Николай Сергеевич Арсеньев, философ, ученый исследователь и поэт — «сей остальной из стаи славной» мыслителей свободной России.

В жизни и творчестве больших людей можно заметать ту ариаднину нить, по которой идут искания их духа; порой, даже это ясные символы в их творчестве, и они лучше всего воплощают устремления ума и сердца. Если для примера взять музыкальные произведения, то это та доминанта в музыке композитора, по которой мы сразу узнаем: это Бетховен, это Шопен, а это Мусоргский. В жизни ума и сердца профессора Арсеньева этой доминантой, зовом из беспредельности, является искание и обретение Духовной Красоты[287]мира и Надмирного. В триаде — Добро, Истина и Красота, Арсеньева влечет к себе Красота, Духовно–Прекрасное и через него он жаждет приблизиться к Сверх–Разуму и Сверх–Добру Божественной основы вселенной.

В большей часта своих трудов Николай Сергеевич не столько формальный философ сколько мыслитель. (См. его книгу 1959 г. «Преображение мира и жизни»). Зло, дурное самовольство мира людей и части животного мира, эгоистическая самость, мало исследуется нашим мыслителем. Да, как бы говорит он, «мир во зле лежит», прав Апостол Павел, но следует «горняя искати, горняя мудрствовати, их же жительство на Небесех есть». Подлинная жизнь не есть только бытие прилепившееся к земной персти, но напряженное Богоискание, обретение Света радостного разумения, Света Христова. Но и «Путь красоты не яркая звезда, как путь войны он труден и не мирен…»

Писать об Арсеньеве и легко и очень трудно. Легко потому, что он написал много и даже о своем духовной роете, о своей Духовной эстетике, а трудно — по обилию мыслей ученого, по глубоко–разносторонней эрудиции мыслителя и по многогранности его, он же тонкий поэт.

Род Арсеньевых древний и славный.[288]Один из предков Н. С. был даже начальником штаба Суворова.[289]Семья Арсеньевых во многом походит, по своему духу, религиозной одаренности и верности русским традициям, на семьи Хомяковых и Языковых. Вскоре должна выйти новая книга Н. С. «Дары и встречи жизненного пути» в издательстве «Посев». Некоторые главы были уже напечатаны в «Возрождении» и я попробую их использовать для настоящей статьи.

«… Двигающую любовь, двигающую веру принес я из дома, пишет проф. Арсеньев· Наставником в этом была прежде всего моя мать, при участии всей нашей семьи в жизни Церкви… а также и моя няня с ее необыкновенно сильной и чистой верой, насыщенной любовью». Большую роль в духовной воспитании Н. С. сыграл и дом его деда, где он с тринадцати лет жил зимою, учась в средне–учебном заведении. В начале, конечно, это не было выработанное воззрение на мир, не миросозерцание, а «сердечное устремление к живому Лицу — Иисусу Христу, Сыну Божию». Особенно трогало сердце будущего мыслителя Послание Апостола (Колос. 1,13). В нем Св. Павел подчеркивает, что царство возлюбленного Господом Сына Своего «избавило людей от власти тьмы»·

Семья Арсеньевых была высококультурной. Отец, как дипломат, побывал в разных странах Европы и всегда увлекался историей и археологией. Интересы матери Н. С. были религиозного[290]и литературного характера. Тут были и Исаак Сирин, и Макарий Египетский, и «Фиоретти» Св. Франциска Ассизского и автобиография германского мистика Сузо.[291]Мать Н. С. очень часто предавалась горячей молитве, прежде всего о других, о несчастных и нуждающихся. Но ее глубоко интересовала история и литература, будь это Амедэ Тьерри или «Фауст» Гете, «Buch der Lieder» («Книга песен») Гейне, Расин и Мольер. Все это читалось обычно в подлинниках. Мать учила детей любви к чтению и Н· С. ей читал вслух ее любимые произведения. Она же научила Н. С. и английскому языку наряду с французский и немецким. Дед Н. С. обладая большой библиотекой и увлекался германской мистикой Франца Баадера и Якова Беме, не забывая и таких православных философов, как А. С. Хомяков. В начале университетских годов С. Н. Трубецкой (1862–1905), автор «Метафизики древней Греции» и «Учения о Логосе», оказал огромное влияние на Н. С. Знаток Платона и Плотина «он прежде всего был живой носитель устремления к живой и высшей истине», замечает о своем наставнике Н. С. Горячее желание постичь Высшую Реальность, как Высшее Благо, Истину и Красоту в лекциях профессора С. Н. Трубецкого, зажигали молодые умы и сердца слушателей. Н. С. еще в седьмой классе лицея увлекся книгами С. Н. Трубецкого. В те времена (профессор Н. С. Арсеньев рожден в 1888 году) остро стоял вопрос об отношении духа к материн, борьба за права духовности. Начиналась, оборванная революцией 1917 года, переоценка материализма, как мировоззрения, давшая, чуть позднее, блестящую плеяду мыслителей, к которой принадлежит и Н. С· Значительную роль в духовной развитый Н. С. сыграли, кроме кн. Трубецкого, Л. М. Лопатин (1855–1920), В. С. Соловьев и историк литературы Π. Н. Сакулин[292]. Кроме философии Н. С. очень много занимался и Западными литературами и вскоре овладел итальянским и испанским языками. В разных работах Н. С. можно видеть отличное знакомство с произведениями Шекспира, Байрона, Кальдерона, Данте, Шиллера, Леопарди, Иосифа фон Эйхендорфа, Иоанна Св. Креста, Сервантеса и т. д. В философии, кроме Св. Писания и позднее Отцов Церкви, я замечаю переработанное влияние Шеллинга, И. Киреевского и Хомякова. И. Кант оставил скорее отрицательное впечатление в уме Н. С. Кант для Н. С. обедняет многопланность и многоцветность мира[293]и его постепенную доступность для интуитивно–сверхразумного понимания. Проще говоря, Кант был сух для того, кто стремится постичь религиозное значение Красоты и ее роль в истории людей. Н. С. восемнадцати лет, вступая в 1906 году в Московский университет был уже вполне духовно сложившимся человеком, а не мечущимся туда–сюда юношей.

В. О. Ключевский некогда написал замечательную статью «Лес, степь и река в русской истории». В жизни и развитии любви к Божьему миру у Н. С. особую роль имели: вода, горы, лес, поля и луга. Их красоте и целительной силе посвятил наш философ несколько десятков вдохновенных любовию страниц.[294]Впечатления от леса, гор, моря, русской равнины и блеска Эгейской синевы, пронизали душу и оставили немеркнущее сияние в любовно четкой воспоминании. Н. С. даже полагает, что в России такие огромные «силы духовного и физического противоядия таятся в природе — лесах и горах, и водах против повсюду почти проникающего смертоносно ядовитого советского духа».

Несмотря на примеры таких писателей, как Л. Леонов, В. Арсеньев, М. Пришвин, и С. Клычков (= Лешенков), я, увы, не согласен с профессором Н. С. Арсеньевым в оценке влияния на народный характер русской природы и русских пространства Они порабощают! Не проявилась ли свобода духа скорее и ярче в массах угнетенный малых государств без шири их границ? Венгрия, Польша, Чехословакия и даже Югославия. В них был и живет общий дух отпора; в Дольше работает католический университет, в Румынии церкви все обновлены и открыты и т. д. В России же много места для тирании и кровавого бунта. Кто из нас прав, покажет будущее, и как бы я хотел, чтобы прав оказался Н. С.!

Всякий живой родник воды, чистый ручей, имеет только ему свойственный вкус, есть в нем свое особо индивидуальное. Так и в живых ключах творчества Н. С., будь это ученый трактат, воспоминания о прошлом, или стихи, наличествуют любимые образы, близкие сердцу и уму слова и понятия. Захватим одну — две пригоршни этой светлой духовной воды и приглядимся и попробуем вкус. И откроется нам созерцание Красы с порога Великой Духовной Тишины: «Сонная благодатная тишь. Не оторваться бы–.. О, звонкий час полуденного зноя! Звенят, звенят напевы тишины. И тишина, и звучное молчанье. Раскрылась дверь нежданно в мир иной — в безмерное, безмолвное Сиянье. Глубины лесного молчанья. Знойная тишь, прерываемая лишь тихим звоном полуденных цикад, знойное прозрачное молчанье. И тишина лугов безбрежная охватывала душу. И вдруг — прорыв тишины. Раскрытие внутренне–молчаливой жизни лесного ущелья. Язык смолкает перед Ним, мысль (как говорят мистики, напр. Платой) подводит только к порогу и замирает. Он должен говорить, а мы — молчать перед Ним.».

В стихах Н. С· (3–ье изд., 1973 г.) не менее ясна возлюбленная Тишина для религиозно одаренного Н. С. Порог Благого Молчания есть и порог просветления разума и сердца. Я полагаю, что религиозными некоторые люди рождаются, верующими становятся, конфессии обучаются. Дар, великий дар есть Вера, «орган Веры» в душе, в сердце, об отмирании его у многих так скорбел теолог Светлов. В звучных линиях стиха, как в напряженных струнах музыкального инструмента, кроме смысла, образов, сравнений, символов, есть музыка и ее значение угадывается чаще всего сонастроенностью сердца человека:

Имена, названия любимых книг, книг — этих кирпичей всего здания человеческой культуры до сего дня, — дают возможность приблизиться к истокам творческого потока мыслей, чувств и императивов у каждого философа и писателя. Вот, кое–что несомненно повлиявшее на направление мышления Н. С., это труды историков древних культур и развитая учения мистиков, а конечно и образцы высших достижений литературы разных народов и веков. В числе учителей Н. С. кроме упомянутый выше, были Μ. Н. Розанов, Е. Г. Браун; а равно и труды А. Дейссмана «Свет с Востока» («Licht vom Osten»), Э. Роде (Е. Rohde «Psyche»), F. Cumont «Les religions orientales dans L'Empire Romain», L. von Schröder «Indien Kultur und Literatur», Piccard «Les Mysteres d'Eleusis», E. Underhill «Mysticism» и др. Понятно, что первые лекции доктора Н. С. Арсеньева в Московской университете были «Мистическая поэзия Средних Веков». Начал он читать их в 1916 году. А тридцати лет Н. С. был избран на профессорскую кафедру Западноевропейской литературы в Саратовском университете, где в то время деканом был С. Л. Франк. Большевики в 1922 году разгромили университеты и выслали десятки профессоров, ученых, философов и историков. Должны были покинуть СССР о· Булгаков, С. Франк, Н. Арсеньев, И. Лаппшн, Н. Лосский, Н. Бердяев, И. Ильин и многие другие. Но жажда творить, думать, искать не угасла, а расцвела у ряда русских мыслителей лишенных родины. Так было и с Н. С. Не случайно он говорил однажды о базе творчества, о «за сердце хватающем до слез, мирном и умиряющем молчанки». В Берлине, а затем в Кенигсбергском университете продолжалась деятельность Н С. — «Античный мир и раннее христианство», «Жажда подлинного бытия» (1922). Лично я особенно люблю эту редко яркую книгу, книгу устремлений ее автора к тем, кто и в глубокой древности жаждая иного, подлинного, преображенного бытия. Н. С. приводит тексты (он хорошо знает и древние языки), открывающие Основу, «основоположную Божественную Действительность, действительность, из которой все живет и перед которой все остальное бесконечно мало и ничтожно.».

Профессор Арсеньев автор двадцати восьми книг и броппор и около двухсот статей и рецензий на множество тем из области античного мира, Средних веков, Эпохи Возрождения и современности. Тут и Петрарка и Байрон, и Леопарди, и Шенье и Пушкин, и Толстой, и Достоевский, и Хомяков, и Киреевский, и жизнь Церкви в наши дни. И во всем написанном Н. С.[295]есть то, что Иван Александрович Ильин (1883–1954) называя «Поющее сердце».[296]Такова, напр., его книга по–английски, переведенная в 1943 году на немецкий «Mysticism and the Eastern Church» или «The Holy Moscow» (1940), опять же переведенная на французский в 1948 году, или книга о Православии, Католичестве и Протестантизме (Париж, 1930) и многое множество статей. Позволим себе остановиться на некоторых трудах НС., где меня привлекает и удачность и необычайная яркость цитат из разных авторов, и ценность примечаний, в которых лежит зерно для будущих исследований (см., напр., об Андрэ Шенье и А. С. Пушкине).

Русскую душу и ум трогает по особому книга Н. С. «Из русской культурной и творческой традиции».[297]В ней разобран вопрос о русской духовном достоянии для постройки на нем будущей) России из источников Высшей Жизни (стр. 7). Корни Жизни народа связаны с традицией и цель жизни, говорит Н. С·, «способствовать сохранению и восстановлению свободного потока творческой традиции»; «только го, что укоренено в почве, истинно динамично и жизненно» (стр. 9), от него веет теплом, но «не следует однобоко идеализировать прошлое». Начав со значения крепкой религиозной семьи и роли в ней чуткой матери (А. П. Елагина, 1789–1877; Μ. Н. Гагарина, 18781924; Т. А. Ергольская и др.), Н. С. говорит о литературе и истории· Эти матери–воспитательницы часто были и тонкими ценителями литературы и других искусств. В таких семьях всем жилось легко, а на праздниках радостно воспринимался мир Божий, люди и природа (см. об этом «Война и мир» Л. Толстого, воспоминания кн. Трубецких, Аксаковых, С. А. Толстой и самого Н. С. Арсеньева). Праздники, круг года, был обозначен религиозно–православной традицией.

Вторая глава исследует элементы дружной соборности в культурной жизни общества, где в ее центре бывали такие люди, как Д. Веневитинов, Н· Станкевич, А. Хомяков, кн. В. Одоевский. Выдержки из из сочинений, писем, мемуаров, оживляют текст книги. Позднее живой философский интерес, духовное начало в душах молодежи будят труды проф. Н. Грот, кн. С. Трубецкого, С. Булгакова (бывший марксист) и особенно В. Кожевникова (историк религий) и других ученых начала XX века. И здесь Н. С. дает прекрасную картину жизни Московской) университета, где он сам учился и учил.

Интересны и мысли Н. С. о значении простоты и радушия русской деревенской жизни с ее тишиной и просторами для творческия вдояновений поэтов, мыслителей и композиторов (влияние русской народной песни). Глава IV — «Встреча Востока и Запада в русской культуре XIX века» богата мыслями и синтезом, в главе V — «Русские просторы и народная душа» анализируются географические и психологические факторы народной жизни. Тут приводятся цитаты из былин, песен и сказок, где выражается томление духа по сказочному краю, любовь к странствиям и фантастическое и деловое искание новых земель и краев. Попутно разобран и русский характер[298]в его хороших и плохих сторонах (см. стр. 178 и сл.). Прекрасно описан кн. Г. Потемкин–Таврический, как тип русского характера, о нем Н. С· дал и особую статью в «Новом журнале», это яркий пример «представителя русских народных противоречий» и талантов. Далее Н. С. даёт и обзор синтеза достижений русской литературы в XIX веке, начав с своеобразной? русского романтизма и влияния в России Шеллинга, Гердера, братьев Шлегелей, Шиллера, Брентано и друтих. Тут и проникновенное постижение творчества последующих гениев — А. Пушкина, Ф. Тютчева, А. Толстого и др. Горячие страницы посвящены и творчеству Л. Толстого и Ф. Достоевского, ценные и глубиной анализа их произведений. В главе VII описаны духовные силы в жизни русского народа, дан анализ чувства умиления в вере, значение духовной красы икон и церквей, связанное с идеей Святой Руси· Наконец, подчеркнут и смысл стремлений грешника к покаянию и значение милосердной жалости в сердце, ныне, увы, истребляемое в СССР. Н. С. утверждает особое значение для русской духовности образа страждущей? и милующего Христа.[299]К упомянутой книге примыкает и пронизанный сердечный теплой труд Н. С. «Преображение мира и жизни», Нью–Йорк, 1959. Н. С. видит в жизни человека и вселенной не только томление по миру горнему, но и подлинную возможность преображения субъективно–объективного в бытии субстанций, личностей и явлений, через преображающую Любовь. В древней России эта уверенность создала набожную и прекрасную легенду о Граде Китеже.[300]И вот, постигая особый трагизм нашей эпохи, Н. С· пишет, что это время есть «момент истории человечества, который стоит под знаком термоядерных бомб…, когда силы зла вносятся добровольно и дерзновенно в самую ткань мировой жизни и человек стал на путь конечною самоуничтожения, а, может быть, и уничтожения всего окружения своего — в этот момент вопрос о преображении мира и жизни особенно кажется анахронизмом и вместе с тем он, может быть, особенно уместен и важен» (стр. 5). В книге описана необходимость устремления и усилия приблизиться духовно к Логосу мира, к Богу, а тогда и Господь нисходит в души и сердца рвущиеся к Нему в высь. В ряде глав Н. С. приводит примеры из жизни и трудов мистиков и духовно одаренных людей Востока и Запада. Для русских же особенно дороги примеры из истории нашей Церкви — Св. Павел Обнорский, Св. Кирилл Белозерский, Св. Сергий Радонежский, Св. Юлиания Лазаревская, Св. Серафим Саровский и др. Как бы в дополнение этой русской книги вышла и французская книга «Русская набожность» («La piete russe», Neuchatel, 1963). В ней H. С. дает сперва краткий очерк особенностей России и ее устремления к мессианизму. Вслед за этим изображена духовная сторона жизни людей истинно православных и их Церкви в тесных связях с восточной формой религиозного горения духа. С ней связана и проблема форм веры и покаяния, значение литургии и идеи и чувствований воскресения Далее следует раздел, где изображена жизнь и учение ряда выдающихся праведников Руси. Наконец, в ясном изложении представлен нам внутренний мир русских святых и Старцев (Оптина пустьшь) и их влияние на философов и писателей. С большой сердечной теплотой нарисованы лики праведников и праведниц, особенно формы светлой добротой пронизанной аскезы и преображения людского сердца (стр. 115–135)· Для иностранцев очень ценны и выдержки из сочинений Феофана Затворника. Тут вспоминаются нам слова о. Павла Флоренского («Столп и утверждение Истины»): «… Живой религиозный опыт (существует) как единственный законный способ познания догматов… Подвижники церковные живы для живых и мертвы для мертвых. Для потемневшей души лики угодников темнеют.» Или, как сказал J. Н. Newman («Grammar of Assent»): «Для верующего и духовного, Божье Слово говорит о реально–вещном, не только о понятиях и о нужной заблуждающимся, искушаемый, смутившимся, страждущим, но в Нем является и расширение мыслей и суждений верующих и в Слове Божием оно дает нм возможность узреть то, что они никогда ранее не видели.» Религиозный же опыт исключительно индивидуален· Многие отрекаются от него, от исканий по лености ума, теплохладности, и не спрашивают честно и строго самих себя: во что я верю и почему я верю. Н. С. не только верит, но и учит верить. По–немецки в 1966 году вышла книга Н. С. «Духовная судьба русского народа» («Die geistigen Schiksale des Russichen Volkes», Styria Verlag). По моему мнению, особо важна глава XI описывающая время после русско–японской войны. Это действительно был период возрождения духа, искусств и философии в России, связанный и со стремительный ростом и развитием экономики страны. Для русских также очень полезно внимательно прочесть объективные главы XII и ХПІ о революционерах и революции 1917 года, «ибо судьба нации в конечном счете решается на духовной почве» («Auf geistiger Ebene»), справедливо заметил Н. С. — И есть два крыла для полета нации в истории: истинный патриотизм и Вера. — Я думаю, что ранее в России было значительное число людей обладавших «религиозным слухом». Теперь их там, да и заграницей мало· В России многие истреблены, сосланы в лагеря, источники познания Православия закрыты в СССР. Зло правления, ложь, притупляют духовный слух, оглушают чуткость сердца, а общечеловеческое стремление веровать идет тогда по ложному пути партийности. Всякая религиозность связана с традицией, как и культура, и если насилие и злоба разрушили это внутреннее соединение — Традиция, Вера, Культура, — общество звереет.

Как–то пришлось мне беседовать с очень знающим коллегой острого, но плоского ума. — Почему ваш Арсеньев, такой образованный человек, пишет все об одном, о чем–то духовной, мистическом? Ame Slave! — Вы цените исключительно высоко Хокусаи, возразил я, а разве этот великий художник не изобразил сто шестьдесят раз снежную гору — вулкан Фуджияму? Но разве не тысячу тысяч раз многогранней, прекрасней и значительней духовная жизнь людей, чем профиль и анфас вулкана? Коллега не нашелся, что ответить. Плоские умы сенсуалистов и материалистов отталкивает глубина, они или боятся этого чувства, или не могут его понять. В любовании художественный воплощением идеи, в любви к духовной стороне истинных произведений больших талантов всех времен и разных народов, одна из притягательнейших сторон творческой мысли профессора Арсеньева. Вспоминаю слова С. Франка («Человек и Бог»): «Искусство, будучи выражением есть — воплощение, в нем что–то духовное облекается плотью, как бы внедряется в материальное и является в нем, как его форма. В этом и состоит существо творчества.» Творческая одаренность Н. С. поднимает его ум, душу и сердце на крыльях Веры и Красоты, устремляющих его к Источнику Света, Жизни и Любви. Профессор Арсеньев с юности возлюбил Божественное в Красоте, в ее цветении и плодах, а Красота дает цвести и плодоносить душе и в старости, ибо Прекрасное и Божие не стареет.

Ноябрь 1973 г.