«Это что за невидаль: Вечера на хуторе близ Диканьки? Что еще за вечера такие?[631]И швырнул еще в свет какой-то пасечник![632]Слава богу, еще мало ободрали гусей на перья и извели тряпья на бумагу. Еще мало народу, всякого званья и сброду, вымарали[633]пальцев в чернилах! Дернула же недобрая сила и пасечника потащиться вслед за другими, право![634]Печатной бумаги столько[635]развелось, что не придумаешь, что ж такое[636]завернуть в нее». Слышало, слышало вещее мое все эти речи еще за месяц. То есть, я говорю, что нашему брату показаться в большой свет — батюшки мои — это всё равно, как случается зайдешь в покои великого пана. Вот тут-то и слушай: все обступят тебя,[637]еще[638]пусть[639]высшее лакейство, а то[640]какой-нибудь ободранный мальчи<ш>ка, посмотреть — дрянь, который, с позволенья сказать, копается на заднем дворе, и тот пристанет, и начнут со всех сторон притопывать[641]ногами: «Куда, куда, мужик? зачем? пошел! пошел!»[642]То есть я вам скажу... Да что говорить? Мне легче[643]съездить в год два раза в Миргород, в котором уже[644]будет пять лет, как не видал меня ни подсудок из земского суда, ни почтенный иерей, чем показаться в этот свет. А показался — плачь, не плачь — давай ответ.

У нас, любезные мои читатели, не в гнев будь сказано (вы, может, и рассердитесь, что пасечник вздумал вам говорить запросто, как будто какому-нибудь куму или свату своему) у нас[645]на хуторах водится издавна, как только кончатся работы в поле...