о пришествии Господнем и о готовности к нему, однако впереди всего неизменно стоял у него догмат об искупляюще-обновляющем возрождении человечества, которое являлось обществом избавленных и святых людей. На этом основании не должно ли было скорее прийти к мысли, что теперь прямо устраняется гроза тяжелого переворота во вселенной, и спасение достигнуто окончательно, или устроится спокойным увенчанием в постепенном органическом разрешении благодатного процесса? Не даром тогда ходило мнение, что пришествие Господа уже совершилось (2Тим. II, 18) и все протекает помимо его. Это свидетельствует, что первохристианская эсхатологическая напряженность была по существу независима от внешних факторов, поелику была ранее их и служила средою восприятия, как мы в этом убеждались ранее и по литературному

анализу текста (см. выше стр. 486–487).

Не менее несомненно, что источник этой эсхатологии был не в языческом прошлом, поскольку его наследие почитается простым материалом усвоения для наличного христианского сознания, которое само воздействовало на разные влияния, открывая им лишь известное место больше в формальном отношении и всегда окрашивая своим светом. Все внешнее и побочное могло лишь утверждать и укреплять парусийную близость, каковая заранее допускалась, ибо всеми ощущалась и переживалась в недрах христианского бытия, как его органическое отражение. Значит, родник для сего был в самом христианском настроении,в котором тут выделялся вполне естественный отголосок. Следовательно, здесь мы имеем особое внутреннее состояние, возникшее и развившееся на христианской почве психологическим путем. С этой стороны довольно понятен и весь ход образования19Первоначально это было ожиданием Господа – подобно тому, как мы ждем возврата своих близких и лично необходимых нам людей. Такое состояние должны были в высочайшей степени испытывать первые ученики Христовы, пока они не проникали во все тайны грядущего и не постигали путей провидения. Их по необходимости охватывало гнетущее чувство сиротства, которое в свою очередь жаждало освобождения в достижении прежнего довольства. Естественно, если оно не сразу примирялось с мыслью, что Господь взят навсегда, и скорее соглашалось считать это простою разлукой пред окончательным и неразрывным соединением. И вот при этом невольно вспоминалось торжественное слово Спасителя (Ин.ΧVΙ, 16):вмале, и к тому не видите Мене, и паки вмале, и узрите Мя, когда сердце каждого наполнялось уверенною надеждой на скорое лицезрение. Правда, ближайший опыт не совсем согласовался с этим и с новою энергией возбуждал прежний вопрос:что есть сие? не вемы, что глаголет(Ин. XVI, 17, 18), а неизвестность оставалась безгласною и непроницаемой. Но наряду с этим внутреннее сознание своего возрождения подсказывало, что душа пригодна для брака и с радостью стремится во сретение своему Небесному Жениху, Которого только и не достает для завершения благодатного союза. Чувство лишения неразрывно связывалось с ощущением готовности и разрешилось влечением к непосредственному ближайшему общению. Все покоилось на внутреннем преобразовании, которое было всецелым и требовало своего увенчания в полнейшей нерасторжимости с Господом, не обращая внимания на окружающее и отметая его, как нечто внешнее и неподходящее. Не иначе должны были чувствовать и все первенствующие христиане. Царство Божие не было для них внешним институтом, а являлось внутреннею созидающею силой, претворяющею все их духовное существо и восторгающее от земли на небо. Достаточно взять три тысячи обращенных в день Пятидесятницы и сразу возрожденных единым Духом Божиим, чтобы угадать охватившее настроение. Это было изъятием из обычного порядка. Все тут откровение и вдохновение, сплошное и неизъяснимое чудо. Сила божественная, совокупившая некогда людей в народы, соединяет их теперь в церковь, буквально даруя и новое сердце, и новый язык. Разделенные прежде, люди неразрывно связываются ныне верою и любовью во всемирное вечное братство. Они видят Бога пред собою, потому что Он с ними и в них, и дальше предполагается лишь непосредственная реализация. При этом озарении все вне их изменялось и исчезало в своем прежнем значении. Так, прошлое оказывалось просто предуготовлением к настоящему, а в самом последнем не ощущалось ни длительности, ни постепенности, ибо всюду Господь, близкий к каждому и находящийся при дверех (Мф.ΧΧΙV, 33. Мрк. XIII, 29). Покрывало отнято с лица Моисея, и верующие живут во свете исполнения пророчеств, где требуется не прибавление, но лишь непрерывность пребывания со Христом. Земля им уже не нужна, раз они в царстве Божием, в коем прошедшее и будущее покрываются и поглощаются сладостью нескончаемо блаженного настоящего. В этом настроении христианские первенцы были индифферентны для всего окружающего и равнодушны к ходу событий. Когда другие охвачены своими делами, они чужды этим земным заботам, .нося в тайниках своих все богатства, обеспечения и радости. Убежденные в своем избавлении и примирении с Богом, христиане все имеют в себе. Для них грядущее заключается уже в наличном, будучи независимо от всего земного и стремясь только к скорейшему обнаружению, когда внутреннее сонаследничество будет фактическим воцарением с Господом. Естественно, что они интересуются одним вопросом: «доколе, Господи?» и уверены в близости своего Спасителя, раз несомненно сопребывание Его с ними, а чрез них и во всем мире. В таком случае и в последнем все пред лицем Его. Только на одной стороне царство святых, на другой деющаяся тайна беззакония. Поэтому и от всех равно недалек суд Божий, то оправдывающий, то обвиняющий, но этим свидетельствовалась непосредственность окончательного кризиса в борьбе между добром и злом, Христом и велиаром. Тут все и вне, и внутри говорило о христианском завершений и направляло исключительно к нему. Понятно отсюда, что когда для нас Евангелие служитначаломнового миропорядка, для первохристиан оно былоконцомпрошедшего и дарованием самого будущего, которое было у них уже фактическим обладанием а блаженстве настоящего. Пред ними и в них была полнота времен, осуществление намерений Божиих, а излияние Духа Божия восхищало их до созерцания неба отверстого и Ангелов Божиих, нисходящих чрез Сына Человеческого на них. Естественно, что и явление Христа было для них не столько «пришествием» Его, сколько «присутствием»παρουσία20в новой форме дарственно-славного обнаружения среди сонаследников Своих.

Мы видим теперь, что интенсивность эсхатологических ожиданий была прямым отголоском внутренней жизни обращенных и служит характеристикой господствовавшей в них силы веры. Это не догматическая формула, а отражение исторических настроений той эпохи, когда все развитие царства Божия было еще слишком примрачным для людей, почему сам Спаситель должен был говорить лишь приспособительно о том, чего «око не видело», дабы приблизить к мысли ограниченной тайну того неведомого часа. Здесь существенное содержание этих прикровенпых вещаний всегда было и будет незыблемою опорой надежды христианской во веки, хотя нет ни чудес на небе, ни знамений на небе (ср. Деян. II, 19) и мир пребывает непоколебимо. Незыблемым и непреложным остается одно, чтодревняя мимоидоша, се быша вся нова(2Кор. V, 17). И вот эта «новость» воспринималась первохристианами в качестве непосредственного обладания и необходимо сопровождалась ожиданием близкого завершения в скором пришествии Христовом, в каковом смысле естественно понимались теперь и учения о сем Господа и наставления Апостолов. Это служило отзвуком первохристианских чувств и свидетельствовало о них, но не являлось «догматом искупления»(о. Вл. Н. Страхов)Вера в близость «парусии», стр. 41) и ничуть не было догматическим утверждением теоретического характера, изобличенным историей уже тогда, когда древние скептики недоуменно возражали:отнеле же отцы успоша, вся тако пребывают от начала создания(2Петр. III, 4), ибо «мы состарились, но ничего такого с нами не случилось» (1 Клим. 23:3). На самом деле вовсе неверно, будто св. Павел был убежден в немедленном явлении Христовом, надеялся непременно дожить до него (DozentР. Olaf Мое,Paulus und die evangelische Geschichte, S. 213; Lic.Kurt Deissner,Auferstehungshoffnung undPneumagedanke bei Paulus, Leipzig 1912, S. 14), ожидая еще в своем поколении(Е. С. Dewikc,Primitive Christian Eschatology, p. 263, 265; Prof.Arthur C. Headlam, St. Paul and Christianity,London 1913, p. 27, 30). и даже думал года в два покорить кресту всю вселенную, со включением язычников(Fritz Tillmann,Die Wiederkunft Christi, S. 128–129), а потом вынужден был изменить всю свою эсхатологию (cp.Percy Gardner, The Religious Experience of St. Paul,London 1911, p. 187–138)21, когда он утверждал лишь одно, что всегда и во всякое время нужно ожидать Господа. Конечно, полное отрицание парусийной близости в первохристианстве достигается насильственным путем экзегетических перетолкований (уFr.В.-М. Hayhebaert, L’époque du second avènement du Christ в «Revue Biblique» III [1894], 1, p. 71–93), однако и обратные суждения слишком преувеличены. Речь идет не о теоретической доктрине, а о жизненном настроении, которое было отражением великого и всепроникающего действия благодати спасения в первохристианах, их высокого внутреннего подъема в сознании всегдашней готовности быть с Господом и с горячим желанием сего. Это есть наилучшее свидетельство их обновления, поскольку внутренняя чистота соизмерялась и регулировалась критерием достоинства для соединения со Христом, покоилась на всецелом ощущении спасительного возрождения и сопровождалась непоколебимым упованием обещаниям Божиим о немерцающем царстве славы и добра. С этой стороны парусийная сосредоточенность у Апостола Павла и первохристиан вовсе не была «невинным заблуждением» (проф. прот. е.И.Титов, стр. 251; см. иF. Fiat,La théologie de Saint Paul I, Paris J 908, p. 108–109) или «очевидною иллюзией»(P. M. Magnien, La résurrection des morts d’après la première épître auxThessaloniciens в «Revue Biblique» N. S. IV [1907], 3, p. 366), которые надо было обуздывать, как опасный энтузиазм (см. выше 785). Так бывает лишь тогда, когда эта напряженность выходит из нетерпения, из недовольства коснением (2Петр. III, 9), потому что говорит о недостатке желаемого в себе и о стремлении не создавать его вдохновенным усердием, а лишь получить отвне. Сама же по себе она проистекает от полноты веры христианской, незыблемой, самопреданной и ангельски светлой, которая заботится единственно о том, чтобы всегда быть достойною Господа, ждет Его каждую минуту во всех оружиях Божиих, препоясавшись истиною и облекшись в броню правды (Еф. VI. 14), непрестанно зрит Его пред собою в спокойствии совести, ибо свое будущее всецело носит в настоящем. В этом и причина, почему тайна грядущего славного царства не представлена нам с ясностью, поелику «единое на потребу» одинаково довлеет и в сей век и в будущий. Об этом только и должно помышлять, твердо памятуя, что «Господь близ» (Филипп. IV, 5). Дело уже опыта показать, какое соотношение существует между этим внутренним всеприсутствием Христа и Его фактическим воцарением. С этой стороны необходима известная постепенность и в самом откровении божественном, поскольку, желая быть достоянием истории, оно приспособляется в своем обнаружении к уровню восприятия и в своей глубине всегда бывает полно примрачности, будучи окутано покровом пророческой образности. Горизонт расширяется уже ходом событий, и люди просветляются самою жизнью. В них понятно поэтому и несовершенство познания, которое не есть еще заблуждение.

Здесь всегда остается незыблемою основная истина по этому предмету, чтоне коснит Господ обетования(2Петр. III, 5), хотя бы в чувстве человеческом и отражалась различно. У первохристиан сказывалось ожидание близости, но это обращение отрицательного «незамедления» в положительную «скорость» было следствием их возвышенного внутреннего настроения. Последнее обнимало всех христианских первенцев и сопровождалось у них сходными результатами, откуда естественно, что парусийная напряженность является доминирующею в первенствующей церкви и справедливо почитается типически-характерною для нее. Она возникала совместно с самым благодатным возрождением и была натуральным запечатлением отрешенности от мира и вознесения на небо в нерасторжимом союзе со Христом. Таким путем подобные чаяния возросли на чисто христианской почве и у Фессалоникийцев, которые, обратившись от идолов для служения Богу живому и истинному, непосредственно ожидали Сына Его с небес для избавления от гнева грядущего (1 Фесс.I,9–10), как у иудео-христиан крещение прямо связывалось с воскресением мертвых и вечных судом (Евр. VI, 2). Будучи строго христианским и нормальным, это чувство говорило о решительности внутреннего обновления, удостоверяло его выспренность и чистоту и повелительно побуждало «со страхом и трепетом содевать свое спасение» (Филипп II, 12) во всем своем житейском устроении. И чем интенсивнее это влечение, тем сильнее его преобразующая и дисциплинирующая влиятельность, как ослабление констатирует косность и теплохладность (ср.H.Dieckmann,Die Parusie Christi, S. 76). Когда бы фактически ни случилось второе явление Христово, это все равно и знать нам не дано, но разГосподь близнас, то и мы всегда должны быть в чистоте совести, непорочности помыслов, правде и радости своего облагодатствования.

Во всех указанных отношениях эсхатологические порывы были у Фессалоникийцев христиански естественны и морально возвышенны, не предполагают постороннего производящего участия в происхождении и не требуют «обуздывающего» вторжения по своему применению. Это было живым отражением божественного идеала и напряженным влечением к нему. Но затем начинается метаморфоза, вызвавшая потрясение ума и общее смятение с преобладанием растерянного недоумения и устрашающей тревоги. Как могло случиться это и не было ли здесь особых внешних воздействий? Обратимся к самому апостольскому тексту. В нем констатируется, что Фессалоникийцы поколебались от уверенности,яко уже настоит день Христов(2 Фесс. II, 2), являясь моментом настоящего (ср. выше стр. 611). В этом заключалось глубокое отличие от прежнего настроения. Там было порывистое стремление к горнему с напряженным усилием слиться с ним возможно скорее и полнее. Обе стороны были фактически раздельны, и божественная непрестанно поддерживала человеческую, сообщая ей свою непоколебимость и усладу. Теперь они сливаются, поскольку ожидаемое почитается настоящим. Но реально второе вовсе не было достигнуто, и значит напряженность человеческая ослабела в своем полете и примирилась с наличным, как совершенно достаточным. Тогда она неизбежно лишилась ободрительной вдохновенности, почерпаемой в самой божественной цели, и осталась со своими ограниченными средствами краткого христианского опыта пред последним историческим кризисом, в котором естественно открывалась уже грозная перспектива осуждающего и подавляющего величия. Тут понятна и объявшая смущенность собственной беспомощности, между тем ранее последняя поглощалась силою Божией и почерпала в ней восторженную радостность. Видимо, совершилось падение в первоначальном духовном парении, а это необходимо сопровождалось аффектом робости и страха при ослаблении духовного полета до уровня эмпирической ординарности, где человек хорошо и инстинктивно понимал свою скудость и потому в малодушии терялся от собственной недостаточности. Он стал страшиться потому, что потерял радостную уверенность при своем понижении, когда ожидаемое счел исчерпанным в своем настоящем.

Чувство смятенности не было внешним или побочным придатком, а содержалось в самом факте падения и вытекало из него. Поэтому и вся загадка в этом самом событии, которое мы должны выяснить по его происхождению и обусловливающим факторам. Фессалоникийцы были убеждены в немедленном наступлении пришествия Христова. Благовестник решительно устраняет это мнение, всецело ссылаясь на то, что пока нет обязательных предварений. О последних же выразительно замечается, что, еще находясь у них, Апостол говорил им это (II, 5). И разумеемые речи не были мимолетны, а напротив являлись обычными (дляἔλεγονсм. Prof.George Milligan,р. XXXVIIÏ «he had been in the habit of speaking»). В равной мере они были и не так при мрачны или кратки, представляли собою «точные и подробные наставления относительно грядущего дня Господня» (о.Вл. Н. Страхов. стр. 10), если свои необширные дополнения св. Павел заключает незыблемо уверенностью:и нынеκαὶνῦνудержавающее весте(II, 6), подчеркивая, что хронологически теперь (Prof.G. Milligan, p. 100–101;J.Εν.Frame,ρ. 262) читатели хорошо осведомлены простым апостольским напоминанием в настоящий момент22Ясно, что Фессалоникийцы достаточно знали об эсхатологических прецедентах, но-вопреки своему просветителю находили их осуществившимися. Самая мысль о близости «парусии» могла возникнуть у них только тогда, когда некоторые подметили фактическое сбытие апостольских предуказаний, при чем значительное ее распространение и волнующее давление предполагают осязательную для всех наглядность утверждаемого сближения. Единственно потому и мнение это сразу приобрело вес самоподлинного учения Павлова. В таком случае обязательно допустить, что имелись в виду факты наличной окружающей действительности, наиболее отвечавшие величию «дня Господня». По сему предмету у нас нет точных данных, но мы не лишены некоторых опор для вероятных решений. Здесь для нас весьма важно, что по удалении Апостола из Фессалоники в ней снова возгорелось гонение на христиан, чего не случилось бы без всяких реальных поводов. При этом крайне знаменательно, что сейчас главными виновниками были, кажется, язычники (2 Фесс. I, 4 сл.). Хотя и это совершилось не без подстрекательства и соучастия иудеев, однако доминирующая роль принадлежала эллинам, которые усмотрели достаточный мотив для возобновления преследований. Естественно, что для них основание могло быть по преимуществу политическим, как об этом свидетельствует и прямое соотношение с прежним нападением. А во время визита Павла последнее оправдывалось политическим обвинением, будто «всесветные возмутители... поступают против повелений Кесаря, почитая другого царем [и именно] Иисуса» (Деян. XVII, 6, 7). Значит, и йотом было нечто подобное, только уже не совсем фиктивное, ибо захватило всю общину и побудило эллинизм грозно подняться на своих соплеменников. Отсюда необходимо вытекает, что некоторые из Фессалоникийских христиан при большом сочувствии всего братства усмотрели политические предвестия откровения суда Господня и утверждения царства Божия. И в этом направлении было достаточно горючего материала для жаждущей парусийной напряженности. В ней молодое вино веры Христовой беспощадно крушило иудейско-эллинские ветхие мехи древнего социально-религиозного уклада и неотложно требовало иных форм для своего богатого и мощного содержания. Но душа пока не приучилась думать, что искомое нужно создавать своими усилиями личного преображения, и скорее ожидала, что оно будет свыше, как и возродившая ее благодать. Апостол не устранял этого прямо своими таинственными речами о временах и летах (1 Фесс. V, 1 сл.), а решительным и исключительным ударением на неожиданности пришествия «дня Господня» даже располагал внимательно прислушиваться к шороху подкрадывающегося вора. Фактически же был почти разрешающийся гром, почему настроенный односторонне ум неотразимо предчувствовал свирепую бурю и заранее впадал в смятение от неизвестности, спасется он или погибнет. И, действительно, политически, религиозный горизонт был тогда далеко не благополучен и барометр стремительно спускался к роковому термину «гроза!». Св. Павел говорил о всеобщим отступлении: но разве незаслуженное гонение от соплеменников не было горестным свидетельством, что язычество совершенно отпало от добра, поскольку демонически попирает его в принципе и применений? Сейчас при этой мрачной трагедии сатанинского неистовства-иудейство спряталось за кулисы, однако продолжало свою антихристианско-богоборческую работу, ибо не возвещал ли и сам проповедник (1 Фесс. II, 16) конечный гнев на него от Бога? Сфера для явления «человека беззакония» была как будто вполне готова, и тревожная мысль усердно оглядывалась кругом. Она понимала всю его необычайность в связи с внешнею властью, потребной для реализаций грандиозно-страшных и универсально-пагубных планов, а кто был выше и могущественнее императора, и допускалась ли хоть тень сомнения в этом? Сказано, что сын беззакония «откроется», и это достаточно подходило к личности царствовавшего тогда (24 января 41 г.–13 октября 54 г.) престарелого (род. 1 августа 744 г. а С. U., за 10 лет до р. Хр.) и изжившего Кесаря Клавдия (см. Tacit. Annal. XII; Suet. Claud.; Cass. Dion. Lx). Последние годы его правления были прямо зловещи, и он «обнаруживался» для всех в качестве всеобщего бича со своею неестественною мнительностью. Этот деспот преследовал интересы своего абсолютного верховенства, превышающего всякое величие и божеское и человеческое, поелику думал совмещать их в себе. Он наложил свою руку на иудеев и наряду с ними изгнал из Рима и христиан (Деян. XVIII, 2). У страха глаза велики, и перед ним теперь неотступно рисовались ужасные сцены попрания всего святого и священного при всецелом возобладании демонического торжества. При таких условиях и вдохновенные откровения, и устные дидактически назидательные внушения, и письменные наставления Апостола получили новое освещение, приобрели неотразимую эсхатологическую отчетливость и оказались авторитетными свидетелями близкой мировой катастрофы.