ЧАСТЬ ПЕРВАЯ I О, дерево! Восстань до поднебесья! Цвети, послушный слух! Орфей поет. И все умолкло. Но в молчаньи песне был предназначен праздник и полет. Прозрачным стал весь лес. К певцу теснились и зверь из нор, и жители берлог Уже не хищный умысел их влек, и не в молчаньи звери затаились, — они внимали. Низкий рев и рык смирился в их сердцах. Там, где недавно, как гость незваный, оробел бы звук, — в любой норе, убежище от вьюг, где тьма и жадность властвовали явно, — ты песне храм невиданный воздвиг. — (Г. Ратгауз) II Как девочка почти… Ее принес союз счастливый лиры и напева. Она пришла, веснянка, королева, и полонила слух мой, и из роз постель постлала в нем. И сном ее стал весь наш мир, и я, плененный, слушал и леса шум, и луга забытье, и собственную замершую душу. О звонкий бог, как ты сумел найти таких гармоний звуки, что проснуться она не жаждет? Встала, чтоб почить. А смерть ее? Дано ль нам уловить мотив последний этот? — Струны рвутся… Она уходит… Девочка почти… — (А. Карельский) III Конечно, если — бог. Но если он лишь смертный у порога узкой лиры? Как в сердце, где расколот образ мира, воздвигнуть храм свой может Аполлон? Ты учишь петь. Но что нам твой урок, нам, вечно страждущим и недовольным? Петь — значит просто быть. Легко и вольно лишь ты поешь. Но ты на то и бог. А мы? Как нам запеть? Когда мы суть? О юноша, любить — как это мало. Хоть жжет напев уста тебе — забудь, что ты запел. Проходит все на свете. Для песни только бог один — начало. Она — молитва. И порыв. И ветер. — (А. Карельский) V Не воздвигай надгробья. Только роза да славит каждый год его опять. Да, он — Орфей. Его метаморфоза жива в природе. И не надо знать иных имен. Восславим постоянство. Певца зовут Орфеем. В свой черед и он умрет, но алое убранство осенней розы он переживет. О, знали б вы, как безысходна смерть! Орфею страшно уходить из мира. Но слово превзошло земную твердь. Он — в той стране, куда заказан путь. Ему не бременит ладони лира. Он поспешил все путы разомкнуть. — (Г. Ратгауз) VII Да, чтобы славить! Он призван восславить, гимном восстать из молчанья камней. Сердцем своим преходящим заставить соки в божественном вспыхнуть вине. Страшен ли тлен ему, бури ли грозны, если вселится в него божество? Все станет лозой, все станет гроздью под ослепительным солнцем его. Что ему прах королей, что почили в склепах, давно плесневеющих, или непостоянство ревнивых богов? Вот он стоит, неумолкнувший вестник, прямо в воротах у мертвых и песни им протянул, как пригоршни плодов. — (А. Карельский) VIII Только тем устам, что могут славить, сетовать пристало. Лишь тогда жалоба остаться с нами вправе и следить, чтоб каждая беда сохраняла ясность у подножья скал, на чьих вершинах — алтари… Как она сестер своих моложе — ты на плечи только посмотри! Радость — знает, Скорбь во всем винится, только Жалоба, как ученица, повторяет наизусть утраты. А потом, очнувшись вдруг от дум, голос наш поднимет виновато и протянет небу, как звезду. — (А. Карельский) IX С лирою звучной во мглу шедший, спокоен, вечности светлой хвалу воздать достоин. С мертвыми ведавший вкус летейского мака, шепот постигнувший муз, тайну их знака… Пусть отраженье мелькнет и зыблется в призме. Образ храни и воспрянь. Там, где кончается грань смерти и жизни, голос блаженный поет. — (Г. Ратгауз) XIX Облики мира, как облака, тихо уплыли. Все, что вершится, уводит века в древние были. Но над теченьем и сменой начал громче и шире нам изначальный напев твой звучал, бога игра на лире. Тайна любви велика, боль неподвластна нам, и смерть, как далекий храм, для всех заповедна. Но песня — легка и летит сквозь века светло и победно. — (Г. Ратгауз) XX Преподал тварям ты слух в тишине. Господь, прими же в дар от меня воспоминание о весне. Вечер в России. Топот коня. Скакал жеребец в ночную тьму, волоча за собою кол. К себе — на луга, во тьму — одному! Ветер гриву ему расплел, к разгоряченной шее приник, врастая в этот галоп. Как бился в конских жилах родник! Даль — прямо в лоб! Он пел и он слушал. Сказаний твоих круг в нем замкнулся. Мой дар — мой стих. — (В. Микушевич) XXV Но о тебе, хочу, о той, которую знал я словно чужой, с неизвестным названьем цветок, раз еще вспомнить, чтоб знали, что им показал я ту, без которой ни петь я, ни плакать не мог. Было сначала как танец: замерло робкое тело, словно замешкалась в мраморе юность твоя. А потом пролилась в тебя музыка вдруг, и запела, и переполнила сердца края. А болезнь подступала. Ложилась настойчивой тенью темная кровь и, чтоб отвести подозренья, вдруг обращалась невинным цветеньем весны. И, темнея, срываясь, играла совсем по-земному. А потом подошла к беззащитно открытому дому и постучалась среди гробовой тишины. — (А. Карельский) XXVI Ты, о божественный, ты чье бессмертно звучало, как истязал тебя рой отринутых, дерзких менад! Ты, о дивный, их вопль заглушил, и стройным началом в буйной толпе прозвучал твой созидательный лад. И ни одна не посмела главы или лиры коснуться, и смертоносные камни легчайшими стали, как пух. Яростно мчались к тебе, но вот ручейком они льются, и обретают они полубожественный слух. Был ты убит, наконец, этим мстительным роем, песня звучала по-прежнему в сердце скалы или льва, птицы, оливы. Мы звук ее всюду откроем. Боже усопший! О, как бесконечен твой след! Был ты растерзан враждой, и послушная лира мертва. С этой поры мы — бессмертной природы уста или свет. — (Г. Ратгауз)