«Одиноко-то как… Бог ты мой Бог…» Памяти Олега Даля

25 мая 1941 года родился Олег Даль — актер, которого невозможно спутать ни с кем. Он не был «своим парнем» советского кино и не укладывался в привычный образ звезды. В нем было слишком много нервной собранности, резкости, ранимости. Даля часто вспоминают как человека трудного: с ним было непросто работать, он болезненно реагировал на компромиссы и не умел быть удобным.

Мания совершенства и Печорин

Сложный характер? Возможно. Но Эдвард Радзинский нашел формулу точнее: Даль был болен «одной из самых прекрасных и трагических болезней — манией совершенства». Отсюда, кажется, и его постоянное несовпадение — с профессией, с людьми, с самим собой. Не случайно он сам однажды сказал: «Я не народный — я инородный».

Здесь почти неизбежно возникает образ Печорина. Даль мечтал об этой роли с юности и в 1975 году сыграл ее у Анатолия Эфроса в телеспектакле «Страницы журнала Печорина». Да и внешне он будто был создан для этого героя: худой, нервный, закрытый, с резкой пластикой и холодноватой иронией.

Но даже здесь, в роли мечты, не было ощущения победной точки. После работы у Эфроса Даль записал в дневнике: «Об этом мечтал (о Печорине), а получилось ли, сбылось ли? Пока — неудовлетворение…»

Легко отождествить актера с образом и сказать: вот он и был Печориным. Но это слишком просто. Даль не сводится к Печорину, и Печорин — не его автопортрет. Скорее, это была роль-ключ: через нее он входил в свою главную тему — неприкаянного героя своего времени, который все понимает, но не принимает правил игры.

У Даля — не просто фильмография, а цельный внутренний сюжет: от роли к роли он ищет способ сыграть правду о человеке, которому физически тесно в рамках чужих ожиданиях. Этот сюжет будет разворачиваться в его главных работах — от Жени Колышкина до Зилова.

Женя Колышкин и «Старая, старая сказка»

Первой ролью, в которой зритель по-настоящему узнал Даля, стал Женя Колышкин из фильма «Женя, Женечка и “катюша”» (1967). Это военная картина — но без привычного героического ореола. Колышкин у Даля смешной, неловкий, мечтательный, почти мальчишеский: он не вписывается в военную реальность, не умеет быть грубым и «правильным».

Режиссер Владимир Мотыль говорил: «главное в Колышкине — его неадекватность к окружающему». Для Даля это было точным попаданием: его внутренняя несоразмерность миру здесь становится не недостатком, а содержанием роли.

Он играет не слабость, а незащищенность, не инфантильность, а чистоту. Его Женя смешон, но не жалок; нелеп, но в этой нелепости есть достоинство человека, который не хочет становиться грубее только потому, что мир груб.

В фильме «Старая, старая сказка» (1968) та же интонация переходит в другой регистр. Даль здесь уже не на войне, а в сказке — но сказка у него не отменяет реальности. Он играет и кукольника-сказочника, и солдата из придуманной им истории: шутит, спорит, влюбляется, легко входит в игру.

Но за этой легкостью и за ироничным прищуром Солдата — проступает тоска: герой пытается удержать мир, где любовь возможна, но финал истории (как и в жизни самого Кукольника) неизбежно оказывается горьким.

Шут или мальчик из Освенцима

А потом появляется Шут в «Короле Лире» Григория Козинцева (1970) — и далевская инаковость приобретает трагический масштаб.

Козинцев пригласил Даля почти без проб: короткий разговор — и актер был утвержден. Режиссер сразу почувствовал в нем ту тонкость и болезненную чуткость к фальши, без которых этот Шут был бы невозможен.

У Даля это не комический спутник короля, а измученный свидетель. Козинцев видел в его герое «мальчика из Освенцима, которого заставляют играть на скрипке в оркестре смертников».

Лир отдал власть, поверил громким словам и остался один. Шут понимает это раньше него. Его горькие реплики — не попытка развлечь, а хроника катастрофы. Отсюда и его бессилие. На миг рядом с грандиозной трагедией Лира возникает другая — тихая драма человека рядом с властью, который все понимает, но обречен подыгрывать безумию без права что-либо изменить.

Плохой хороший Лаевский

В фильме Иосифа Хейфица «Плохой хороший человек» (1973) Олег Даль играет Лаевского — и это уже другой этап. Если раньше его герои не совпадали с миром, то здесь возникает более тяжелое несовпадение — с самим собой.

Лаевский слаб, раздражителен, утомлен жизнью. Он мечется в поисках выхода, но ясное осознание своего положения не дает ни силы, ни решения.

Это особенно видно в его отношениях с близкими. Он тяготится Надеждой Федоровной, грубит ей, отталкивает — и тут же чувствует вину, но не в силах что-либо изменить. Боится фон Корена, ощущая на себе его холодный взгляд. Все время твердит о будущем, о новой жизни — но за словами нет поступка. Его «Бежать. Бежать!» звучит не как план, а как заклинание.

И невольно вспоминается уже не Чехов, а сам Даль — его дневниковая беспощадность к себе: «Не надо мне грязь искать на стороне, ее предостаточно во мне самом». Эта фраза помогает понять, почему актер так точно чувствует героя: он играет человека, который заглянул в бездну собственной немощи и застыл перед ней.

Но Даль не добивает Лаевского, а сочувствует ему. И это сильнее простого обличения. Здесь хочется вспомнить слова прп. Исаака Сирина: «Восчувствовавший грехи свои выше того, кто молитвою своею воскрешает мертвых… Кто сподобился увидеть самого себя, тот выше сподобившегося видеть Ангелов».

Флоризель и маски

Но поздний Даль — это не только сгущающаяся темнота. Рядом с этой линией остается другое: азарт, свобода, вкус к изящному жесту.

Таков его Флоризель в «Приключениях принца Флоризеля» (1979). Сюжет построен как опасная авантюра: тайный клуб самоубийц, карточный жребий, смертельный риск, в который герой входит с салонной невозмутимостью. Внешне — легкость, элегантность, ирония. И у Даля эта безупречность не декоративна: он играет человека, который даже перед лицом гибели сохраняет паузу и достоинство.

Флоризель важен не как передышка между трагедиями. Это Даль, у которого само актерство становится способом внутренней независимости. Он не прячется за маской — он виртуозно владеет ею.

И именно поэтому так резок переход к следующей роли — Зилову.

Зилов в сентябре

Когда Даль впервые прочел пьесу Вампилова «Утиная охота», он, по воспоминаниям, буквально «заболел» этим персонажем. Это было не просто желание сыграть сильную роль — он, кажется, почувствовал в Зилове что-то слишком близкое.

Зилов — не просто человек с дурным характером. Он все время в движении: шутит, пьет, обманывает, ранит — будто проверяет, сколько еще выдержат другие и он сам. Но за этой суетой — внутренняя пустота. Он, разыгрывая собственные «похороны», почти машинально тянется к ружью. Смех здесь уже не признак свободы, а симптом распада.

Финал «Отпуска в сентябре» трудно выдержать. Подготовка к самоубийству сыграна без пафоса — сосредоточенно, почти буднично. И именно от этой обыденности становится страшно.

Если Флоризелю игра помогала держать себя в руках, то Зилову не помогает ничего: ни ирония, ни привычка превращать жизнь в спектакль.

И опять Даль не оправдывает героя: перед нами человек, который многое разрушил. Но, как и в Лаевском, не выносит готовый приговор. В его Зилове остается что-то живое — страх, сомнение, последняя возможность увидеть себя как есть.

Так Даль подходит к своему самому болезненному вопросу: что остается человеку, который не может примириться ни с миром, ни с самим собой?

Дневники, поздние строки

В ролях этот вопрос остается открытым. В дневниках и стихах он получает другую интонацию — уже обращенную к Богу.

Можно ли назвать Даля верующим? Простой ответ здесь был бы слишком грубым. У нас нет достаточных оснований говорить о его церковной жизни — была ли она, какой была. Возможно, люди, знавшие его близко, сказали бы больше. Да и сама эпоха не предполагала открытого разговора о таких вещах.

Но в его текстах есть то, что невозможно обойти.

«Одиноко… Одиноко-то как… Бог ты мой Бог…»
«И снова каюсь. Каюсь. Каюсь…»

И строки, написанные зимой 1981 года:

Помоги и спаси,
О Господи.
Вот я весь пред Тобой,
О Господи.
Подари мне покой,
О Господи…

Это не готовая формула веры. Но по этим текстам видно: вина, одиночество, покой и спасение были для него не литературными темами, а личным опытом.

Поэтому, кажется, точнее говорить не о «верующем» или «неверующем», а о духовном беспокойстве человека, который остро чувствовал фальшь, одиночество и собственную внутреннюю неустроенность.

«Не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе», — писал Блаженный Августин. И, кажется, эти слова неожиданно точно отзываются в поздних строках Олега Даля.

Цитаты и воспоминания приводятся по книге: «Олег Даль: Дневники. Письма. Воспоминания, сост. Н. Галаджева, Е. Даль.