Святая Гора Афон — средоточие исихастской традиции: то особое место, топос, где традиция пребывает и хранится неизменно, самотождественно, в своем истинном существе. Это — прерогатива Афона, его признанное исключительное отличие. Но в то же время, афонский исихазм за многие столетия приобрел и свои собственные отличительные черты, свою окраску. Афон сегодня — это одновременно и хранилище большой всеобщей традиции, и некоторая собственная локальная традиция. Какова же эта местная афонская традиция? Общее назначение православного монастыря, православной аскезы как таковой на Афоне определяют в строгом соответствии с большой традицией — как хранение и трансляцию квинтэссенциального христианского опыта подлинного соединения со Христом. Приобщение к этому опыту очищает и исцеляет внутреннюю реальность человека, что и выражает известный афонский афоризм:Афон — большая лечебница. К локальной же афонской традиции мы подойдем, если спросим: а к кому относятся эти целительная миссия и целительный потенциал Афона, на кого они непосредственно распространяются?

Православная монастырско-монашеская традиция развивает практики духовного руководства и душеводительства, психагогики, связанные с исконным православным институтом старчества. Древнее старчество осуществлялось путем образования тесных двойственных ячеек, или диадСтарец — Послушники оставалось замкнутым в пределах монашеского сообщества. В относительно недавнее время, в 19 столетии, эта старинная форма дополнилась другой: родилось русское старчество, которое ориентировалось на выход аскетической традиции в мир, на передачу начал исихастской духовности и жизни в среду обычных мирян из всех социальных слоев. Это явление достигло необычайного духовного влияния в России, внесло важный вклад в церковность и культуру страны, но с позиций самой традиции можно признать, что здесь возникал и риск некоторого размывания самого ядра исихастской практики, духовного искусства Умного Делания, строгого исихастского метода и дисциплины. Взглянув под этим углом на современный Афон, мы можем сказать, пожалуй, что на Святой Горе создался собственный тип православного старчества. Строгое блюдение исихастского духовного художества во всей его полноте всегда было главной задачей Афона, которая и продолжает неукоснительно исполняться по сей день. Но вместе с тем Афон открыт для мира, даже и не только православного. Туда приезжает все растущее множество православных мирян, большинство из которых ищут тут не столько туристских впечатлений, сколько духовного наставления, как прежде посетители русских старцев. Они находят и получают искомое наставление; и при этом все, кто был на Афоне, убеждаются, что подвизающиеся здесь научились сочетать служение миру и незыблемое хранение духовной школы. Здесь, в этом сочетании, и проявляется характерная печать афонского старчества, его особое отличие.

Приходящие на Афон приносят с собою все, чем живет современный мир, его заботы, страсти и острые проблемы. На них и должен направляться исцеляющий потенциал Святой Горы. Но мир сегодня испытывает огромные перемены. Изменяется человек, изменяются его практики, весь жизненный мир, рождаются целые новые области жизни, как например, связанные с виртуальной реальностью. Все эти изменения суть вызовы для древней традиции, которая, как прежде, удаляясь от мира, в то же время дает ему духовную оценку и несет ему целительную помощь. Сейчас мы кратко рассмотрим один из новейших подобных вызовов: все нарастающее распространение в мире глобального и суицидального терроризма. Трудно представить себе что-либо более противоположное, более противное православному священнобезмолвию, чем это явление. Возможно ли с позиций исихастской духовности распознать его суть и увидеть пути, найти средства к его сдерживанию и преодолению?

***

Терроризм, физическое уничтожение людей с некими политическими или религиозными целями, но вне всяких правовых и институциональных рамок, норм человечности, и в любых, будь то мирных или военных, условиях, — это один из крайних, предельных видов практик насилия. Совсем недавно, в годовщину Бесланской трагедии, у нас в России прошел День солидарности в борьбе с терроризмом, и в своем выступлении в этот день Святейший Патриарх Кирилл сказал: «Терроризм — это вершина человеческого беспорядка, верх безумия». Но при всей огромной роли, какую играют в современном мире насилие и терроризм, эти явления остаются смутными для теоретического понимания. Насилие — одна из главнейших, господствующих стихий в падшем мире, однако оно имеет сложную природу и включает в себя почти необъятный спектр самых разных проявлений. В нем неразрывно переплетены антропологические и социальные аспекты, оно бывает индивидуальным и коллективным, легитимным и нелегитимным, безответным или парируемым, разрастающимся в обоюдный конфликт, и т. д. и т. д. Его проявления радикально различаются как по своим масштабам, так и по силе, по степени деструктивности и жестокости. Стихия насилия до крайности неопределенна, многолика, и вследствие этой крайней гетерогенности, до сих пор не создано какой-либо единой концепции насилия, способной описать его корни и его внутренние механизмы. Близкий феномен агрессии давно изучается в русле этологии, в своих биологических, психологических. нейрофизиологических корнях. Эти исследования многое раскрывают о насилии, но в целом оно шире и разнородней, и в его концептуализации остается значительный вакуум. Еще более существенный вакуум — в понимании терроризма, который представляет собой сугубо человеческое явление, без биологических истоков. Ввиду важности явления, его изучают усиленно, но в основном — поверхностным и внешним образом. Изучение почти всецело ограничивается эмпирическим и социологическим уровнем, тогда как ключи к явлению — глубже, в его антропологии. Антропология терроризма — насущно нужная, однако на сегодня отсутствующая дисциплина.

Важный шаг к ее появлению был сделан недавно, в теории недавно скончавшегося крупного христианского антрополога Рене Жирара (1923-2015). Жирар выделил и подробно исследовал один широкий класс практик насилия, который с большим основанием можно считать центральным ядром во всем пестром множестве феноменов человеческого насилия. Это — практикимиметического, или же подражательного насилия. Жирар раскрыл, как импульс подражания, миметизма — несомненно, присущий человеку и, казалось бы, невинный, мирный — может с легкостью выливаться в проявления насилия и даже, при известных условиях, терроризма. В основе антропологии Жирара его концепция «миметического желания», согласно которой любое желание человека как таковое базируется на подражании: я желаю нечто лишь в силу того, что существует некто, кто также этого желает. Этот миметический элемент в основе желания влечет к появлению «миметического соперничества»: образец для подражания выступает и как соперник на пути к обладанию предметом желания. Соперничество же миметических партнеров протекает как процесс нарастающей конфронтации, обоюдного обмена проявлениями враждебности, которые перерастают в насилие. Миметизм сообщает этому процессу особый механизм «миметического парирования»: противники обоюдно парируют реакции и действия друг друга, всякий раз с прибавкой, с лихвой, чтобы одержать верх, так что процесс идет по нарастающей и приобретает характер своего рода цепной реакции — неудержимого роста, неограниченной эскалации насилия.

Выявление механизма миметического парирования — ценное антропологическое открытие. Этот специфический механизм управляет многими весьма важными процессами. Жирар замечает, что в частном случае он уже давно был открыт Карлом фон Клаузевицем в его теории войны: по Клаузевицу, именно таков ключевой механизм в развязывании войны и военных действий, которому он дал имя «нарастание до предела». В общем же антропологическом контексте, неудержимая эскалация насилия неизбежно приводит к некоторой кульминации, или «миметическому кризису». Феномены миметического соперничества, миметического насилия и кризиса носят всеобщий, универсальный характер, существуя как на индивидуальном, антропологическом уровне, так и на коллективном, социальном. Сейчас нам важен их социальный аспект. Как социальное явление, миметический кризис имеет разные сценарии разрешения, в зависимости от эпохи. В архаических культурах, нарастание насилия выливалось, по Жирару, в поиск «козла отпущения», отдельной жертвы, на которой фокусировалось коллективное насилие; и разрешением кризиса становилось жертвоприношение, ритуал, воспроизводящий некое изначальное, пред-историческое жертвоприношение, или же «учредительное убийство». Ритуал сбрасывал атмосферу насилия, купировал его рост и восстанавливал общественное согласие; на этой почве вырастали религия, культура и социальные институты.

Данный порядок, однако, утратил все свои основания с приходом христианства: по Жирару, Крестная Жертва Христа — разоблачение и отмена всех ритуалов жертвоприношения, ибо она раз навсегда утверждает невинность распинаемой жертвы коллективного насилия. Это — резкий рубеж мировой истории; но что же происходит на этом рубеже с миметическим насилием и миметическим кризисом? Априори есть три возможности: 1) механизм миметического насилия прекращает существование, он изгоняется вместе с жертвоприношением, 2) на место жертвоприношения встают некоторые другие рычаги сдерживания миметического насилия, 3) миметическое насилие ничем более не сдерживается и получает свободу. Согласно Жирару, в истории реализуются они все, хотя в очень разной мере. Да, учреждаемый Благой Вестью «порядок христианской любви», «порядок святости» отвергает и жертвоприношение, и миметическое парирование; но сам этот порядок, увы, присутствует и действует в нашем падшем мире лишь в качестве малозначительного слагаемого. Это обстоятельство Жирар выражает резкой формулой: историческая неудача христианства, предсказанная им самим. (В его толковании, именно таким «предсказанием неудачи» является апокалиптика Нового Завета.) Регулятивная, сдерживающая функция переходит от сакрального института жертвоприношения к его секулярным замещениям — государственным и правоохранительным институтам, агентам легитимного насилия. В Новое Время они более или менее удовлетворительно несли данную функцию. Однако в современном мире происходит распад этих институтов, одновременно — размножение очагов насилия, и одновременно же — небывалое развитие сферы коммуникаций, возрастание связности и сообщаемости всего мирового пространства.

Именно в этих условиях возникает и развивается феномен глобального терроризма. В своей антропологии, это не что иное как миметическое парирование в его свободном проявлении, когда ему дают беспрепятственно достигать его высшей, финальной фазы, убийства. Его определяющие черты — повсеместность и непредсказуемость, что хорошо передает известная формула: «Террорист никто и он нигде». Тем самым, он меняет саму социальную ткань, фактуру глобальной реальности, делается элементом внутренней формы социального пространства-времени. Отсутствие сдерживающих начал проявляется во всех отношениях. Глобальный терроризм ставит себя за гранью всех норм и правил человеческого сообщества, всех принципов человечности; он не исключает никого, ни детей, ни слабых, ни стариков, из орбиты уничтожения, он может переходить все мыслимые пределы жестокости. В его актах и проявлениях нет никакого отличия от криминального беспредела, отличия лишь в выборе жертв и в преследуемых целях. И сегодня это явление, вопреки всем попыткам противодействия, разрастается и усиливается, находит орды сторонников. Эффективных средств и стратегий борьбы с ним в мире не найдено.

Что же касается самой теории Жирара, то в ее обширном составе немало спорных элементов, чрезмерно широких утверждений, необоснованных обобщений; однако ее ядро — выделение механизма миметического парирования и исследование его главных проявлений — есть, несомненно, ценная и глубокая антропологическая разработка, позволившая продвинуть вперед наше понимание многих актуальных явлений.

***

Наша задача — представить или хотя бы набросать понимание и оценку описанных явлений в свете исихастской духовности. Речь идет о крайних и деструктивных антропологических явлениях, и потому непосредственно очевидно, что наиболее близкая к ним область исихастской антропологии — это учение о страстях человека. Первый вопрос: возможно ли включить в орбиту этого учения миметическое парирование, служащее антропологическим ядром глобального терроризма? Ответ, как нетрудно увидеть, положителен: механизм миметического парирования может квалифицироваться как страсть, в полном смысле ее аскетического понимания[582]. Действительно, по нашему описанию, этот механизм есть «цепная реакция», непрерывная череда проявлений насилия, направленных на определенную жертву и, если механизм выпущен на свободу, — неудержимо, неуклонно наращиваемых вплоть до уничтожения жертвы. Это — самовоспроизводящийся, неостановимый механизм, из которого нельзя вырваться, что и есть главная, определяющая черта страстного состояния (ср., напр., по Ефрему Сирину: страсть — «подчинение души, смущение ума и рабство»).

Далее, если миметическое парирование есть страсть, каковы основные свойства этой страсти? Сразу же ясно, что даже в кругу страстей, это — выделенное, исключительное явление: страсть, полное удовлетворение которой — лишь человекоубийство. Такая страсть, экстремальная даже среди страстей, по сути, ставит человека вне людского сообщества. Она максимально антисоциальна, разрушительна для общества, но она максимально разрушительна и для человека, одержимого ею, с ней неизбежно связан целый ряд глубоких нарушений психики и разума. Действия этого человека — неудержимая эскалация насилия, притом целеустремленного, направленного против определенной жертвы и жаждущего достичь ее физического уничтожения, убийства. Такие действия говорят о предельно распаленном и разъяренном состоянии, о пребывании человека на грани патологической одержимости; но в то же время сфокусированность насилия, его направленность на определенную жертву влечет за собой важные отличия этого состояния одержимости.

Вне направленности на жертву, сознание человека остается адекватным реальности, и он может быть рассудителен, хладнокровен. Но жертва террориста, в отличие от жертвы бандита, — это не просто объект агрессии, которая может быть мотивирована кошельком жертвы или чем угодно. Здесьжертва — партнер в процессе миметического парирования!и по законам этого процесса, она вызывает крайнюю ненависть, утолимую лишь ее убийством. В отношении к жертве человек утрачивает адекватное восприятие, его сознание управляется процессом. И за счет этого — важная черта! — самого парирования со стороны жертвы вполне может и не быть. Когда процесс уже пошел, и сознание ввергнуто в цепную реакцию подражания, для него всякое действие или простое движение партнера воспринимается как парирование, удар, угроза — на что тут же требуется «ответный» удар. Этот эффект хорошо замечен в актах коллективного насилия типа линчевания и побивания козла отпущения, антропологически родственных глобальному терроризму. Замечено, что в этих событиях коллективного убийства индивидуальной жертвы любые ее движения, проявления жизни еще сильнее разъяряют убийц, толкают их добить, забить жертву. И наконец, до последнего предела миметическое парирование доходит в актах суицидального терроризма. Его финальная цель, убийство миметического партнера, здесь в полном смысле абсолютизируется: человек достигает этой цели ценой собственной жизни. Однако, с другой стороны, коль скоро он сам гибнет, то и партнер, враг, тоже достигает своей цели? Логика суицидального терроризма антропологически абсурдна, для его понимания необходимо привлечь его религиозные и социальные аспекты, но совершенно несомненно, что в этой предельной форме терроризма появляются еще новые грани социальной и психической патологии, помрачения разума и расчеловечения. Жирар находит в этом явлении «патологическую инверсию древних жертвоприношений»: если в них убивали жертву, чтобы спасти себя и других, то в суицидальном терроризме убивают себя, чтобы убить как можно больше других.

Эти немногие особенности уже позволяют нам увидеть главные связи страсти миметического парирования с известными, «классическими» страстями, что изучались в православной аскетике. Страсть эта — одновременно новая и старая: процессы миметического парирования исконно разыгрывались в человеческих отношениях и в жизни общества, но ее полностью свободная форма, доходящая до убийственного предела, — форма глобального терроризма — есть детище современного мира. Ее ближайшее родство и соседство в ряду классических страстей очевидно: разумеется, это —гнев, одна из самых опасных страстей, описанная всеми учителями аскезы. В их описаниях мы сразу видим многие существенные черты, общие с миметическим парированием. Прежде всего, оба явления разрушительны. Гнев, или «раздражительность» — аффект, также обычно направляющийся на некоторого противника, и также наделенный высокой энергетикой: из всех страстей «страстное состояние достигает... наивысшей интенсивности и бурной стремительности именно в гневе»[583]. Ему также свойственно спонтанное, само собой ускоряющееся развитие: «Каково течение воды на покатом месте, такова сила раздражительности, когда найдет себе доступ в наш ум»[584]. Это спонтанное нарастание также способно достигать предельных стадий, переходящих в насилие, которое отбрасывает все границы и нормы человеческих отношений, приходя в состояние «дикой озверелости» и стремясь «не только устранить противника с пути... но, если возможно, и уничтожить его» (Зарин). Наконец, как гневу, так и миметическому парированию сопутствуют и питают их экстремальные аффекты ненависти и мстительности.

Гнев в аскетическом дискурсе, у исихастов, как и у стоиков, понимается достаточно широко, и его можно рассматривать как некоторый топос или комплекс, объемлющий целый круг родственных страстных явлений. Уже трактат Немесия Эмесского (IV-V вв.) говорит: «Видов гнева три», а в позднейшей литературе легко найти и большее число видов, как то «гнев-вспыльчивость», «гнев-злоба», «гнев — желание взаимного мщения», «гнев благородный и справедливый» и т. д. В соответствии с этим, на терминологическом уровне аскетический концепт «гнев» — это не столько некий один термин, сколько семантическое гнездо, члены которого выражают разные формы, грани и разновидности гнева:thymos,orge(базовые термины),cholos,menis,kotos,paroxysmos(пароксизм),pikria... Границы «топоса гнева» не слишком отчетливы, и в свете большой общности его определяющих свойств со свойствами миметического парирования, вполне можно было бы решить, что последнее также входит в этот топос, в качестве новой современной формации древней страсти.

Взглянем, однако, пристальней. Да, в числе свойств гнева всегда называли и такие, что вплотную подходят к сути миметического парирования: динамика нарастания, которая толкает к насилию и может доводить до убийства; связь с мщением, которое есть ведь не что иное как парирование — ответ с лихвой, с превышением исходного насилия. Но заметим: при этом все же никогда не указывали собственно самой сути — четкого антропологического механизма, в котором сцепка насилия и подражания рождает особый феноменмиметическогонасилия, и этот феномен развертывается вмиметическую жеэскалацию — четкий процесс нарастания насилия, направляющееся к убийству. Наоборот, с гневом прочно ассоциируются представления о бурной и возбужденной хаотичности поведения, о беспорядочных и неконтролируемых, «шальных», «одурелых» действиях человека, который больше не владеет собой, находится вне себя. Гнев «вносит в духовную жизнь беспорядочность, полную расшатанность, неупорядоченную стихийность»[585]. Все эти свойства — в резком контрасте с миметическим парированием! Из сопоставления ясно выступает весьма специфическая природа этого явления: да, оно и гнев, и безумие, но такое, в котором, по Шекспиру в «Гамлете», «есть метод». Миметическое парирование — спонтанный, неудержимый, накаленный, но при этом четко организованный и четко структурированный процесс. Это сближает его с процессами самоорганизации и рождает гипотезу, что, быть может, целесообразно подойти к его пониманию с позиций синергетики. Наряду с этим, процесс поочередного парирования с нарастанием может рассматриваться также и на базе теории игр, как игра с непрерывным повышением ставок. Характер явлений здесь явно требует междисциплинарного исследования с привлечением и методов точных наук.

Мы видим, что соединение, сцепка гнева и насилия с подражанием, миметизмом производит существенную трансформацию их природы:стихии насилия и гнева выводятся из Хаоса в Порядок, их проявления делаются упорядоченными и подчиненными строгой закономерности. Трансформация совершенно наглядна. Классический акт обычного кипящего гнева — человек в умопомрачении, в исступлении крушит окружающие предметы, а затем и противника первым попавшимся орудием. Классический акт миметического парирования — самолеты с точностью врезаются в башни 11 сентября 2001 г. Элемент подражания — важное самостоятельное слагаемое, которое меняет не только внешнюю картину, но и самое природу страсти. Конечно, сцепка насилия и подражания, миметическое насилие — исконнейшее явление, однако на социальном уровне оно всегда было под тем или иным контролем. Лишь в наши дни оно получило свободу развертываться в глобальном масштабе, и в облике глобального терроризма стало новою современной страстью, максимально опасной. Не слишком важно, как формально квалифицировать эту страсть, сочтем ли мы ее одной из формаций в «топосе гнева» или отдельной самостоятельной страстью, родственной гневу. Важно другое — отчетливо выделить и идентифицировать эту опасность в ее специфической природе, дабы стало возможно искать и осуществлять не чисто внешние, а достаточно глубокие способы борьбы с ней.

При всей современной специфике, выделенная нами страсть «предельного миметического парирования» — все же страсть, и как таковая, она — в поле исихастского учения о борьбе со страстями, Невидимой Брани. Следует с тщанием посмотреть, что может дать арсенал Невидимой Брани для борьбы с новой страстью. В основе ее — симбиоз гнева и подражания, миметического начала. Борьба с гневом — одна из исконных и крупных тем Невидимой Брани, и учителями аскезы с давних времен выработаны и многие приемы, и общие стратегии этой борьбы. Однако миметизм — новый предмет для учения о страстях. Обращаясь к нему, мы должны прежде всего заметить, что об отношении к нему сказано уже и Самим Спасителем в Нагорной Проповеди. В новой страсти миметизм проявляется в форме самой естественной реакции человека — реакции парирования, ответного удара. И прямо о ней — всем нам известные слова: «Вы слышали, что сказано: "око за око и зуб за зуб”. А я говорю вам... кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф. 5, 38-39). Здесь Христос резко отвергает Талион, ветхозаветный закон, который, казалось бы, и естествен, и справедлив, и ставит на его место новую заповедь, которая из всех Его заповедей кажется самой неестественной и неисполнимой. Не станем обсуждать экзегетические позиции, по-разному толкующие эти слова Спасителя в их отношении к нашей жизни. Заметим другое: разглядев в глобальном терроризме миметическое парирование, мы можем теперь глубже понять это отрицание Талиона. Ибо Талион и есть принцип парирования. В нем оно введено в рамки, обуздано, но всегда есть опасность, что оно вырвется на свободу! Можно бы сказать в стиле сегодняшних СМИ, что предельное миметическое парирование — это взбесившийся Талион. Именно так происходит в сегодняшнем мире, и мы убеждаемся наглядно, что в Талионе, в простом парировании таится миметическое парирование, потенциально смертоносный механизм не только для человека, но и для человечества. Долг наш — остерегаться развязывать этот механизм! и мы можем теперь понять отрицание Спасителем Талиона как предостережение нам о таящейся в нем опасности.

Но и не только предостережение. В свете этого отрицания следует взглянуть шире и обратить внимание на то, что Христос не только отвергает Талион, но кроме того Он Сам безусловно чужд всякому подражанию вообще. Отсюда нам уже раскрывается искомое, путь борьбы с новой страстью. Этот путь вновь возвращает нас к исихазму и Афону. В исихастском подвиге добывается опыт общения со Христом и соединения с Ним в Божественных энергиях. И мы теперь видим, что, коль скоро Христос чужд подражанию, то исихастский опыт соединения со Христом несет, наряду с прочим, также и освобождение от миметических стереотипов, включая, в первую очередь, миметическое парирование. Устремление ко Христу, обретение христоцентрического опыта, составляющее цель исихастской практики, обнаруживает здесь еще одну свою грань: оно доставляет также и преодоление угроз, коренящихся в миметическом парировании. Существенно, что подобное преодоление следует путем трансформации внутреннего мира, на антропологическом уровне, тогда как борьба с террористическими явлениями в современном мире ведется подавляющей частью посредством лишь внешних социальных мер, которые не достигают их корней.

Вместе с тем, путь обращения к христоцентрическому опыту вполне может показаться чисто абстрактным рецептом, оторванным от современной реальности. Ситуация в нашем мире разительно отличается от той ситуации христианского общества, в которой складывалось аскетическое учение о страстях и борьбе с ними, и те, кто сегодня одержимы страстью «предельного миметического парирования», предельно далеки от аскетического сообщества и его духовности. И все же это еще не значит, что целительный опыт этой духовности не может дойти до них и воздействовать на них. Уже и прежде, в практике русских старцев, этот опыт распространялся далеко за пределы аскетического сообщества, и в современном мире возможности такого распространения постоянно растут. В этом мире уже вообще нет отдаленности. Все жители Земли соприкасаются и оказываются рядом, и новые информационные технологии могут служить благую службу православной миссии, исихастского душеводительства и помощи. Поэтому целительный потенциал исихазма и Афона способен оказать свое воздействие также и на новую современную страсть, в которой древний инстинкт подражания и парирования порождает новейший глобальный терроризм. Сегодня эта страсть — в числе главных опасностей для мира, и все христиане присоединяются к общим усилиям по борьбе с нею. Совместное Заявление Святейшего Патриарха Кирилла и Папы Римского Франциска, выпущенное после их встречи на Кубе 12 февраля 2016 г., гласит: «Призываем мировое сообщество сплотиться, чтобы покончить с насилием и терроризмом».

2016