Кризисъ русской Церкви, обозначившійся въ процессѣ революціи и тѣсно связанный съ нею, является, по всей вѣроятности, существеннѣйшимъ фактомъ въ судьбѣ всей русской православной религіозности и послѣдствія его конечно будутъ сказываться еще долго послѣ окончанія революціонной эпохи. Можетъ быть, именно въ послѣдствіяхъ этого кризиса только и раскроется истинный смыслъ и значеніе всего происходящаго нынѣ въ лонѣ православія, ибо роковая обусловленность церковной смуты общимъ революціоннымъ помраченіемъ крайне затемняетъ истинное положеніе вещей и не даетъ возможности отнестись къ процессамъ религіознымъ, внѣ зависимости отъ политическаго положенія Россіи. Однако, и теперь можно установить, что процессы религіознаго возбужденія такъ или иначе захватили все бытіе русскаго народа и какъ-то по новому устанавливаютъ его религіозное сознаніе, сообщаютъ ему существенно новыя формы исповѣдничества, наконецъ переводятъ средоточіе религіозности изъ одного народнообщественнаго плана — въ другой. Можетъ быть нѣкоторые видятъ въ этомъ процессѣ исполненіе многолѣтнихъ мечтаній и положительно учитываютъ «эмансипацію» православія. Для тѣхъ же, кто смотритъ на происходящее съ тревогой — надлежитъ прежде всего ясно осознать самый характеръ и смыслъ нынѣшнихъ судебъ русской Церкви и вообще русской религіозности...

Если смотрѣть въ будущее оптимистически и вѣрить въ возстановленіе Россіи, то все таки нужно твердо понимать, что не все возстановимо. Есть формы и стороны русской жизни, которыя революція разрушила навсегда. Прежде всего, по всей вѣроятности, не возстановимъ русскій дореволюціонный бытъ, разумѣя въ данномъ случаѣ не внѣшнія проявленія прошлаго государственно-соціальнаго строя, а образъ и существо стихійно-народной жизни, тотъ укладъ и ритуалъ жизни, въ которыхъ бытовое и религіозное сочетается въ нераздѣлимомъ единствѣ. Между тѣмъ, безъ нарочитой идеализаціи и аффектаціи нужно признать, что русскій народный бытъ — былъ дѣйствительно религіозенъ. Россія жила бытовымъ исповѣдничествомъ своей вѣры; бытъ — являлся формой русской религіозности, «истиннымъ смотрѣніемъ Божіемъ» и церковь на него опиралась.

Самые прославленные и чтимые русскіе святители и подвижники не были догматическими учителями и духовными законодателями Церкви; они, прежде всего, просіяли въ быту, какъ предѣльное раскрытіе мірского добра, какъ дѣлатели и герои жизни.

Русская религіозная стихія цѣликомъ переводилась, претворялась и воплощалась въ матеріальную образность и форму быта. Въ то же время религіозный интеллектъ пребывалъ въ духовно-тѣлесномъ существѣ Россіи инертнымъ и недифференцированнымъ. И, видимо, Русская Церковь вполнѣ удовлетворялась сакрализаціей быта и не искала дѣйственно-историческихъ путей, не домогалась догматическаго самосознанія и творчества.

Бытовое исповѣдничество русскаго народа господствовало за счетъ сознательно-догматическаго.

Принявъ изъ Византіи уже готовую догматическую форму вѣры, Россія, прежде всего, органически претворила ее въ конкретную образность быта, погрузила ее въ плерому эмпирическаго своего бытія, дала ей живую, выразительно-чуткую плоть.

Домостроительство Божіе было воспринято русской стихіей, какъ благословенное бытостроительство, и религіозный геній Россіи въ этомъ отношеніи достигъ великихъ и еще неоцѣненныхъ образовъ и формъ. Слѣдуетъ именно теперь, съ особенной ясностью понимать, что русская православная теократія и цезарепапизмъ были, прежде всего, вершиной мощнаго строительства быта. Въ ихъ созиданіи моментъ идеологическій значительно отступалъ передъ эмпирическимъ самовыявленіемъ національно-религіознаго творчества быта. Грандіозныхъ утопій средневѣковой теократіи, абстрактныхъ идеологій и схоластическихъ построеній русское религіозно-державное сознаніе не знало. Вѣра въ Третій Римъ органически вырастала на исторической почвѣ объемлющаго бытостроительства, и не была діалектическимъ построеніемъ. Православно-русская догматическая терпимость и широта ярко свидѣтельствуютъ и доказываютъ, что не въ эксотерическомъ императивѣ идей и не въ схоластической интеллектуализаціи заключался основной паѳосъ русскаго исповѣдничества, а въ эсотерической глубинѣ символики быта. Въ таинственномъ и внѣшне незримомъ процессѣ происходило перерожденіе основопологающаго религіознаго субстрата русскаго генія въ многообразіе бытового культа.

Но вѣрила въ русскій бытъ, какъ въ подлинную религіозную цѣнность, одна лишь Церковь; вѣру, однако, свою сумѣла внушить и преподать не всѣмъ. — Въ средѣ общества и правительства, — одни уличали русскій быть въ невѣжествѣ и издѣвались надъ нимъ, другіе дѣлали его оплотомъ дурной реакціи, третьи мечтательно идеализовали. Но поставить русскій бытъ религіозно-эмпирическимъ устоемъ подлиннаго творчества и развитія Россіи — никто не захотѣлъ. Его попросту проглядѣли. Камень, могущій лечь въ основу угла, былъ строителями отвергнуть. Теперь, спохватившись, заговорили о религіозной культурѣ, о томъ, чтобы секуляризованный быть интеллигенціи, ея идеалы, вѣру, понятія о правѣ и законности, вернуть въ единую плерому религіознаго бытія. Говорятъ объ этомъ, какъ о несбыточномъ и давно-прошедшемъ, упуская изъ памяти, что всего нѣсколько десятковъ лѣтъ назадъ, въ сопряженіи русскаго быта и православія наличествовали безусловные элементы столь чаемой нынѣ религіозной культуры.

Прежде всего слѣдуетъ внутренно осознать понятія быта и культуры, ихъ взаимоотношенія и установить возможность насажденія религіозной культуры въ современныхъ историческихъ условіяхъ.

Въ сложномъ процессѣ исторіи можно обнаружить непрестанное внутреннее бореніе между двумя основополагающими его началами: началомъ движущихъ силъ, съ ихъ интенціей на поступательность, и началомъ образно-вещественнаго запечатлѣнія исторической энергіи въ строительствѣ и храненіи культуры. Эти оба начала, внутренно-сопряженные, въ то же время противостоятъ другъ другу. Силы исторической поступательности дѣйствуютъ иниціативно и самопроизвольно, имѣя лишь слѣпое притяженіе въ безконечность, и поэтому стремятся преодолѣть инертность историческихъ образовъ и конкретность всѣхъ преходящихъ своихъ этаповъ, періодовъ и эпохъ. Воля къ культурѣ, обратно, творчески косна, интенсивно — пассивна, потенціальна и консервативна и ипостазируетъ текучіе образы исторіи въ непреходящія цѣнности абсолютнаго смысла, ищетъ въ исторической преемственности жизни и быта — символъ вѣчности[7]. Давно пора избавиться отъ горделиво-заносчиваго пониманія быта, какъ завѣдомой пошлости, засасывающей рутины, которые слѣдуетъ преодолѣвать во имя свободной, «творческой» импровизаціи жизни. Нужно понять, что всякій истовый бытъ, поскольку онъ дѣйствительно выявляется, имѣетъ образъ, форму и систему жизни и отстаиваетъ ихъ — является безусловно-творческой, духовно-эмпирической категоріей и долженъ считаться основаніемъ строительства культуры. Эсотерическій бытовой кругъ жизни, бытовая повторяемость, системность, традиціонность и цикличность — воздвигаютъ форму и устанавливаютъ ритмъ всей внѣшней культуры. Человѣкъ, лишенный бытового воображенія, бытового творчества, не могущій избрать и установить для себя самостоятельныя формы, стиль и систему жизненной выразительности — безсиленъ и въ строительствѣ религіозномъ, государственно-общественномъ и художественномъ[8]. Гдѣ нѣтъ быта — нѣтъ и культуры. Въ правильной оцѣнкѣ значенія быта — содержится и вѣрное опредѣленіе культуры. Всякая культура есть духовно-эмпирическое, образно-матеріальное запечатлѣніе исторической воли, сознанiя и памяти. Въ культурѣ историческая воля стабилизуется, удерживается и трансформируется въ образы, вещество и матеріалъ конкретнаго бытія и быта. Культура, расширяя бытъ и въ то же время догматизуя его распорядокъ и образъ, утверждается въ паѳосѣ настоящаго, въ противоположность эволюціонной цивилизаціи, которая всегда въ устремленіи къ будущему. Въ культурѣ историческая воля уводится съ арены исторической дѣйственности и обращается, мобилизуется на внутреннее и образное строительство жизни. Поэтому внутренно-живая культура должна имѣть достаточно силъ и убѣдительности, чтобы удовлетворять своими незыблемо установившимися нормами, образами и символами — жизненные запросы ея носителей. Съ точки зрѣнія того, кто слѣпо поклоняется исторической процессульности и поступательности (прогрессиста обычнаго типа), бытіе въ культурѣ учитывается, какъ инертность жизненной воли и иниціативы. Культура, какъ и религіозный бытъ дѣйственно реализуется и образно выражается по внутренно-религіознымъ законамъ повторяемости, аналогіи и цикличности[9].

Этой закономѣрностью бытъ и культура борятся съ утекающей стихіей времени и съ тлѣномъ матеріи, отмѣчаютъ этапы и звенья человѣческаго бытія, составляютъ кругъ религіозно-соціальной жизни, имѣющій аналогію съ кругомъ и послѣдовательностью жизни органической и біологической. Безъ этихъ законовъ нѣтъ обряда культа, какъ нѣтъ и обряда культуры, ибо выразительность и «косность» культуры обусловлены трансцендентной категоричностью образа вѣры и незыблемостью установки религіознаго сознанія. Этотъ упоръ въ вѣру и есть духовный стимулъ культуры; именно онъ и дѣлаетъ всякую культуру религіозной. (Въ этомъ смыслѣ современный прогрессивно-соціалистическій рядовой романо-германецъ или коммунистическій «совѣтчикъ» не являются вовсе людьми культуры).

Вотъ почему, коль скоро вѣра замѣняется спекулятивнымъ идеализмомъ, или имманентизмомъ и «пустой» идеей прогресса, не имѣющей стабилизаціи, — специфическій даръ охраненія образности и формы культуры, способность понимать преемственность культурныхъ традицій и умѣніе ихъ продолжать — постепенно начинаютъ разлагаться и подъ конецъ вовсе утрачиваются[10].

Поскольку христіанство, утверждая незыблемый и трансцендентный образъ своего откровенія, въ то же время, таинственно-антиномично, раскрываетъ передъ сознаніемъ человѣческимъ дали временъ и историческіе горизонты, притягивающіе къ себѣ и динамизирующіе сознаніе — встаетъ роковой вопросъ: возможна ли вообще христіанская культура?..

Для христіанскаго домостроительства — нужна историческая плотъ быта, реальное поле исповѣдничества; но религіозное сознаніе не воспринимаетъ и не считаетъ ихъ достаточной и полной формой религіозной дѣйственности и вѣры и не видитъ въ нихъ предѣльнаго смысла бытія. Когда же религіозное сознаніе, автономно-діалектически обращается къ восполненію недостаточности бытовой вѣры, то фатально вовсе выходитъ изъ религіозной эмпиріи и попадаетъ въ сферу метафизической схоластики и мнимаго творчества.

Такова судьба римскаго католицизма. Она являетъ собой угрожающій примѣръ, до какой органической деформаціи христіанства можетъ дойти теологическая спекуляція, утративъ связь съ творческой стихіей быта, не имѣя въ немъ живой базы творчества и инспираціи. Догматическое творчество и теократическая схоластика католицизма, притязающія на продолженіе традицій великихъ вѣковъ первохристіанства, на принудительное осуществленіе Божьяго закона на землѣ, охваченныя при томъ замысломъ навязать исторіи свой ирреальный планъ и свои мессіанскія цѣли — меньше всего рождались и продолжаютъ рождаться въ массивѣ быта, въ соборномъ сознаніи религіозныхъ массъ. Католическій бытъ, расколовшійся въ эпоху реформаціи, отчасти секуляризовался, отчасти же омертвѣлъ и сталъ покорно принимать, въ качествѣ пасомаго стада, — императивныя деклараціи церковнаго интеллекта, бдительно охраняющаго логику и діалектику своего историческаго бытія[11].

Христіанство, какъ религія богочеловѣчества, съ исключительнымъ паѳосомъ раскрываетъ свою дуалистическую основу[12]въ ученіи о соборной Церкви, въ которомъ начало творческаго апперцептивнаго богосознанія и плоть вѣры, — творчески-исповѣдующая масса — нераздѣлимы, но въ то же время равнозначно слиты. Именно это ученіе подмѣнивается въ католицизмѣ своего рода метафизическимъ монизмомъ, путемъ сознательной сакрализаціи церковно-правящей иниціативы іерархіи, что совершается за счетъ умаленія религіозно-творческихъ правъ бытовой массы, являющейся плотью Христовой Церкви.

Нельзя видѣть въ судьбѣ католицизма лишь рокового или сознательнаго заблужденія одной лишь западной церкви, удѣла, или грѣха одного латинства.

Католицизмъ ушелъ изъ быта, отгородился отъ міра и замкнулся въ псевдо-сакральную монаду своей іерократіи уже давно и подъ вліяніемъ разнородныхъ, внутренно-сложныхъ причинъ, Но если бы этого не случилось, то въ настоящее время, изъ за всей совокупности историческихъ процессовъ современной Европы, западная Церковь была бы вынуждена все равно стать на путь полнаго разрыва съ дѣйствительностью и жизнью, ибо вслѣдствіе интенсификаціи исторической поступательности, культура западнаго быта разлагается съ необычайной быстротой, теряетъ свою матеріальную плотность, устойчивость и образность, а вмѣстѣ съ этимъ обозначается и полное ослабленіе религіозно-бытового творчества. Эта же опасность встала и стоитъ и передъ русскимъ православіемъ. Исторія, правда, знаетъ примѣръ Византіи, гдѣ религіозное сознаніе и бытъ творчески сопрягались, гдѣ догматическая діалектика возбужденно и остро оформлялась непосредственно въ жизни, гдѣ интенсивность государственная и религіозно-церковная взаимно другъ друга строили. Но ранняя и средневѣковая Византія, черпавшая свои бытовыя силы въ первично-стихійномъ скрещеніи разнородныхъ культуръ Запада и Азіи, а вдохновеніе духа, черпавшая отъ непосредственной близости къ историческому факту откровенія и раскрывавшая его въ процессѣ усвоенія Христіанства въ діалектическомъ опытѣ греческой философіи — по всей вѣроятности, неповторима.

Современная эпоха и уже обозначившіеся факты русской дѣйствительности наводятъ на тревожную мысль, что русской религіозности можетъ угрожать именно судьба католицизма, которая опредѣлилась, какъ распаденіе Западной церкви на правящую іерархію, утратившую живую сопряженность съ бытомъ и руководящуюся принципомъ имманентной цѣлесообразности, на инертно-пасомыхъ и на рѣшительно отпавшихъ отъ вѣры, исповѣдничества и церковности.

До сихъ поръ Россія жила на периферіи исторической арены Европы. Русскій народный массивъ можно было сопричислить къ инертнымъ и гетерономнымъ по отношенію къ Европѣ, азійскимъ этническимъ массамъ. Въ ближайшую эпоху намѣчается выходъ Россіи изъ этого положенія; встаетъ, какъ реальная возможность, для болѣе отдаленнаго будущаго — россійско-центрическое международное сложеніе Европы и Азіи. Вмѣстѣ съ этимъ историческая интенсивность всего русскаго бытія уже теперь, на глазахъ современниковъ революціи, становится иной. Къ политической и экономической жизни вызваны новые, доселѣ нетронутые народные пласты. Учащенный темпъ и напряженность жизни сообщаются все дальше вглубь. Въ этомъ пріобщеніи глубинъ бытового массива къ внѣшней дѣйственности обще-историческаго процесса и таится роковая опасность для бытовой религіозности Россіи. Русскій бытъ въ нѣкоторыхъ случаяхъ съ исключительной быстротой секуляризуется, и уже теперь можно обнаружить зачатокъ, глубокаго по значенію и послѣдствіямъ, процесса, который опредѣлимъ, какъ выходъ православія изъ быта. Религіозность какъ будто выжимается изъ народно-бытовой почвы и переходитъ и укореняется въ иные общественные слои. Самый процессъ развертывается въ глубинѣ и не поддается массовому осознанію, ибо, по словамъ Симеона Новаго Богослова,... «благодать отходитъ сокровенно, какъ сокровенная по естеству и таинственная; потому отходя не даетъ чувствовать отступленія своего, и не сразу узнать объ отступленіи ея», но нѣкоторые внѣшніе симптомы обличаютъ происходящее въ народной толщѣ. Давнишнее обличительство интеллигенціи наконецъ дало свои плоды. Уродство и трагичность нынѣшняго религіознаго процесса Россіи заключается въ томъ, что народъ — хотя бы въ нѣкоторой своей части — началъ предавать и выдавать на поруганіе свои святыни, началъ со стыдомъ и отвращеніемъ разрушать и профанировать свой бытовой религіозный укладъ именно тогда, когда революція раскрыла глаза сознательной части Россіи и интеллигенція потянулась къ исповѣдничеству, именно къ тому, что еще такъ недавно подрывала. Есть въ нынѣшнемъ русскомъ самопоруганіи и въ поруганіи Православія злая страсть ложнаго стыда за свое прошлое, за прошлое открытое пріятіе вѣры, за обрядность прошлой жизни, которые внезапно предстали въ сознаніи народа, какъ постыдное варварство и темное рабство. Конечно, этотъ процессъ не означаетъ гибели русской религіозности и русской православной церкви. Но нельзя безъ остраго вниманія пройти мимо него, не пытаясь осознать его значеніе и слѣдствій. Коренившееся до сихъ поръ, исключительно въ исповѣдничествѣ бытовомъ, русское православіе отнынѣ будетъ въ какой-то части нестись исповѣдничествомъ сознательной интеллигенціи. Инобытіе будущей русской религіозности будетъ заключаться въ томъ, что изъ состоянія интенсивно-пассивнаго она сразу должна перейти, освободившись отъ громоздкаго быта, къ экстенсивно-идеологической и активной реализаціи своего опыта, накопленнаго въ долгомъ «косномъ» прбываніи. Можетъ зародиться стремленіе, послѣ долгаго и устойчиваго слѣдованія византійско-греческимъ догмамъ и канонамъ, восполнить ихъ самостоятельно-русскимъ догматическимъ творчествомъ, явится потребность въ осознаніи православнорусской теодицеи, народится, можетъ быть, апологетика новой православной русской теократіи. Словомъ, передъ православной русской религіозностью раскроется столь желанный для нѣкоторой части русскихъ богослововъ, обличавшихъ православіе въ косности и инертности, путь догматической діалектики, теологической схоластики и можетъ быть искусственно — дедуцируемой теократіи. Но путь этотъ раскроется и, быть можетъ, уже раскрылся за счетъ умирающаго религіознаго быта. Это нужно понять со всею отвѣтственностью. Можетъ быть православное творческое вдохновенье по новому и обратитъ народныя массы, откроетъ имъ новое сознаніе вѣры, но возврата къ цѣлостному бытовому исповѣдничеству все таки не будетъ. Если такая постановка вопроса можетъ показаться слишкомъ категорической, то, хотя бы и не произошло полнаго сбыванія намѣченной метаморфозы русскаго православія, — именно возлѣ подобныхъ сомнѣній и мыслей выростаютъ въ настоящее время тревога и опасенія. Имѣя историческій примѣръ католицизма, страшно подумать, что православію могутъ грозить тѣ же роковыя судьбы. Жажда религіозной культуры, стремленіе поставить церковь и вѣру въ основаніе будущей Россіи, мало сопрягаются въ сознаніи нынѣшней интеллигенціи съ угрозой выпаденія современнаго русскаго быта изъ плеромы религіи. Лучше (м. б. и ошибаясь) говорить въ наши дни объ опасностяхъ, и съ полнымъ сознаніемъ попытаться найти дѣйствительное заданіе для воли и творчества, нежели, закрывая глаза на правду, мечтать и ждать несбыточнаго и тѣмъ самымъ просто снимать дѣйствительно нужную проблему русскаго будущаго, которая встаетъ, какъ непреложное изысканіе новыхъ путей сближенія вспыхнувшей вѣры съ меркнущимъ бытомъ. Пока что, русская дѣйствительность въ этомъ отношеніи вызываетъ одни только опасенія.

Въ двухъ направленіяхъ идетъ религіозное разложеніе Россіи: въ направленіи, усваивающемъ примитивный воинствующій атеизмъ и нигилизмъ и въ направленіи церковнореформистскомъ. Характерно, что носители и проповѣдники церковной революціонной реформаціи, не являясь по существу атеистами, прикрѣпляются къ совѣтской власти, явно богоборческой и кощунственной, и въ то же время большевики, со своей стороны, идутъ на компромисъ и, какъ никакъ, содѣйствуютъ христіанской православной (пусть канонически отлученной) «живой церкви»[13]. Этотъ фактъ нельзя разсматривать только примитивно, исключительно, какъ угодничество со стороны церковныхъ революціонеровъ передъ властью и какъ большевистскую тактику, направленную на сѣяніе раскола и смуты. Въ этомъ «союзѣ» есть нѣкая сложная и запутанная причинность. Кромѣ основной цѣли разрушенія идеи о Богѣ, у большевиковъ есть заданіе первѣй и неотложнѣй, и которое легче осуществить. Заключается оно въ томъ, чтобы убить и разрушить образъ Божій въ жизни, уничтожить преемственное религіозно-самобытное строительство быта, стоящее на пути осуществленія интернаціонала. Идею Бога — разрушить трудно, м. б. невозможно; но уничтожить исконное матеріально-конкретное выраженіе вѣры, убить память и памятники традиціи быта — гораздо легче. Въ эту сторону и обращены усилія совѣтской власти. И вотъ «живая церковь» въ этомъ отношеніи стала на сторону гонителей православнаго быта. Объявляя новыя формы церковнаго бытія, уличая прошлый религіозно-церковный укладъ въ буржуазности, называя его «классовымъ», и видя въ немъ элементы общесоціальной структуры «стараго режима», самодержавія и пр., церковные революціонеры со всей страстью стремятся вообще выйти изъ быта и пытаются схоластически и отвлеченно построить новые идеалы русскаго православія. Насколько уродлива вся революціонная дѣйствительность, настолько же ложно-затемненны и идеологическіе манифесты «живой церкви». Но самый смыслъ и существо этихъ декларацій весьма симптоматичны. Вотъ отрывки изъ резолюцій помѣстнаго собора «живой церкви» по отношенію къ соціальной революціи: капитализмъ объявляется «смертнымъ грѣхомъ», а борьбу съ нимъ — «священной для христіанина»... «Въ совѣтской власти соборъ видитъ мірового вождя за братство, равенство и миръ народовъ». «Соборъ зоветъ каждаго честнаго гражданина Россіи единымъ фронтомъ, подъ водительствомъ совѣтскаго правительства, выйти на борьбу съ міровымъ зломъ соціальной неправды». И что примѣчательнѣе всего, — «Соборъ обращаетъ вниманіе, что совѣтская власть государственными методами одна во всемъ мірѣ имѣетъ осуществить идеалы Царствія Божія»... «Поэтому каждый вѣрующій церковникъ долженъ быть не только честнымъ гражданиномъ, но и всемѣрно бороться вмѣстѣ съ совѣтской властью за осуществленіе на землѣ идеаловъ Царствія Божія»... Это ли не новая и въ тο-же время старая теократическая схоластика и ирреальный раціоналистичный мессіанизмъ!

И наряду съ этими чужими, мертвыми и чуждыми для русской церкви прописными деклараціями, соборъ отмѣняетъ всю священно-іерархическую структуру, весь ритуалъ религіозно-церковнаго бытія и быта русскаго православія и признаетъ возстановленіе патріаршества 1918 г., «актомъ опредѣленно политическимъ» и «контръ-революціоннымъ». Этимъ самымъ «живая церковь» навсегда порываетъ съ бытомъ, съ преемственнымъ строемъ духовно-эмпирическаго бытія церкви и отдается сферѣ лжеспекуляціи, сомнительнаго умозрѣнія и абстрактной утопіи. «Живая церковь» увидѣла въ іерархической традиціи Патріаршества соціальный пережитокъ прошлаго. Однако, отказываясь отъ свободнаго духовно-церковнаго авторитета, отъ прерогативъ независимой церковной власти и «обобществляя» управленіе церковью — церковная революція въ то же время, внутренно провозглашаетъ принципъ утопическаго теократизма, съ небывалой для русскаго религіознаго сознанія, силой. Но реальнымъ носителемъ власти и воплотителемъ этого принципа, имѣющимъ ключи отъ царства Божія на землѣ, непогрѣшимымъ Папой «живой церкви» — объявляется совѣтская власть! Въ этомъ фактѣ съ поразительной ясностью раскрывается вся сложная, путанная, противорѣчивая и соблазненная установка сознанія новаго революціоннаго православія: съ одной стороны разрушительный фанатизмъ, стремящійся разложить и уничтожить внѣшній образъ церкви, строй и формы бытового культа и съ другой — псевдорелигіозный, слѣпой и раціоналистическій утопизмъ, начертывающій себѣ ложные идеалы владычества, и готовый силой и насиліемъ осуществлять ихъ. Несмотря на полное сходство этой вѣры и тактики съ идеалами и методами большевизма, все таки въ фактѣ церковной революціи и въ формахъ ея проявленія есть нѣкая самостоятельная характерность и симптоматичность.

Возможно, что на путь интелектуально-догматическаго эволюціонизма «живая церковь» была поставлена, безсознательно, конечно, нѣкоторыми реальными обстоятельствами нынѣшней русской дѣйствительности. Правда, революція, придавъ этому движенію всѣ свои органическія черты уродливости и низости, этимъ самымъ крайне затрудняетъ дѣйствительную оцѣнку всего происходящаго въ лонѣ русской церкви. Морально-этическій аспектъ дѣятельности «живой церкви» не позволяетъ разглядѣть и безпристрастно уяснить себѣ — дѣйствительно духовную сущность ея, ибо, несмотря на все, какая то вѣра и хотя бы память о православной церкви у дѣятелей церковной революціи все таки есть. Конечно, не слѣдуетъ преувеличивать значительность самого движенія. «Живая церковь» не есть движеніе народное, но въ то же время не только революціонно-интеллигентское. Скорѣе было бы правильнымъ оцѣнить современную религіозную смуту Россіи, какъ опороченное революціей выявленіе нѣкоторыхъ попытокъ русскаго религіознаго сознанія, утратившаго духовно-эмпирическій образъ вѣры и церкви, найти упоръ въ абстрактной религіозной идеѣ. Это слѣдуетъ понять не для того, чтобы оправдать «живую церковь», а какъ разъ обратно, чтобы, осознавъ внутренній безсознательный стимулъ всего движенія — его-то именно и уличить и опровергнуть, ибо въ немъ кроется больше, чѣмъ моральное малодушіе и предательство; въ немъ заключена возможность ниспроверженія основного и самобытнаго устоя православія; устоя вѣры въ синтезѣ духа и быта. Не слѣдуетъ бояться углубленія проблемы «живой церкви» изъ опасенія, что благодаря нахожденію нѣкоторыхъ внутреннихъ основаній, отчасти, оправдывается моральная сторона всего движенія. Церковная революція и какъ таковая (революція въ церкви неустранимо грѣховна), и своей связью съ коммунистическимъ правительствомъ — заклеймила сама себя и ничего кромѣ суда, осужденія и обличенія не заслуживаетъ. Но сквозь революціонно-преходящій аспектъ нынѣшнихъ церковныхъ процессовъ, обстоятельствъ и событій, проступаютъ черты, могущія впослѣдствіи глубоко запечатлѣться на ликѣ русскаго православія и исказить его.

Рѣчь идетъ не о томъ, чтобы ставить точный діагнозъ настоящему и будущему; важны симптомы. Правда, въ послѣднее время передъ ожившимъ авторитетомъ канонической іерархіи, всѣ толки реформистскаго православія рѣшительно теряютъ свое значеніе. Однако, невозможно предвидѣть какой именно слѣдъ въ будущемъ оставитъ фактъ проникновенія въ русскую церковь элемента соціалистическаго мессіанства, который, пусть въ ограниченныхъ размѣрахъ, всетаки произошелъ. Если же имѣть въ виду, съ одной стороны процессъ секуляризаціи народнаго быта и формированія новой, пока еще загадочной, но скорѣй всего атеистической русской буржуазіи и съ другой стороны, учитывать религіозно-встревоженное сознаніе современной интеллигенціи, стремящейся не столько къ исповѣдничеству, сколько къ лихорадочному и мало обоснованному, часто безопытному оживленію православной догматики и каноники, то уяснится, что въ перспективѣ на будущее, опасность есть.

Обстоятельства таковы: не имѣя достаточной базы въ быту, православію дѣйствительно придется когда-нибудь раскинуть страшныя крылья догматическаго гнозиса для того, чтобы въ будущемъ держаться м. б. исключительно на нихъ, безъ адэкватнаго претворенія и выраженія религізнаго интеллекта въ образѣ быта. А это всегда влечетъ за собой соблазны утопій, внутренно искажающихъ христіанское откровеніе и переставляющихъ центры устоя и притяженія изъ реальной дѣйствительности въ призрачную безконечность. Этимъ самымъ уничтожается и истовое исповѣдничество, ибо исповѣдывать значитъ вѣдать и видѣть реальную божественность въ каждомъ образѣ и фактѣ жизни.

Христіанству не нужна исторія, какъ процессъ, какъ слѣдованіе временъ, черезъ которое должно преемственно пройти человѣчество, чтобы на путяхъ совершенствованія придти къ послѣднему историческому предѣлу.

Христіанская исторія не созрѣваетъ, не имѣетъ возрастовъ и этаповъ совершенствованія (они являются исключительнымъ достояніемъ христіанской личности); первые вѣка христіанства были самыми мудрыми; человѣчество, получивъ откровеніе и усвоивъ его духовно-опытно и въ нормахъ философской діалектики — сразу выросло до какихъ-то положенныхъ ему предѣловъ и какъ бы мгновенно созрѣло. Можно сказать, что въ каждый данный срокъ христіанское человѣчество одновременно находится на всѣхъ доступныхъ ему ступеняхъ христіанскаго постиженія и совершенствованія.

Христіанская исторіософія не подводитъ историческій процессъ непосредственно къ эсхатологіи. Согласно Евангелію, эсхатологія начинается не послѣ синтетическаго завершенія всѣхъ возможностей исторіи, а наступаетъ неожиданно. Сроки не указаны; даны лишь катастрофическіе признаки приближенія, свидѣтельствующіе не о благомъ совершенствованіи историческаго процесса, а о какой то трагической дегенераціи его. Подобно тому, какъ воплощеніе не имѣло никакихъ видимыхъ историческихъ пріуготовленій и явилось, какъ таинственное исполненіе сроковъ, точно также и предѣлъ историческаго существованія означенъ будетъ не исчерпаніемъ или завершеніемъ всѣхъ данныхъ, заложенныхъ въ исторіи, а встанетъ неожиданно, во второмъ исполненіи временъ. Поэтому произволъ надуманнаго эсхатологическаго антропоморфизма и всѣ мечты о принудительномъ достиженіи Царства Божія на землѣ, какими бы то ни было человѣческими средствами, которыя всегда сводятся къ фанатической тираніи и насилію, являются соблазнами, посягающими на само внутреннее существо христіанской благодати и свободы[14].

Опасность подобныхъ соблазновъ, которая уже заложена въ церковномъ коммунизмѣ «живой церкви» — нужно напряженно и отвѣтственно понять, для того, чтобы духовно-волевымъ дѣйствованіемъ ее обличать и разрушать. Иначе вѣра въ красную теократію въ будущемъ обернется и станетъ вѣрой въ бѣлую теократію, а въ этомъ случаѣ внутренніе соблазны католицизма станутъ для православія реальной угрозой.

Въ фактѣ, что для русской церкви католическая опасность, въ глубинномъ существѣ, скрыто содержится въ наши дни въ соціалистическихъ соблазнахъ, можно усмотрѣть новое подтвержденіе давно отмѣченной близости между самоволіемъ и иллюзіонизмомъ Римской теократіи и соціалистическаго мессіанства.

Для того, чтобы еще съ большей силой понять всю опасность, въ которой находится современная русская церковь, слѣдуетъ также не упускать изъ виду тотъ тягостный процессъ утрачиванія церковнаго стиля, помраченія подлинной онтологической образности и выразительности въ религіозномъ культѣ и сознаніи, который нынѣ охватываетъ, какъ среду, даже расположенныхъ къ церкви мірянъ, такъ и значительную часть духовенства. Можно легко прослѣдить, какъ за послѣдніе два вѣка въ русскомъ православіи постепенно тускнѣла религіозно-образная память, притуплялось непосредственное чутье стиля, забывались смыслъ и символичность непреходящихъ формъ религіозной выразительности. (Это одинаково относится, какъ къ области искусства, будь то живопись, пѣснопѣніе, или зодчество, къ догматической гносеологіи и діалектикѣ, къ религіозному идеологизму и быту). Между тѣмъ, конечно, въ религіозно-каноническомъ творчествѣ только опредѣленныя формы и средства выраженія адекватны его сути; нельзя самочинно нарушить догматику внѣшнихъ подходовъ, возможностей и пріемовъ выявленія и закрѣпленія — безъ того, чтобы не нанести существеннаго ущерба и вреда самимъ глубиннымъ основамъ боговидѣнія; и неразборчивое пренебреженіе къ этой догматикѣ безусловно свидѣтельствуетъ о расшатанной установкѣ религіознаго сознанія. Лишь незыблемый эсотерическій центръ богосозерцанія можетъ вѣрно строить всю внѣшнюю периферію міросозерцанія и можетъ наводить, какъ прожекторъ, лучи своего видѣнія на все эмпирическое окруженіе, освѣщая его и придавая ему опредѣленныя очертанія и рельефъ.

Каждое сознаніе, утвердившееся въ личномъ боговидѣніи само создаетъ для себя свой религіозный аспектъ міровидѣнія и жизневидѣнія, причемъ аспектъ этотъ всегда оказывается онтологически — объективнымъ. Но преемственная память, наслѣдственная традиція и слѣпое чутье не рѣдко замѣняютъ личный духовный искусъ и опытъ, позволяя различать, квалифицировать и понимать эмпирическія явленія жизни и вѣры, помимо духовнаго видѣнія и откровенія. Истовость и вѣрность религіозно-творческаго стиля, большею частью, оберегаются и блюдутся, именно этой памятью и чутьемъ. Утрата чуткости къ религіозной эмпиріи, конечно, сказывается и на распознаваніи духовномъ. Если бы русское духовенство и вѣрующіе міряне, въ цѣломъ, имѣли бы, какъ встарь острый глазъ и вѣрный слухъ къ своему религіозному ритуалу и эмпирическому образу своей вѣры, то, можетъ быть, они скорѣе распознали-бы, какую духовную, религіозную и идеологическую ложь имъ внушаютъ подъ видомъ коммунистическаго утопизма, а также иной разъ подъ видомъ проповѣди объ «оживленіи» духа и традицій церкви; тогда были бы немыслимы и столь частые въ настоящее время соблазны чужого, чаще всего католическаго ритуала, которые ведутъ, сплошь и рядомъ, къ переходу православныхъ въ католичество. Ибо въ здоровомъ религіозномъ сознаніи духовная сущность вѣры и ея внѣшняя образная выразительность — нерасторжимы и другъ друга взаимно провѣряютъ и опредѣляютъ...

Какъ будетъ возстанавливаться будущая Россія — предвидѣть трудно. Порой кажется, что это произойдетъ въ процессѣ стихійнаго, державно-національнаго самосознанія и самоутвержденія. Тутъ соблазны для церкви велики, и православіе должно найти творческія формы духовно-эмпирическаго возрожденія, не впадая въ соблазнъ воинствующаго католицизма. Возможность благого, самобытно-русскаго возрожденія православія въ силѣ и славѣ зависитъ ближайшимъ образомъ отъ того, окончательно ли погибъ, вмѣстѣ съ былымъ бытомъ и русскій даръ стихійнаго претворенія религіознаго — въ конкретно-бытовое, или же этотъ даръ только померкъ въ общемъ помраченіи русскаго духа и въ будущемъ на-ново развернется его творчество. Если новый бытъ, послѣ того какъ уляжется революціонное безуміе, вспомнитъ прошлое и найдетъ въ себѣ духовныя силы и волю для стройки благодатной преемственности образа жизни, тогда все будущее русской религіозности и православной церкви, конечно, встанетъ въ совсѣмъ иномъ свѣтѣ. Тогда, дѣйствительно, передъ Россіей должно стать заданіе — строить подлинную религіозную культуру, какъ творческій синтезъ освященнаго быта и сознанія вѣры.

Сама исторія ставитъ нынѣ передъ русскимъ православіемъ реальную возможность — утвердить новый центръ экспансіи, стать средоточіемъ историческаго дѣйствованія и религіознаго авторитета, взамѣнъ умирающаго центра западно-католическаго, ибо эмпирическая и идеологическая спиритуализація Западной Европы какъ-бы выпариваетъ христіанство изъ современнаго сознанія и жизненнаго строя, а это, рано или поздно, должно привести къ движенію христіанства на востокъ, гдѣ жизнь сохранила еще эмпирію и образность культуры. Дѣйствительно-активное вовлеченіе внѣ-христіанскаго Востока въ историческія судьбы Россіи и Европы можетъ несомнѣнно опредѣлить его христіанизацію, но для этого русское православіе должно сохранить свой восточный аспектъ бытового исповѣдничества.

Если же этого не будетъ, то придется сказать, что религіозная культура въ Россіи была, такъ какъ можно скорѣе подвести подъ понятіе религіозной культуры — слѣпой, себя не сознающій религіозный бытъ, нежели отъединенно спекулирующій религіозный интеллектъ церковныхъ верховъ, не имѣющій выраженія въ жизненномъ строѣ всего народа.

Неизвѣстно также, какъ ликвидируется и церковная смута. Быть можетъ передъ русской церковью стоитъ испытаніе новаго раскола, при чемъ нынѣ господствующее православіе будетъ отстаивать себя въ священно-обрядности культа и быта, какъ поступили старообрядцы, въ противоположность «живоцерковному» (живецкому) толку, въ которомъ вѣра станетъ формально-сознательной функціей, не имѣющей обратимости въ реальную образность и символику жизни.

Пока что, пристально наблюдая русскіе процессы и съ тревогой замѣчая нѣкоторыя ихъ черты, слѣдуетъ, уклоняясь отъ всѣхъ искусственно-спекулятивныхъ идеологій, тѣмъ напряженнѣй создавать цѣлительное и цѣлостное міровоззрѣніе, прежде всего органически православно-русское, въ коемъ образъ вѣры отражался бы въ образности жизни; нужно ясно понимать, что въ нашъ вѣкъ, когда дѣятельность эмпирическая и реальная становится во многихъ случаяхъ безобразной и ирреально-призрачной функціей мірового капиталистическаго и экономическаго строя, — жизнь духовная должна сугубо воплощаться въ конкретныя формы исповѣдничества, должна стать реальнымъ религіознымъ «дѣланіемъ».

Восточничество, становящееся для Россіи единственноплодотворной духовно — эмпирическй установкой и будучи для нея прежде всего установкой на себя, въ области религіозной — должно явиться побудителемъ къ возвращенію утрачиваемаго теозиса, того вида боговѣдѣнія, въ которомъ освящается вся эмпирія и всѣ становленія жизни.

Именно съ этой стороны, по сравненію съ тѣми формами, какія принимаетъ въ современной дѣйствительности, европейское христіанство, — теистическій и языческій Востокъ (гдѣ религіи, не имѣя полноты откровенія, деффективно ограничиваются строительствомъ культуры, но гдѣ, вслѣдствіе этого культура является въ полномъ смыслѣ слова культомъ), выступаетъ нынѣ съ особенной отчетливостью, какъ міръ религіозно-устойчивый и крѣпкій. Конечно, не слѣдуетъ упускать изъ сознанія, что гипертрофія матеріально-эмпирической выразительности нехристіанскихъ религій[15], есть прежде всего слѣдствіе ихъ глубинной деффективности. Только христіанство даетъ благодать сокровеннаго и невидимаго духовнаго предстоянія и раскрываетъ даръ внутренняго покаянія и свободнаго постиженія подлинной сущности вѣры. Но въ нашу эпоху, когда враги христіанства стали слишкомъ открыто и внѣшне борствовать съ нимъ, христіанство должно изъ сферы преимущественно личнаго сокровеннаго исповѣдничества, выйти въ исповѣдничество коллективное и волевое. Однако, для того, чтобы не стать на роковые пути прошлаго, нужно, (особенно русскимъ православнымъ) реализовать свою вѣру не попытками возсозданія теократическихъ идеаловъ государства — церкви и не проповѣдью самодовлѣющей организаціи русской церковности, по чуждымъ ей католическимъ образцамъ, а прежде всего бытовымъ «восточнымъ» исповѣдничествомъ, обрѣтеніемъ духовной потребности религіозно осознавать и запечатлѣвать всю совокупность жизненныхъ явленій и личныхъ дѣйствованій. Ибо только постоянная, упорная и навечная память о Богѣ — наводитъ сознаніе на вѣрное пониманіе богозаконности міра и всего жизненнаго процесса.

Это не проповѣдь «опрощенія» и не зовъ къ «смиренному хожденію въ народъ». Но, послѣ того, какъ обманули всѣ гуманитарно-абстрактные идеалы и идеи прогресса и соціально-государственнаго строительства, къ которымъ такъ страстно рвались поколѣнія той эпохи, которая нынѣ, на нашихъ глазахъ такъ трагично оборвалась, — когда-же, какъ не теперь, нужно наново обрѣсти ту вѣрную установку видѣнія, при которой современное, искаженно-тенденціозное понятіе культуры, раскроется совсѣмъ въ иномъ планѣ? Не будутъ-ли поняты — органическая ритуальность жизни и религіозное бытостроительство, какъ чеканныя образцы жизненной правды, мудрости и утонченности, могущіе, при условіи широкаго подъема религіозно-конкретнаго творчества, и въ наши дни строить, не только частную судьбу личности, но, какъ нѣкогда, и бытіе общественно-государственное?

Въ частности Россія, передъ которой стоитъ ближайшая перспектива всесторонняго возстановленія, сможетъ утвердить свои соціально-государственныя формы подлинно самобытно, только проникшись первосущностью своихъ бытовыхъ историческихъ нормъ — вѣры, права, власти и общественности. Современный европейскій націонализмъ долженъ для Россіи быть явленіемъ предостерегающимъ: считая себя антиподомъ соціалъ-интернаціонализма онъ, въ то же время, подобно своему противнику, также безпочвенъ и космополитиченъ. Національную роль, которую играютъ теперь нѣкоторыя государства Европы, опредѣляется не столько фактомъ ихъ творческаго, народно-культурнаго расцвѣта, сколько независимымъ отъ подобнаго расцвѣта, средоточіемъ тѣхъ или иныхъ военныхъ и экономическихъ силъ. Отсюда фактъ національнаго якобы преуспѣванія нѣкоторыхъ государствъ, являющійся фактомъ международно-политическимъ, въ планѣ культурно-духовномъ — значенія не имѣетъ. Конечно, не такую роль нужно приготовлять для Россіи и не на такую судьбу даетъ ей право опытъ революціи и большевизма.

Такъ случилось, что передъ Россіей стоитъ конкретная возможность религіозно вознести и идеологически возглавить ту «революціонную реакцію» будущаго, проблески которой уже прорываются въ разныхъ странахъ Европы, но пока выше плана политическаго безсильны подняться. Но для этого нужно преодолѣть коммунизмъ не только экономически, проповѣдуя приматъ собственности, и не только политически, а прежде всего въ планѣ духовномъ и религіозномъ. Чего стоитъ современная Европа, правда отстаивающая пока свои собственническія и буржуазныя принципы передъ коммунизмомъ, но неимѣющая больше религіозной и церковной жизни, ибо всѣ силы отданы на служеніе страсти вульгарнаго имущественнаго эгоизма?..

При созерцаніи и чувствованіи судорогъ и мукъ русской революціи часто думается, что безъ вины, ни за-что, цѣлый народъ такъ страдать не можетъ. Должна быть въ прошломъ у Россіи какая-то страшная вина, грѣхъ, которые она искупаетъ. Много грѣховъ у Россіи, но м. б. самый великій грѣхъ ея въ томъ, что она сама просмотрѣла сокровища своего религіознаго быта, на основѣ котораго русская церковь и государство могли создать свою самобытную судьбу, отличную отъ судьбы Европы; — это конечно вина всенародная. Пускай русскій бытъ во многихъ отношеніяхъ былъ слѣпымъ и темнымъ, но онъ заслуживалъ вниманія и любви, потому что въ немъ раскрывался даръ русскаго боговидѣнія. Это поняли большевики, когда свое богоборчество начали осуществлять путемъ бытоборчества. Это должны осознать и всѣ намѣревающіеся строить новую Россію.

Если мыслима сама возможность воздѣйствія на стихійные сдвиги и процессы духа, если можно ставить въ этомъ отношеніи цѣли и пытаться дѣйственно повліять на судьбу народнаго сознанія и религіозной совѣсти, то передъ «обращенной» частью русской интеллигенціи, на которой нынѣ основывается православіе, должно встать реальное заданіе: за счетъ своего возбужденнаго религіознаго умозрѣнія и воображенія — пытаться возсоздать померкшее конкретно-народное исповѣдничество, искать обратныхъ путей для претворенія ожившей вѣры и религіознаго сознанія въ глубины народнаго быта. Иначе бездна между интеллигенціей и народомъ послѣ революціи останется прежней, съ тою только разницей, что въ отношеніи вѣры и безбожія положеніе обѣихъ сторонъ перемѣнится на обратное. Если будущему русскому возрожденію не удастся сомкнуть возродившееся религіозное сознаніе съ пробудившеюся жизнедѣятельностью всего народа, то послѣ-революціонная Россія окажется снова въ болѣзненномъ процессѣ раздвоенія: на этотъ разъ буржуазно-матеріалистическія массы будутъ противостоять волевой церкви и религіозности культурныхъ верховъ, а въ этомъ залогъ новаго взаимнаго непониманія и новыхъ историческихъ катастрофъ.

П. Сувчинскій.