Церковь есть благодать, или святыня, Божия в людях, и человек только тогда истинно в Церкви, когда он в благодати, когда он имеет, по апостолу, «участие в святости Его» (Евр. 12, 10).

«Я есмь Лоза, а вы ветви» (Ин. 15, 5).

«Уподобляя Себя виноградной лозе, а апостолов и всех вообще верующих ветвям ее, Христос Спаситель дает разуметь, что между Им и членами Церкви должно быть и существует действительно такое единство, какое бывает у виноградной лозы с ее ветвями… Эти благодатные ветви… потолику только бывают членами Церкви Его, поколику приходят в таинственный союз и общение с Ним и от Него… сообщается им благодатная жизнь»[145]в единстве единого благодатного Тела.

Все слово Божие совершенно ясно говорит об условии пребывания человека в святой Христовой Церкви: ничто нечистое не может быть в единстве с непорочной и Божественной Лозой. Только «чистые сердцем узрят Бога»{146}в Его Церкви. Вот почему, хотим мы или не хотим, мы должны признать, что в отношении святой Церкви мы чаще всего остаемся, говоря словами митрополита Филарета, «без внутреннего чувства и движения, как мертвые камни в струях живого потока»{147}. Камни находятся «географически» внутри потока, но они мертвые — вот образ двух аспектов Церкви. Но незримо и таинственно совершается через покаяние воцерковление человека — «оживление камня», то, что вчера было мертвым, сегодня может жить в струях Божественной крови. «Живоносная Твоя ребра, яко из Едема источник источающая, Церковь Твою, Христе, яко словесный напаяет рай»[148].

Отпуская грехи после исповеди, священник каждый раз — даже если бы мы исповедовались каждый день — должен читать нам все одни и те же слова: «Господи Боже спасения рабов Твоих… не хотяй смерти грешника… примири и соедини его святей Твоей Церкви о Христе Иисусе Господе нашем».

Так в течение всей нашей жизни нам через покаяние открыта дверь в Церковь — в Царство Божие на земле. «Приблизилось Царство Божие; покайтесь» (Мк. 1, 15). Приемлется Богом всякое покаяние, каждый искренний покаянный вздох. Поэтому не только в основном таинстве покаяния, но и в других покаянных чинопоследованиях Требника проводится та же мысль о воцерковлении. В молитве на брань блуда мы читаем: «Сокруши сатану под ноги рабов Твоих, обнови их Святым Твоим Духом, соедини их святей Твоей Церкви…»

«В таинстве покаяния, — пишет Хомяков, — человек, мысленно исключающий себя из Церкви, не считает себя вправе войти в нее снова иначе как по приговору своих братьев… обвиняет себя сам человек… а оправдывает его Церковь, снимает с него тяжесть осуждения, им произнесенного, и принимает его опять в свое лоно. Это таинство, худо понятое латинянами, естественно, было опровергнуто реформатами, которым… не далась тайна земной, или исторической, Церкви»[149].

Очевидно, что святые, постоянно носящие «сердце сокрушенно и смиренно»{150}, постоянно пребывают в «Божественной Церкви»[151]. В первохристианском откровении о Церкви, в «Пастыре» Ерма, Церковь — непрерывно строящаяся башня. Пастырю вменено в обязанность заботиться о тех камнях, которые сперва вошли в башню, но, будучи повреждены, были затем выброшены вон. Для того и сделана остановка в строении, чтобы они покаялись и вошли в здание. Если же не покаются, другие поступят на их место, а они будут отвержены навсегда. «Позаботьтесь же о себе, пока строится башня! Господь дал вам непорочный дух, возвратите же Ему оный чистым и непорочным. За грехи ваши принесите покаяние»[152].

Если же нет покаяния, человек отходит от Церкви.

Дух Святой незримо отделяет «мертвые камни», но Церковь хочет незримое сделать зримым, хочет, чтобы на пшеничном поле и видимо было как можно меньше плевел, чтобы все больше наполнялось реальным содержанием «божественное имя Церкви»[153].

Так возникает необходимость церковного отлучения, отделения, дисциплинарной практики Церкви.

«Выйдите из среды их и отделитесь, говорит Господь, и не прикасайтесь к нечистому» (2 Кор. 6, 17). «Будем удаляться от соблазнов, от лжебратии и от тех, которые носят на себе имя Господне лицемерно»[154]. «Я писал вам не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остается блудником, или лихоимцем, или идолослужителем, или злоречивым, или пьяницею, или хищником, — с таким даже и не есть вместе» (1 Кор. 5, 11). «Старайтесь иметь мир со всеми и святость, без которой никто не увидит Господа. Наблюдайте, чтобы кто не лишился благодати Божией; чтобы какой горький корень, возникнув, не причинил вреда, и чтобы им не осквернились многие; чтобы не было (между вами) какого блудника, или нечестивца» (Евр. 12, 14–16).

Давно не слышно этих слов в Церкви. «Горькие корни» возникают и причиняют вред. Никто не «наблюдает».

Или, может быть, в Церкви стало все непогрешимо?

Слово Божие говорит, что нравственной непогрешимости нет не только в первосвященниках Церкви, но и вообще в Церкви. Нравственной непогрешимости нет, но есть непрекращаемая через все века святость ее святого «остатка». В святости всегда пребывает какое‑то большее или меньшее количество людей, составляющих в истории святую Вселенскую Церковь.

Что же есть святость и человека, и Церкви? Знаменательно, что слово «святой» продолжает быть однозначащим со словами «верный» и «верующий» и в послеапостольское время. В так называемом «Апостольском символе»{155}Церковь определяется как «общение святых». В этом же смысле говорят и святой Игнатий Богоносец: «Святые и верные… в едином теле Церкви»[156], и святой Поликарп Смирнский: «Молитесь за всех святых, также за царей и за начальников, за тех, кои гонят и ненавидят вас, и даже за врагов креста, дабы плоды вашей веры видны были для всех и дабы вы были во всем совершенны»[157].

«Приступим к Нему в святости души, поднимая к Нему чистые и нескверные руки… ибо так написано: «Вот, Господь избирает Себе народ из среды народов, как человек берет начатки с гумна своего, и произойдет из того народа святое святых»»[158].

Когда говорят о действительном, а не номинальном составе Церкви, это слово — «святой» — употребляют святые всех веков. «Старайтесь каждый день видеться со святыми»[159]. «Святая Церковь Божия из одних святых состоит»[160]. Святость не есть непогрешимость в точном смысле этого слова, так как «всяк человек ложь»{161}, и «не оправдится пред Тобою всяк живый»{162}, и «все мы много согрешаем» (Иак. 3, 2). «Если кто полагает, что слова молитвы Господней «остави нам долги наши» святыми произносятся по смирению, а не по истине, — да будет отлучен» «По истине» и святые имеют долги перед Богом. Кто, кроме Бога, не должен любви? Сохранилась евхаристическая молитва первохристианства о совершенствовании и освящении всей Церкви: «Помяни, Господи, Церковь Свою, да охранишь ее от всякого зла и сделаешь ее совершенной в любви Твоей, и собери ее от четырех ветров, освященною, во Царствие Твое, которое Ты уготовал ей»[163].

Только в будущем Царстве славы, уготованном Церкви, может быть полная, непоколебимая и совершенная святость. Церковь земная только стремится к совершенству Церкви Небесной. «Поэтому мы и молимся, чтобы воля Божия была и на земле, как она есть на небе»[164].

В состав земной Церкви входят только святые, но их святость есть святость, возможная на земле, она есть неуклонная устремленность и приближение к бесконечному идеалу святости, она есть возрастание к Богу. «Земная Церковь возрастает в мужа совершенна, в полноту возраста Христова» (святой Иоанн Златоуст)[165].

Святыми преподобный Симеон Новый Богослов называет не тех, кто уже достиг совершенства, но еще только стремящихся к нему в подвиге. «Святых много, — говорил он, — а бесстрастных немного, и в среде тех и других имеет место великое различие… Иное есть противиться врагам и бороться с ними, а иное — победить их окончательно, покорить и умертвить; первое есть дело подвизающихся и святых, ревностно идущих к совершенству, а второе есть дело бесстрастных и совершенных»[166].

Святость есть такое состояние человека, когда его грехи не могут задержать его устремленности к Богу. Грехи разбойника на кресте не смогли задержать его устремленности к Богу, и он стал первым безымянным святым новозаветной Церкви. Устремленность к Богу есть то? дерзновение и упование веры», привлекающее благодать Божию, которое апостолом поставлено условием нашей жизни в Доме Божием — в Церкви. «Дом же Его — мы, если только дерзновение и упование, которым хвалимся, твердо сохраним до конца» (Евр. 3, 6).

Земная святость не есть совершенство, но она есть именно то неудержимое «простирание себя» к Богу, о котором пишет апостол. «Я не почитаю себя достигшим; а только, забывая заднее и простираясь вперед, стремлюсь к цели… стремлюсь, не достигну ли я, как достиг меня Христос Иисус» (Флп. 3, 13–14, 12).

Устремленность к Богу есть движение любви к Нему, в подвиге исполнения заповедей себя доказующей. У святых этот подвиг любви был иногда десятки лет, у разбойника на кресте — несколько часов, но всегда и везде это будет движение любви, принятой Богом. Принятие Богом нашей к Нему устремленности дает нам соприкосновение к святыне Божией в Его благодати и этим сообщает нам святость. Святость человека и Церкви в ее человеческом составе есть «участие в святости Его» (Евр. 12, 10), причащение святости Божией и Его благодати. «Человек свят не потому, что освящаем был добрыми делами, ибо от дел закона не оправдится ни одна душа, а потому, что чрез делание добрых дел приусвояется и приуподобляется Святому Богу… Человек, не имеющий Духа Святого, как может именоваться святым?» (преподобный Симеон Новый Богослов)[167]. Святость и человека, и Церкви есть их благодатность, «печать дара Духа Святого»{168}. Благодать же, мы знаем, есть первое условие и одновременно постоянная и неуклонная цель жизни всякого христианина, тот духовный воздух, единственно которым он может дышать. Вот почему, говоря о первохристианах, епископ Феофан Затворник пишет: «Святыми названы христиане все, а не особые какие между ними лица. Так обычно именует апостол христиан, яко освященных благодатию Святого Духа, и обет святости давших, и ревнующих о ней»[169]. «Освящение благодатью» за ревностное устремление к святыне Божией и составляет святость.

Толкуя слова литургии «святая — святым», святой Кирилл Иерусалимский говорит: «Святая суть предлежащие Дары, принявшие наитие Святого Духа. Святы и вы, сподобившиеся Духа Святого. Итак, святая святым приличествует. На сие вы говорите: «Един Свят, един Господь, Иисус Христос». Ибо поистине един Свят, Кто по естеству свят. И мы святы, но не по естеству, а по причастию, подвигу и молитве»[170].

Через подвиг любви человек обретает благодать — дар Святого Духа, причащается святости Его и Его благодатной Церкви.

Ощущение обретаемой благодати, поучению отцов, не всегда есть ощущение радости или утешения, но всегда оно есть ощущение смирения и Христова пути. Блаженны нищие духом, ибо их есть Церковь!{171}Даже когда благодать промыслительно отступает для обучения, испытания и исправления души и человек, ощущая величайшую горечь ее утраты, чувствует себя как на кресте, — даже и тогда, учат Отцы, она около него и с ним и он в Церкви. Только нераскаянность греха, то есть его самодовольство, оскорбляет Святого Духа Божия, и Он отходит от нас, и мы лишаемся Церкви. Поэтому покаяние и смирение есть постоянный путь к причастию благодатного Царства Церкви, и на него призываются все христиане.

«Во причастие святынь Твоих како дерзну недостойный?»{172}— читает каждый из нас в молитвах перед причастием Таин. И вот Божественная Любовь, ждавшая от нас наималейшего искреннего вздоха покаяния и решимости навеки устремиться к Богу, поднимает нас своей силой и милостью, и мы с трепетом и благодарностью взываем: «Якоже огнь да будет ми и яко свет тело Твое и кровь, Спасе мой, пречестная!»{173}Некая заря любви и страха Божия восходит в сердце, и мы, ничего не понимая в законах открывающегося нам мира — Его милосердия и власти, — падаем перед Ним ниц и снова взываем: «Трепещу, приемля огнь, да не опалюся яко воск и яко трава! Оле страшного таинства! Оле благоутробия Божия! Како Божественнаго тела и крове брение причащаюся и нетленен сотворяюся»{174}.

И совершается таинство: из брения сотворяется святость— нетленная частица великого церковного тела. Ибо «от покаяния Тебе пришедшия вся в лице Твоих другое вчинил еси, един сый Благословенный всегда, ныне и в безконечныя веки, аминь»{175}.

* * *

Если благодатность — причащение Божественной святости — есть цель христианина, то тем самым целью его становится церковность. Жизнь в Церкви есть жизнь в благодати Божией, так как Церковь — «Тело Его, полнота Наполняющего все во всем» (Еф. 1, 23).

Я не могу и минуты жить без благодати. Мы «благодати Божией на всяку минуту требуем»{176}(святой Тихон Задонский), а потому как я могу быть без Церкви Его? Только твердо стоя на этом «камне веры», можно быть необоримым от вражеских нападений на церковность. Если, как сказал преподобный Никита Стифат, «любящий Бога… познан от Бога истинным делателем рая Церкви Его»[177], то можно сказать и то, что только живущий в Церкви, как в нетленном раю Божием, как в непорочном Теле Его, никогда ни на что не променяет любовь Христову. Никакой авторитет и никакая традиция не удержит человека в Церкви, если он не ощущает ее как святое Тело Христово. Понятие святости поэтому для нас является как бы первоисточным в отношении всех остальных определений Церкви.

Церковь свята, как хранящая в себе святыню Божию — кровь и тело Христовы, как «дом Божий, столп и утверждение истины» (1 Тим. 3, 15), как «великая благочестия тайна» (1 Тим. 3, 16), как «седьмисвечный светильник, носящий свет Христов»[178], как «соль земли»[179].

Все слова апостолов и святых о Церкви могут быть поняты через одно это слово — святая. Если Церковь есть «Царство Божие на земле» или «насаждена как рай в этом мире»[180], то как же познавать ее иначе, как святую? Только этот «ковчег Духа Святого» в потопе истории доносит до Бога. «Не может достигнуть Царства, кто оставляет Церковь, имеющую царствовать»[181]. Ведь «Церковь — это венец Христов»[182]. Определение Церкви как Царства Божия раскрывает нам ее неотмирность. «Иисус отвечал: Царство Мое не от мира сего… ныне Царство Мое не отсюда…» (Ин. 18, 36), «Они не от мира, как и Я не от мира» (Ин. 17, 14). Неотмирность Церкви многократно указана Христом в ночь ее основания. Но неотмирность есть опять же указание на святость, так как этим раскрывается, что свое первобытие Церковь получила не в том «мире, который лежит во зле»{183}, а в Царстве «Святого святых»[184].

Святость Церкви зависит и основывается только на святыне Божией, на Его таинствах. Не люди святят Церковь, а Церковь делает людей сопричастниками хранимой в ней святыни. Но вне святых нет и святой Церкви, так как она, как Богочеловеческий организм, составляется в человеческой своей части из святых и «к совершению святых» она и «созидается» (Еф. 4, 12). Понятие святой Церкви и святых, ее составляющих, так же неразрывно, как понятие дома и камней, из которых он сложен. «Как живые камни, устрояйте из себя дом духовный» (1 Пет. 2, 5). «Един еси Свят», но «во святых почивающий»{185}. Святость Церкви неразрывна со святостью святых.

«Господи, кто обитает в жилищи Твоем? Или кто вселится во святую гору Твою? — Ходяй непорочен и делаяй правду, глаголяй истину в сердце своем» (Пс. 14, 1–2).

От выпадения камней дома Церковь не умаляется качественно как святая и вечная, но скорбит и болеет как историческая. Первоисточность признака святости и одновременно неразрывность понятия Церкви и святых, ее составляющих, особенно ощущаются при уяснении того, что Церкви Вселенской подобна церковь внутри каждого святого: Церковь есть «дом Божий» (1 Тим. 3, 15), а поэтому «вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас» (1 Кор. 3, 16); «Храм Божий свят, а этот храм — вы» (1 Кор. 3, 17); Церковь есть Невеста Агнца (см.: Откр. 21, 9), а поэтому «Я обручил вас единому мужу, чтобы представить Христу чистою девою» (2 Кор. 11, 2); Церковь свята, а поэтому «будьте святы» (1 Пет. 1, 15) и другие многочисленные тексты. Признаки Церкви Вселенской повторяются в человеке, потому что все члены Церкви святы в совокупности всецерковного тела, каждый в какой‑то, хотя и несовершенной, но истинной, ему доступной или им достигаемой мере святости. Признаки Церкви повторяются в человеке так же, как солнце повторяется в малой капле вод{186}. «Мы придем к нему и обитель у него сотворим» (Ин. 14, 23). Обитель Святой Троицы в душе и теле человека — вот Церковь Бога живого! Поэтому‑то в службе Святой Троице мы говорим: «Все силы души моея, приидите, поклонимся Богу в Троице единому, Отцу и Сыну и Святому Духу; все мысли сердца моего, приидите, поклонимся Троице, в Единице почитаемой; все чувства тела моего, приидите, поклонимся и восплачемся пред Господом, сотворившем нас», «Свят еси Господи Боже наш, в духе, душе и теле нашем трехчастную скинию на вселение Свое основати благоволивый»[187].

Человек в его святости — скиния Божия, «храм Бога живого» (2 Кор. 6, 16) — церковь! «Все естество человеческое (соединилось) с Творцом для того, чтобы обоготворился весь человек»[188]. Вот почему преподобный Нил Синайский говорил, что «сердце для каждого из нас есть домашняя церковь»[189]или, по выражению священника Павла Флоренского, «херувимская сердцевина нашей души»[190]«Слово «Церковь», — говорит Макарий Великий, — говорится и о многих, и об одной душе, ибо сама душа собирает воедино все помыслы и перед Богом есть Церковь»[191].

«Всякий христианин есть маленький образчик Церкви»[192](епископ Феофан Затворник).

Но у всех христиан есть еще один великий «образец» Церкви — Дева и Матерь Божия. На службе Благовещения, то есть в день, когда в Ее человеческом теле избрал Себе обитель Сын Божий, мы молимся: «Солгася древле Адам и бог (богом. —С. Ф.)возжелев быти, не бысть. Человек бывает Бог, да бога (богом. —С. Ф.)Адама соделает», «Днесь радость благовещения… сень нашего существа, обожением приемшаго смешение. Церковь Божия бысть. О, таинство!»[193]

Она, Пречистая, вмещает в себе весь образ Церкви, в то время как все другие святые и верные только устремляются к нему. «Ковчег Завета…Церковь Божию одушевленную…истинную Матерь Зиждителя воспеваем»[194]. Вот почему в первохристианстве сами имена Церкви и Богоматери были как бы взаимозаменяемы. Историк Церкви IV века Евсевий приводит послание Галльских Церквей к Церквам Азийским о гонении, которые эти Галльские Церкви только что пережили (в конце II века). В этом послании есть такая фраза: «Тогда Дева Мать (то есть Церковь) наполнилась великой радости»[195]. Совершенно так же пишет учитель Церкви начала III века Климент Александрийский: «Едина Мать Дева. Любезно мне так называть Церковь…

она вместе и Дева и Мать, непорочна как дева, любвеобильна как мать»[196].

Все наше богослужение полно обращений к Богоматери как к непорочному Храму, как к Церкви Бога живого. К этому образу совершеннейшего человеческого бытия устремлен путь и всех христиан. Ведь всем христианам сказано: «Тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа» (1 Кор. 6, 19).

Как драгоценное миро, будучи в закрытом сосуде, пропитывает своим благоуханием и все стенки его, так и тело человека может стать святым, может сделаться церковью. «Яко Един сый Свят, Владыко, освяти мою душу и тело, ум и сердце, чревеса и утробы, и всего мя обнови, и вкорени страх Твой во удесех моих и освящение Твое неотъемлемо от мене сотвори»[197].

«Тела святых, — пишет епископ Феофан Затворник, — в часы сильного возбуждения духовной жизни просветлялись, подобно просветлению Спасителя на Фаворе, и свет этот видим был для других. И животные покорствовали им, обоняв в них воню (благоухание. —С. Ф.)тела Адамова, каково оно было до падения. Это и подобное сему, например раскрытие зрения до способности видеть далекое и сокрытое, слуха — до способности слышать пение ангельское… все сие и подобное, проявляющееся в теле у святых облагодатствованных, не нынешнему веку принадлежит, а будущему»[198].

«Вся новая во Христе тварь обновляется воскресением… все неблаголепное в нас да украсится и да соделается Церковью Божиею»[199].

«Духовные тела готовятся в области душевного Адама»[200], то есть теперь в нашей «области смерти» тела святых готовятся к великому воскресению. Поэтому озарение тела Божественным светом во время беседы Мотовилова{201}с преподобным Серафимом смутило только людей, не знающих истории христианских святых и воцерковления их тел начиная от Пятидесятницы. Известны озарения не только великих отцов — Варсонофия, Сисоя, Арсения и других. В патериках много записей, подобных этой: «Говорили об авве Памве: как Моисей получил образ славы Адамовой, когда прославилось лице его, так и у аввы Памво лице сияло, как молния. Таковы же были авва Силуан и авва Сисой»[202]. Вот рассказ аввы Зосимы Киликийского о кончине неизвестного старца: «…и вдруг лицо его стало как бы огненным. «Мир тебе, чадо, помолись обо мне! — сказав это, раб Божии лег и почил»[203].

Как говорил блаженный патриарх Каллист, благодать «всего внутреннего человека исполняет Божественною духовною росою, внешнего же делает огненным»[204].

Чтобы не создалось представлений, что случаи озарения затеряны в древних веках, приведем одну запись из жизнеописания гроекуровского старца Илариона{205}. Он был русский крепостной, умерший в 1853 году недалеко от Лебедяни.

«В литургию Светлого Христова Воскресения, — пишет его келейник, — мы приобщились святых Таин Христовых. Что же случилось тогда с батюшкой и со мною!.. Какою‑то неиспытанною радостью наполнилось сердце мое. Тело и дух мой горели необъяснимым огнем. В чувствах глубочайшего благодарения к Господу, с трепетом и умилением смиренно взглянул я на святейший престол, от которого низошла в душу мою такая благодать, а от престола перенес взор свой на старца… И вот увидел я вокруг него или из него исходящие, подобно молнии, огнеобразные лучи, которые в своем круговидном блистании то удлинялись, то сокращались. Так продолжалось до заамвонной молитвы»[206]{207}.

Русский монах, которого обижали и помещики, и полиция, и монастырское начальство, явил в России XIX века то, что являли Отцы древних веков. Такие же записи мы имеем и от XX века. Вот где истинная Церковь верных, необоримая во веки веков!

«Где Церковь, там и Дух Божий, и, где Дух Божий, там Церковь и всякая благодать»[208].

* * *

Могут быть два вида непонимания слова «святость».

Первый вид непонимания выражается в том, что люди боятся этого слова как выражающего состояние, по их мнению, им недостижимое, чуждое и высокомерное. Такие люди, не зная о благодати и спасении даром, по милости Божией, видят в этом слове только подвиг, в особенности телесный, высокой ценой которого якобы достигается некая бесстрастная и холодная высота.

Делами и подвигами в христианстве никто не спасается, а только милостию Божиего и Его благодатью.

«Творение добрых дел или праведность для нас обязательны, как необходимое условие спасения, а между тем мы не можем основывать на них сей надежды своей, но сколько бы ни было у нас правых дел, все их (мы) должны счесть недостаточными… Непостижимо сие для нас, но так есть»[209], — говорит протоиерей Иоанн Кронштадтский.

За веру дается благодать, которой и спасается человек, к которой и устремляет человека жажда Божия. Благодать дается за веру, то есть даром, по милости, — где же основание для гордости? И где же «холод», когда в этой благодати Господь «питает и греет Церковь» (Еф. 5, 29)? И где «высокомерие», когда в своем устремлении к святыне Божией человек хочет только уразуметь «превосходящую разумение любовь Христову» (Еф. 3, 19)?

Скорее наоборот: наше ложное смирение только прикрывает наше самодовольство и нежелание идти на подвиг веры для стяжания благодати. Тут все дело в собственном холоде греха и отсутствии жажды Бога, которая только и может устремить человека к Нему. «Ибо наслаждение Богом ненасытимо, и, в какой мере вкушает и причащается кто, в такой делается более алчущим»[210], все более стремящимся быть причастником святыни Божией.

Если же наше недоумение искренне и наше смирение никак не может допустить применение идеи святости к грешным людям, то и в этом к нам приходят на помощь Отцы.

Вселенской Церкви соответствует «малая церковь» каждого христианина. Святость есть та или иная степень воцерковления человека, преображения его тленного существа в храм Божий. Это совершается в великом и долгом подвиге жизни, в течение которого идет внутри человека борьба за нетление. Но если есть эта борьба, значит, внутри человекаужеесть церковь иещеесть тьма. Вот как об этом пишет Макарий Великий: «В ином (человеке. —С. Ф.)есть благодать, а сердце еще нечисто. Потому и падали падавшие: они не верили, что с благодатью пребывает в них дым и грех… Сердце — малый сосуд, но… там все сокровища порока, там пути негладкие и стропотные{211}, там пропасти; но там также и Бог, там ангелы, там жизнь и царство, гам свет и апостолы, там сокровища благодати, там есть все»[212]. Значит, там Церковь!

Это непостижимое разуму сосуществование внутри человека света и тьмы есть в то же время образ одновременного бытия в истории истинной и светоносной Христовой Церкви и ее темного двойника, то есть в данном случае мы возвращаемся к мистической аналогии: от человека–церкви к Церкви Вселенской. Как свет Божий не перестает быть светом в человеческом сердце, несмотря на еще греховность человека, зовя его к борьбе и достижению совершенства, так и свет Вселенской Церкви не омрачается от географического соприсутствия тьмы: пшеница не перестает быть пшеницей, вырастая рядом с плевелами. Святой Макарий Великий пишет: «Солнце… освещая места зловонные… не оскверняется: кольми же паче Дух чистый и святый, пребывая в душе, состоящей еще под действием лукавого, ничего от того не заимствует, ибо «свет во тме светится, и тма его не объят»{213}»[214].

Совершенно так же не может обнять свет Церкви тьма тех людей, которые недостойно носят ее святейшее имя.

Люди второго вида непонимания, наоборот, можно сказать, домогаются святости, не зная подвига смирения, неразрывно связанного с нею. Если люди первого вида непонимания не знают о благодати, то люди второго вида не знают истинного подвига. И в том и в другом случае нарушается единство. При втором виде непонимания Церкви люди обычно уходят в раскол или секты.

В чем тут дело? Какой внутренний и сильный довод определял мысли и чувства русских раскольников XVII века, когда они заявляли: «Великороссийская Церковь, до 1666 года единая православная, ныне уже не Христова Церковь, а церковь лукавнующих… все ныне совершаемые ею таинства не суть таинства»? Ведь, конечно, не «посолонь» или «не посолонь»{215}заставило толпы людей идти на борьбу с правительством, а искреннее убеждение, что «Никонова Церковь» обмирщилась, потеряла святость, а они ее сохраняют. Совершенно так же, по существу, мыслит и какой‑нибудь современный нам квакер{216}, с презрением думающий о «пьяных попах» и добросовестно старающийся на каждом своем религиозном собрании наполниться Духом или святостью.

Церковь мыслит по–другому.

Кроме ереси, есть еще отступление человека от святости Божией в нераскаянность греха. На период нераскаянности человек, так же как и при ереси, отлучается от Церкви по сокровенному суду Божию. В «Пространном катехизисе» сказано: «Нераскаянные грешники или видимым действием церковной власти, илиневидимым действием суда Божия, как мертвые члены, отсекаются от тела Церкви»[217]. Святой Церкви мы, как и благодати, только «достигаем» в непрестанном покаянии и смирении, то есть в постоянном подвиге любви: «Достигайте любви!» (Рим. 14, 1) Когда же, забывая об этих единственных вратах в Церковь, мы пребываем в грехе и в самодовольном благополучии словесной веры, считая себя членами Церкви по какому‑то «потомственному праву», мы на самом деле в ней не находимся. В слове Божием, сказавшем свои святейшие слова о ее святости, никакого иносказания быть не может. Церковь Божия есть действительно святая. Камень Церкви не может быть камнем фальшивым. А это непререкаемо значит, что все, что не свято, не есть святая Церковь.

«Каждый христианин, — пишет епископ Феофан, — должен напоиться одним и тем (же) Духом, коим преисполнена вся Церковь. Коль скоро нет сего, он не от Церкви есть… Хотя вещественного отрешения видимого не будет, но оно само совершится внутри над душою, и не мечтательно, а истинно… Это обязывает христианина к тому, чтобы быть чистым, как все, и нечистотою своею не осквернять Церковь… Апостол Павел укоряет коринфян, зачем терпят они нечистого, ибо мал квас квасит все смешение, так и он нечистою сделал всю их Церковь (см.: 1 Кор. 5, 6). Так, нечистота есть посягательство на благо всей Церкви… Но, с другой стороны, нечистота в сосуде, наполненном водою, или всплывает наверх, или оседает на низ, то есть находится вне тела воды. Так и всякий нечистый, собственно, есть вне тела Церкви, отделен ли он форменно или нет. Итак, член ты Церкви? Будь же чист, зная, что если не чист, то уже и не член»[218].

Так в истории существуют два аспекта церковных: поле с пшеницей и плевелами. И вот тут — «тайны Царства Божия»{219}: для того чтобы быть в первом, надо прежде всего действительно осознать себя во втором, то есть плевелом, надо прежде всего взыскать чистоты, которой не имеешь. «И, вкусив христианства, — говорит Макарий Великий, — думай о себе, будто бы не касался еще оного. И это пусть будет у тебя не поверхностною мыслию, но чем‑то как бы всегда насажденным и утвержденным в уме твоем»[220]. И, вкусив Церкви, надо сознавать себя или совсем от нее удаленным, или только стоящим у ее пречистых стен.

«Христос созидает величие всех из смирения каждого… Беспорочная святость принадлежит лишь единству всех членов Церкви… Каждый из нас постоянно ищет того, чем Церковь постоянно обладает»[221]. Церковь есть трапеза Любви Божией, предложенная людям, и только при величайшем смирении и страхе Божием можно надеяться, что Господь примет нас таинственно, то есть непостижимо и уже совершенно незаслуженно. В святой Православной Церкви обретение святости совершается «паче ума», а вот «паспорта святости» выписывают себе как раз те, кто от нее уходит в раскол или секты. В этом все дело. Плевелы на пшеничном поле возникают не по воле Божией: «Не доброе ли семя сеял ты на поле твоем (Церкви твоей. —С. Ф.). Откуда же на нем плевелы? Враг человека сделал это» (Мф. 13, 27, 28)[222]. Но попущение Божие о двойном аспекте Церкви, если можно так сказать, практически понятно: на нем испытывается искренность нашего смирения, а тем самым любви, то есть нашей способности войти в святое тело Церкви.

«Ковчег Ноя был прообразом Церкви»{223}(святой Киприан Карфагенский). В первые века христианства часто говорили, что Церковь — это Ноев ковчег, где вместе и чистые, и нечистые животные. Нельзя считать себя чистым и даже настолько чистым, чтобы уходить туда, где отгорожена от нечистоты «чистая Церковь». Опять надо вспомнить Тайную вечерю. Видимо чистой Церкви, отгороженной от нравственного зла, нет и не было в истории, и утверждать себя в такой — и глупая иллюзия, и нехорошая гордость. Гордость же есть величайшая нечистота, то есть величайшая несвятость. «Нечист пред Господом всяк высокосердый» (Притч. 16, 5), — говорит Писание, так как нечистый дух нечист не за прелюбодеяние, а только за гордость. К этой первоисточной нечистоте и приводит уход от Церкви в поисках общества видимой чистоты.

В истинной Церкви Христовой, то есть не во «внешнем дворе храма, отданного язычникам», а в ее святилище, находятся и совершенные и еще несовершенные, и непорочные и разбойники, но разбойники «благоразумные», то есть кающиеся, которые каются вместе с совершенными. Если бы я не боялся быть плохо понятым, то можно было бы определению раскольников или сектантов, что их общество есть объединение нравственно чистых, противопоставить православное определение Церкви: святая Церковь состоит только из грешников, «от них же первый» есть апостол Павел (1 Тим. 1, 15), но грешников кающихся и по мере покаяния получающих и меру благодати. «Кровь Его была пролита для нашего спасения и всему миру принесла благодать покаяния… Он всех своих возлюбленных хочет сделать участниками покаяния… Ибо Христос принадлежит смиренным… Таков путь, возлюбленные, которым мы обретаем наше спасение» (святой Климент Римский)[224]. Но именно эти слова из первого века христианства и непонятны раскольникам или сектантам.

Свят тот, кто истинно кается и приемлет, по слову святого Исаака Сирина, «вторую благодать покаяния»{225}. «Вся Церковь есть Церковь кающихся»[226], — говорит преподобный Ефрем Сирин.

«Которые не святы, умирают во грехах своих; а которые святы, те приносят раскаяние во грехах, знают о своих ранах и о своих падениях, ищут священника, просят врачевства. Потому‑то слово закона определяет, что первосвященники и священники очищают грехи не каких‑либо иных, но только святых, ибо свят тот, кто при помощи первосвященника заботится о грехе»[227].

Искренность смирения есть живая правда забвения себя в любви к Богу и людям. Чистота, себя не замечающая или себя в любви забывающая, и есть святость. «Церковь есть откровение Святого Духа, даруемое взаимной любви христиан».

Приведя слова апостола: «В велицем же дому не точию сосуди злати и сребряни суть, но и древяни и глиняни: и ови убо в честь, ови же не в честь» (2 Тим. 2, 20), святой Киприан Карфагенский пишет: «Постараемся же, чтобы нам быть сосудами золотыми или серебряными. Право сокрушать глиняные сосуды предоставлено единому Господу»[228]·

Учение о смирении есть основа всего христианства и тем самым христианского подвига, так как оно есть «предтеча любви» и только оно вводит в царство благодати. Поэтому в гордости всякого отщепенства от Церкви не может быть и «доброго» апостольского подвига, хотя могут быть «великие посты» и «телесное воздержание».

Из второго аспекта Церкви все время выбирается первый: истинные камни башни из трухи. Кто будет камнем, не в нашем суде. От нас требуется не суд, а милость, так как «мир на милости созиждется»[229].

Окончательное отделение «злых из среды праведных»{230}будет только на Страшном суде. «Как ты видел, что забракованные камни были выброшены из башни и преданы злым духам, и башня так очистилась, что казалась вся сделанною как бы из одного камня, — так будет и Церковь Божия, когда она очистится и будут изринуты из нее злые, лицемеры, богохульники, двоедушные и все, делающие различные виды неправды. Она будет одно тело, один дух, один разум, одна вера и одна любовь»[231]. И сие да будет!.. «Ей, гряди, Господи Иисусе»{232}.

* * *

Учение о Церкви дано в Откровении.

«Судьбы Церкви земной воинствующей и Небесной торжествующей объявлены в Откровении Иоанна Богослова»[233]. Во 2–й и 3–й главах показано, что Церковь может быть одновременно и святой, и впадшей в нравственную порчу, то есть что в истории могут одновременно существовать два ее лика. Церковь святая и Христова одна! Но рядом с нею и под ее именем в истории существует ее темный двойник.

«Ангелу Ефесской Церкви напиши… вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела»{234}. «Ангелу Сардийской Церкви напиши… ты носишь имя, будто жив, но ты мертв»{235}.

Из всех семи Церквей, семи эпох земной истории Церкви{236}, к которым обращено Откровение, только две Церкви не имеют обличения в нравственной порче: вторая, Смирнская (возможно, Церковь мучеников), и шестая, предпоследняя, Филадельфийская. Даже первая Церковь уже получает некоторую укоризну: «Ты много переносил и имеешь терпение, и для имени Моего трудился и не изнемогал. Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою»{237}. Несмотря на всю высоту первоначальной Церкви, уже очевидно ослабевал в сердцах многих огонь Пятидесятницы, уже в какое‑то прошлое уходили те дни, когда верующие, или верные, «единодушно пребывали в храме и, преломляя по домам хлеб, принимали пищу в веселии и простоте сердца» (Деян. 2, 46), когда оба круга Церкви — святой и внешний — имели наибольшее совпадение, когда незримая святость была наиболее видимой.

Но не так удивительно это обличение, как то, что, несмотря на него, несмотря на прямо указываемый факт духовного падения ряда Церквей, все они все же остаются, по Откровению, святыми, так как в них всегда остается «святой остаток»: «По избранию благодати сохранился остаток» (Рим. 11, 5). Как бы много ни было плевел, пшеница будет расти до дня жатвы. Сардийская Церковь прямо называется «мертвой», и тут же о ней сказано: «Впрочем, у тебя в Сардисе есть несколько человек, которые не осквернили одежд своих и будут ходить со Мною в белых одеждах, ибо они достойны»{238}.

Даже последней, Лаодикийской Церкви, наиболее всех охваченной слепотой и грехом фарисейства («ты ни холоден, ни горяч»), Господь говорит: «Кого Я люблю, тех обличаю… Се, стою у двери и стучу»{239}. Значит, и в те страшные времена умирания исторической Церкви («Когда придет Сын человеческий, найдет Он веру на земле?»{240}) будут еще существовать двери, в которые можно будет стучать Христу, — будет существовать святая Вселенская Церковь. «Если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним и он со Мною» (Откр. 3, 20).

Так будет замкнут круг истории Церкви: первая Тайная вечеря в Иерусалиме и последняя здесь. В самый глухой и темный час истории последние христиане вместят в себе все, что было в великой Церкви Христовой. Семя Божие прорастает в сердцах, Церковь растет в людях, а не в теократической организации папства, и количество не определяет ее бытия: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18, 20) — там Церковь святая и апостольская. «Где Иисус Христос, там и Вселенская Церковь»{241}, — говорит святой Игнатий Богоносец.

Среди толпы распинателей на Голгофе только несколько человек составляли Церковь верных: Богоматерь, апостол Церкви Иоанн и две мироносицы. Такою и является, такою и познается Церковь во все времена истории — много ли святых будет в ее лоне или мало. Ибо она есть Церковь стояния у Креста.

«Вознесена Тя видевши Церковь на кресте, Солнце Праведное, ста в чине своем, достойно взывающи: слава силе Твоей, Господи»[242].

И в этом стоянии ее — и непобедимость, и великий покой. «Се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь»{243}.