Выбранные места из переписки с друзьями. Статьи и рецензии

«Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя — оплеванная современниками, эта книга долго ждала своего осмысления (дождалась ли?). Наш Паскаль (Толстой), наш Кьеркегор (Бибихин) писал ее в надежде пробудить Россию от спячки, обернуть ее ко Христу. Конечно, можно говорить о том, что она несовершенна как в литературной, так и в философской части, но проблески озарений и глубокого размышления нельзя в ней не заметить. А, к примеру, «Светлое воскресение», в литературном смысле, одно из лучших творений Гоголя. Бибихинское сравнение Гоголя с Кьеркегором лучше всего видно именно в «Выбранных местах из переписки»: жесткая, почти клоунская в своей прямоте проповедь, не понятая современниками, — даже не проповедь, а исповедь гениального художника (и тоже комика) (именно кьеркегоровский замес эстетики, морали и веры с интересом к феномену смеха).

Кроме «Выбранных мест из переписки с друзьями» в предлагаемом томе вы найдете также и собрание статей и рецензий Гоголя. Также на этой странице вы найдете и следующие аудиокниги:

— Выбранные места из переписки с друзьями. "Дом Н.В.Гоголя" - мемориальный музей, 2009. Читает Алексей Петренко. Арт Директор проекта: Вера Викулова. Режиссёр: Алексей Михайлов. Звукорежиссёр: Екатерина Викулова. В записи главы "Светлое Воскресенье" использованы вторая часть 5-й симфонии "Воскрешение мертвых" Алексея Рыбникова, а также фрагменты духовной музыки Дмитрия Бортнянского

— Выбранные места из переписки с друзьями. Исполнитель неизвестен

Приведем блестящую цитату из «Выбранных мест из переписки с друзьями» Гоголя:

«Исчезнуло даже и то наружно добродушное выраженье прежних простых веков, которое давало вид, как будто бы человек был ближе к человеку. Гордый ум девятнадцатого века истребил его. Диавол выступил уже без маски в мир. Дух гордости перестал уже являться в разных образах и пугать суеверных людей, он явился в собственном своем виде. Почуя, что признают его господство, он перестал уже и чиниться с людьми. С дерзким бесстыдством смеется в глаза им же, его признающим; глупейшие законы дает миру, какие доселе еще никогда не давались, — и мир это видит и не смеет ослушаться. Что значит эта мода, ничтожная, незначащая, которую допустил вначале человек как мелочь, как невинное дело, и которая теперь, как полная хозяйка, уже стала распоряжаться в домах наших, выгоняя все, что есть главнейшего и лучшего в человеке? Никто не боится преступать несколько раз в день первейшие и священнейшие законы Христа и между тем боится не исполнить ее малейшего приказанья, дрожа перед нею, как робкий мальчишка. Что значит, что даже и те, которые сами над нею смеются, пляшут, как легкие ветреники, под ее дудку? Что значат эти так называемые бесчисленные приличия, которые стали сильней всяких коренных постановлений? Что значат эти странные власти, образовавшиеся мимо законных, — посторонние, побочные влияния? Что значит, что уже правят миром швеи, портные и ремесленники всякого рода, а Божии помазанники остались в стороне? Люди темные, никому не известные, не имеющие мыслей и чистосердечных убеждений, правят мненьями и мыслями умных людей, и газетный листок, признаваемый лживым всеми, становится нечувствительным законодателем его не уважающего человека. Что значат все незаконные эти законы, которые видимо, в виду всех, чертит исходящая снизу нечистая сила, — и мир это видит весь и, как очарованный, не смеет шевельнуться? Что за страшная насмешка над человечеством! И к чему при таком ходе вещей сохранять еще наружные святые обычаи Церкви, небесный Хозяин которой не имеет над ними власти? Или это еще новая насмешка духа тьмы? Зачем этот утративший значение праздник? Зачем он вновь приходит глуше и глуше скликать в одну семью разошедшихся людей и, грустно окинувши всех, уходит как незнакомый и чужой всем? Всем ли точно он незнаком и чужд? Но зачем же еще уцелели кое-где люди, которым кажется, как бы они светлеют в этот день и празднуют свое младенчество, — то младенчество, от которого небесное лобзанье, как бы лобзанье вечной весны, изливается на душу, то прекрасное младенчество, которое утратил гордый нынешний человек? Зачем еще не позабыл человек навеки это младенчество и, как бы виденное в каком-то отдаленном сне, оно еще шевелит нашу душу? Зачем все это и к чему это? Будто не известно зачем? Будто не видно к чему? Затем, чтобы хотя некоторым, еще слышащим весеннее дыхание этого праздника, сделалось бы вдруг так грустно, так грустно, как грустно ангелу на Небе. И, завопив раздирающим сердце воплем, упали бы они к ногам своих братьев, умоляя хотя бы один этот день вырвать из ряду других дней, один бы день только провести не в обычаях девятнадцатого века, но в обычаях Вечного Века, в один бы день только обнять и обхватить человека, как виноватый друг обнимает великодушного, все ему простившего друга, хотя бы только затем, чтобы завтра же оттолкнуть его от себя и сказать ему, что он нам чужой и незнакомый. Хотя бы только пожелать так, хотя бы только насильно заставить себя это сделать, ухватиться бы за этот день, как утопающий хватается за доску! Бог весть, может быть, за одно это желанье уже готова сброситься с небес нам лестница и протянуться рука, помогающая возлететь по ней.

Но и одного дня не хочет провести так, человек девятнадцатого века! И непонятной тоской уже загорелася земля; черствей и черствей становится жизнь: все мельчает и мелеет, и возрастает только в виду всех один исполинский образ скуки, достигая с каждым днем неизмеримейшего роста. Все глухо, могила повсюду. Боже! пусто и страшно становится в Твоем мире!»