Отделывайтесь от нас кивком,

    грошом или взглядом косым,

    Но помните: мы — английский народ,

    и мы покуда молчим.

    Богаты фермеры за морем,

    да радость у них пресна,

    Французы вольны и сыты,

    да пьют они не допьяна;

    Но нет на свете народа

    мудрей и беспомощней нас --

    Владельцев таких пустых животов,

    таких насмешливых глаз.

    Вы нам объясняетесь в любви,

    слезу пустив без труда,

    И все‑таки вы не знаете нас.

    Ведь мы молчали всегда.

    Пришли французские рыцари:

    знамен сплошная стена,

    Красивые, дерзкие лица --

    мудреные имена…

    Померкла под Босвортом их звезда:

    там кровь лилась ручьем, — -

    И нищий народ остался

    с нищим своим королем.

    А Королевские Слуги

    глядели хищно вокруг,

    И с каждым днем тяжелели

    кошельки Королевских Слуг.

    Они сжигали аббатства,

    прибежища вдов и калек,

    И больше негде было найти

    бродяге хлеб и ночлег.

    Пылали Божьи харчевни,

    нагих и сирых приют:

    Слуги Короны слопали все.

    Но мы смолчали и тут.

    И вот Королевские Слуги

    стали сильней Короля;

    Он долго водил их за нос,

    прикидываясь и юля.

    Но выждала время новая знать,

    монахов лишившая сил,

    И те, кто Слово Господне

    за голенищем носил, — -

    Кольцо сомкнулось, и голоса

    слились в угрожающий гул;

    Мы видели только спины:

    на нас никто не взглянул.

    Король взошел на эшафот

    перед толпой зевак.

   "Свобода!" — кто‑то закричал.

    И все пошли в кабак.

    Война прошлась по миру,

    словно гигантский плуг:

    Ирландия, Франция, Новый Свет --

    все забурлило вдруг.

    И странные речи о равенстве

    звучали опять и опять,

    И сквайры заметили нас наконец

    и велели нам воевать.

    В те времена никто не смел

    с презреньем на нас смотреть:

    Холопы, подъяремный скот --

    мы доблестно шли на смерть.

    В кипящем котле Трафальгара,

    на Альбуэрских полях

    Мы кровь свою проливали

    за право остаться в цепях!

    Мы падали, и стреляли,

    и видели перед собой

    Французов, которые знали,

    за что они шли на бой;

    И тот, кто был раньше непобедим,

    пред нами не смог устоять,

    И наша свобода рухнула с ним.

    И мы смолчали опять.

    Давно закончился славный поход,

    затих канонады гром;

    А сквайры в себя прийти не могли:

    видать, повредились умом.

    К законнику стали бегать,

    цепляться за ростовщика, — -

    Должно быть, при Ватерлоо

    их все же задело слегка.

    А может, тени монахов

    являлись им в эти дни,

    Когда монастырские кубки

    к губам подносили они.

    Мы знали: их время уходит,

    подобно иным временам;

    И снова земля досталась другим --

    и снова, конечно, не нам.

    Теперь у нас новые господа --

    но холоден их очаг,

    О чести и мести они не кричат

    и даже не носят шпаг.

    Воюют лишь на бумаге,

    их взгляд отрешен и сух;

    Наш стон и смех для этих людей --

    словно жужжанье мух.

    Сносить их брезгливую жалость --

    трудней, чем рабский труд.

    Под вечер они запирают дома

    и песен не поют.

    О новых законах, о правах

    толкуют нам опять,

    Но все не попросту — не так,

    чтоб каждый мог понять.

    Быть может, и мы восстанем,

    и гнев наш будет страшней,

    Чем ярость мятежных французов

    и русских бунтарей;

    А может, беспечностью и гульбой

    нам выразить суждено

    Презренье Божье к властям земным --

    и мы предпочтем вино…

    Отделывайтесь от нас кивком,

    грошом или взглядом косым,

    Но помните: мы — английский народ,

    и мы слишком долго молчим!