Одиночество и свобода

«Одиночество и свобода» (Нью-Йорк: издательство имени Чехова, 1955) — великолепная, явно недостаточно оценённая книга, где разные грани Георгия Адамовича, её автора, представлены вместе и в полноте цветения: видно, что пишет большой поэт, видно, что пишет большой литературный критик, и видно — обращаем внимание на это особо — что пишет большой христианский мыслитель. Конечно, эти эссе — об эмигрантской литературе в целом, о Мережковском, Шмелёве, Бунине, Алданове, Гиппиус, Ремизове, Зайцеве, Набокове, Тэффи, Куприне, Вяч. Иванове, Шестове, Поплавском, Штейгере, Фельзене — эти эссе, понятно, о литературно-критических проблемах и вопросах, но плюс к тому: и существенно автобиографичны, и великолепно написаны, и — не «главное», но важное: это суть опыты христианской мысли как о вещах вечных, так и об актуальных — отправляясь от того, как мыслили русские писатели Парижа интербеллума (что такое было писать между двумя мировыми войнами, выброшенными в пустоту из своей страны — сам этот опыт специфичен и ценен) — Адамович мыслит их сам. Тут множество достижений, вот одно на удачу, совершенно чудесное, какое-то евангельски чистое: в эссе о Тэффи он как бы походя формулирует:

«Все от начала веков покрыты каким-то огромным милосердием и не будут им оставлены никогда».

Такого в книге много. В общем, редкая по чистоте вкуса — и литературного, и — если так можно выразиться — нравственного, богословского — книга. Адамович сам в одном из пассажей открывающей его книгу статьи ориентирует понять её богословски:

«То, что в нашу эпоху случилось с людьми, случается раз в тысячелетие, если не реже. За всю историю России не было примера, чтобы человек остался без всякой опоры, без какой-либо поддержки где бы то ни было, откуда бы то ни было... Думаю, что резюмировать этот сложный, смутный, наполовину безотчётный и ускользающий от точных определений процесс можно было бы, сказав, что эмигрантская литература сделала своё дело потому, что осталась литературой христианской... Ликвидация христианства, торопливое замазывание великой бреши, „великого смущения“, внесённого в развитие мировой культуры христианством, — вот с чем в конце концов и в последнем счёте не могли мы здесь примириться. Никакие завоевания и достижения, — даже если произнести эти слова без привычной эмигрантской иронии — такой цены не оправдали бы».