Чем длительней эпохе революции, чем революционный охват шире и глубже — тем ответственней реакция. (Подразумевается в данном случае творческая революция, которая есть в существе путь к новому и которая в случае удачи должна стать в России подлинной революцией — взамен революции ложной.) Катастрофический образ и размеры русской революции, «организованная мука» большевистского ига прежде всего обращают внимание и усилия к проблеме уяснения причин революции и вызывают непосредственную жажду активного свержения коммунистической власти. Но поскольку действительность указывает на несомненную затяжку большевистского периода революции, есть время, наряду с осмыслением глубин и первопричин русской катастрофы и в непосредственном с ним сопряжении, во всей широте поставить проблему будущей и неизбежной русской реакции.

Эмоционально преодолеть революцию не удалось. Видимо, революционное помрачение и зло бунта будут побеждены в России путем длительного искуса народного сознания и совести, Поэтому реакция будет иметь достаточные сроки, чтобы всесторонне понять опыт русского бедствия и выступить не как слепая стихия мщения, а как зрелое, выработанное в страстях разрухи, творческое осознание будущей духовно-эмпирической России.

Проблема будущей реакции предельно ответственна и глубока, ибо революция опалила и возмутила все стороны и сферы русского бытия. Конечно, было бы жалким притязанием, от кого бы оно ни исходило, издалека пытаться так или иначе направлять процессы русской истории. Реакция, подобно революции, прорвется и определится стихийно и неожиданно. Однако, будучи началом конструктивным, определяясь пафосом борьбы с революционным разорением, — реакция в известной мере есть также и сознательное превозможение темных, хаотических инстинктов революции, итог творческого напряжения совести, мысли и воли. Если революционная тактика может сознательна расчислять и методично устраивать разруху, то неужели попытка установить будущие устои действительного строительства и восстановления разложенного бытия народа и страны может быть сочтена как решительно бесплодное гадание или ненужное подсказывание истории ее путей и обращений?!.

Для того чтобы наметить и установить опорные начала будущего, нужно со всей пристальностью вглядеться в революционную действительность России, ибо уже в самом процессе революции намечаются те стороны народной одаренности, то существо русской нации, которые либо своеобразно противятся революционному натиску и воздействию, либо, отдаваясь им, все же органически в конечном итоге несовместимы с коммунизмом. Они-то и должны явиться основой преодоления большевизме и утверждением будущей реакции.

Прежде всего какая-то часть России духовно прозрела.

Это особенно ясно, если сравнивать нынешнюю духовно-идеологическую настроенность России и Запада. Религиозное возбуждение русского сознания — как-никак явление массовое. Между тем такое всеобщее бедствие, как мировая война, до сих пор не вызвало в Европе подлинной религиозной реакции в соответствующих войне размерах. Возросшее в некоторых странах значение католических клерикальных партий можно скорее учитывать как факт реакционно-политический, и, конечно, подлинного возврата к массовому религиозному исповедничеству в нем усмотреть нельзя. Следует признать, что Европа живет памятью христианства, запечатлевшейся в прикладном кодексе гражданской этики и морали.

Утверждения, что Россия в некоторой своей чести опомнилась и прозрела, не опровергает ни кощунства, ни богохульства, ни святотатства современности. Конечно, в настоящее время народ в массе выходит из религиозного быта, безумно отлучает себя от него, но в то же время яд коммунизма и прикосновение к реальному злу — ответно, в качестве противоядия, подняли страстный порыв религиозного возбуждения и наново поставили, пусть перед меньшинством, основные проблемы религии, веры и церкви. В свете религиозных свершений предстают ныне для многих катастрофы и события нашей эпохи. Преуменьшать значение этого также не нужно. Но есть и другое: опыт катастрофической реализации предельного социализма вскрыл и разоблачил первосущность его, которая в тактическом и постепенческом социализме действует скрыто и необличимо. Русская революция показала, что подлинный социализм не только формалистичен, но и онтологичен. Отныне ясно, что свое упорство и пафос социализм черпает не в прикладном осуществлении своих ирреальных идеалов общественного бытия и равенства, а в самой глубине подлинного богоборчества и христоборчества[3].

Опыт зла, который выпал на долю России и который является ее privillegium odiosum, в существе своем, конечно, есть опыт религиозного порядка.

Можно сказать, что «утешение духа», на котором строился весь замысел коммунистического овладения Россией, Не удался. Погибая, Россия ожила от духа. Тут нельзя мерить в количествах и массах, Конечно, в большинстве русский народ захвачен жаждой материальных благ и страстностью своего буржуазного будущего, Но поскольку для народного вдохновения и для духовной экспансии нет законов, вспыхнувшее религиозное сознание меньшинства может найти себе отзыв в помраченной религиозной стихии всей русской страны, ибо явное попирание богозаконности мира у какого-то предела необходимо должно привести к реальному узрению границ божеского и человеческого, к религиозному видению первичной грани, пролегающей между сферой мировой богозаконности и пределами творческих возможностей человека.

Насколько первый этап революции разыгрывался главным образом в плане социально-политическом, настолько в дальнейшем революционный процесс сосредоточился в области духовно-религиозной. В этом легко удостовериться хотя бы по очередному вниманию, которое большевики уделяют противорелигиозной пропаганде. Самый факт революционизирования церкви, свидетельствующий о величайшем помрачении народного сознания и совести есть прямое посягательство на самые священные достояния народа, и, может быть, предельное кощунство лучше всего покажет России, куда завела ее революции и от чего заставляет отступаться...

Но великие соблазны стоят и перед теми, кто уже прозрел и пытается опереться на устои духа, веры и церкви. Нужно не во зло использовать это обращение и суметь устоять на творческой и верной свободе духовной деятельности. Иначе доверие к вере сменится у маловерных новым обличительством и сомнением. А кто дерзнет назвать себя не маловерным!..

Если революции не удалось убить исключительное одарение боговозбужденности русской стихии и ее религиозную память, то не погасила она и реальное ощущение эмпирического образа России. Во всех бедствиях и унижениях революции Россия как в собственных глазах, так и в глазах всего мира неизменно предстает как непреодолимый, не поддающийся общеевропейской нейтрализации и унификации самобытно-державный, культурно-политический мир, преодолевающий какую-то судьбу. Будучи на апогее социалистической европеизации, Россия все-таки оказалась противопоставленной Европе. Даже обратно: революция обострила сознание русской культурно-политической особенности, привела к тому, что Россия наново почувствовала всю силу вытеснения и самодовления своего эмпирического массива. Ощущение суверенности культурной сопрягается в данном случае с ощущением и чаяньем суверенности государственно-политической.

В десятилетиях, предшествовавших революции, потеря духовно-культурного лика России сказывалась в массах как помрачение державного самосознания всего народа, Чувствовалась всеобщая усталость от державности и ощущалась бесцельность великодержавного бытия России, которое перестало действовать как органический стимул единства и мощи. Прорвавшаяся революция открылась небывалым политическим фантом добровольного санкционирования распада и разложения всей державно-государственной формы Российской империи. Это было явным признаком падения всех сил, сопрягающих воедино разнородные данности великого государства. Можно, конечно, отнести самопредательство России 1917-1918 года на счет воли и инициативы революционных элементов, но было бы правильнее видеть в этом факте обнаружение глубокого всенародного процесса обнищания державного самосознания, корни которого протягиваются в исторические судьбы России XVIII и XIX веков.

К началу мировой войны державно-исторического задания и самопонимания Россия не имела. Они были утрачены ещё раньше. Эта утрата и беспомощность русского правительства и русского «охранения» в деле прямого внушения народу его исторического достоинства и задания сыграли, между прочим, роковую роль в длительной борьбе власти c революцией. Русская революция не была неожиданной катастрофой: одна часть общества издавна ставила ее себе как, открытую цель, русский творческий гений пророчески предсказывал ее, правительство и русский консерватизм сознавали ее неминуемость и боролись с ней. Установка сознания революционной интеллигенции была точной, и ее тактика была последовательной, на русскую веру, культуру и быт было положено клеймо дикарства, варварства и обскурантизма. Выставлялась единая цель — европейская просвещенность и всеуравнивающий прогресс.

Что же касается идеологии правительственно-охранительной, то она, создавая в качестве защиты декларации о самобытности русского народа и его призваниях (начиная от Магницкого, Уварова и кончая Катковым и Победоносцевым) (г), в то же время не давала никакого конкретно-самостоятельного, историко-активного задания Русскому государству. Наоборот, уступая общему ходу событий, Россия все сложнее втягивалась в общеевропейские политические сплетения, и тем самым правительство на деле опровергало свои идеологические предпосылки о создании самостоятельной судьбы для русской государственности.

Можно без труда проследить, как часто Россия выступала в международной жизни Европы и сопрягалась с ее судьбами без всякой существенной и органической для себя надобности. Имея несколько раз возможность нейтрально утвердить себя как великое, самодовлеющее целое, русская государственность фатально низводила свое значение до степени частного политического фактора, вынужденно слагающего общеевропейское сложное равновесие, В этом отношении политическая история России, «обоснование» и «оправдание» ее войн (в том числе и последней мировой войны) требуют к себе, особенно в настоящее время, обостренного внимания...

Революция, изолировав большевистский континент и выведя Россию из всех международных отношений, как-то приближает, помимо, воли ее руководителей, русскую государственность (пока что скрытую под маской коммунистической власти), к отысканию своего самостоятельного историко-эмпирического задания и заставляет вдохновиться им. Одним из признаков, свидетельствующих о накоплении государственного самосознания в нынешней России, иногда считают национал-большевистскую доктрину. Но поскольку это течение стабилизирует в государственную систему революционно-преходящий порядок и, закрывая глаза на все мерзости революции и не ставя себе никаких духовных заданий возрождения, строит свою идеологию на революционных парадоксах (то есть посредством интернационала надеется создать национальное строительство России), оно не чем иным, как уродливым порождением революции, названо быть не может. Однако нужно признать, что какая-то трагически-роковая и, конечно, временная и частичная подмена в русском народном сознании действительно пока что наличествует слепая «защита революции» является для некоторых, доныне затемненных русских людей, в сущности, бессознательной защитой национально-государственного суверенитета России.

Но рано или поздно русское самосознание должно будет до конца уяснить себе Истинный духовно-эмпирический образ России; это по-новому осветит также и проблемы международно-политического самоутверждения; уже и сейчас имеются симптомы, что в национальном сознании произошла также и верная реакция на национальное самопредательство 1917-1918 гг., что вопросы подлинного национального бытия и достоинства уже и сейчас ощущаются временами резко и обостренно в кругах, где доселе вовсе не думали об этих вопросах.

Если симптомы этого уяснения уже наличествуют в русском сознании, тем неотложней следует их развить в широкую и цельную идеологию, могущую вызвать к себе ту народную страсть, которую революционеры сумели внушить некоторым элементам русского народа к идее интернационала. Здесь должны сопрячься в некоторое единство элементы религиозного возбуждения и любовного видения земного образа России. Конечно, сближение сферы религиозной со сферой эмпирической таит в себе много опасностей и соблазнов. История знает множество примеров употребления во зло этого союза. Но кто верит в творческую наделенность России — должен на этот риск идти. Может быть, это сочетание, как часто бывало, принесет и России шаблонную реакцию, а может быть, искус и опыт ее революции направят русское будущее «к небывалому». Во всяком случае, сопряжение в единую идеологию и целепоставление проблемы русского духовного возрождения и исповедничества с проблемой эмпирической плоти и исторического образа России имеют в настоящее время больше шансов оказать помощь в деле преодоления русского развала и намечения путей строительства, нежели все промежуточные, безосновные идеологии и схемы формальной политики. Вообще все попытки врачевания России путем навязывания ей готовых политических формул и режимов до сих пор оказывались слепой, невыносимей схоластикой, жалкими психологизмами навсегда утерявших чутье России людей.

Но главное, призрачно горяча воображение ближайшими заданиями и активно-политическими планами, которым не суждено осуществиться, большинство эмиграции тем самым теряет понимание перспективы реальной, но более отдаленной; и, не видя осуществления своих лихорадочных и растерянных расчетов, эмиграция сама опустошает веру в свои силы, порождает болезненное нетерпение и приводит к соблазну малодушного с соглашательства. Эмоциональная контр-революция до сих пор не может стать сознательно-волевой реакцией, то есть не может обрести новую установку сознания и новое духовно-психологическое содержание.

Надрывно обличать революцию бесполезно. Сознавая все грехи и зло ее насилия, тем не менее необходимо воодушевиться творческим, конструктивным оптимизмом. Иначе расквитаться с происшедшим невозможно. Ибо чем дольше люди психически будут пребывать в атмосфере революционного зла, тем живучей будут революционные яды...

Эмиграция, лихорадочно и беспорядочно занятая обличением революции, мало задумывается над проблемой действительно творческой реакции.

Нужно понять, что современный большевизм перестал быть явлением исключительно социальным и политическим; он пророс неисчислимыми корнями и в настоящее время пронизывает и оплетает всю почву и подпочву русского бытия. Если не все признали коммунизм, если есть отрасли и явления русской жизни, которые ему противятся и будут противиться, то вся и всё в России так или иначе им деформированы, отравлены или искажены.

Дело в том, что наряду с державной усталостью и утратой чувства самопонимания была у России к концу XIX в. и в начале XX в. какая-то всеобщая жажда самопроявления, смутное сознание, что «история призывает Россию к ее очереди», которых не поняли и не сумели во благо использовать «реакция» и правительство. Не получив должного выхода, народное напряжение слепо и злосчастно отдалось тому волевому и императивному началу, которое сумело еще больше возбудить и сопрячь воедино все стороны и уровни, спутать все наклонности, дурные и хорошие, русского бытия, с тем, чтобы в порыве ослепленного бунта захватить Россию, заставить ее отречься от самой себя и отдаться чуждому и враждебному. Идти против большевизма с одной лишь политикой или моральным обличительством, вообще с каким-нибудь обособленным лозунгом борьбы бесполезна. Нужно выставить против большевистского фронта соравный по охвату и широте, подобный же ему фронт, который бы, развернувшись, повел бы наступление цепью — вернее, начал бы отбивать Россию одновременно, и сопряженно по всем сторонам, направлениям и глубинам, захваченным революцией. Нужно глубоко перепахать российскую равнину, чтобы порвать всю подземную сеть разросшихся тонких корней большевистских плевел. И кроме того, только четкое и. всестороннее представление будущего сможет заставить одуматься, убедить и притянет к себе изверившуюся и потерявшую себя Россию.

Между тем политическое доктринёрство некоторой части интеллигенции все еще продолжает свое вредоносное дело. С другой стороны, делаются попытки идеализировать дореволюционное прошлое, которое в сравнении со всем пережитым естественно встает в памяти как неоцененное совершенство. В обоих случаях продолжает сказываться действие двух основных и между собой сопряженных факторов дореволюционной России, которые ближайшим образом и привели к катастрофе. Оставляя в стороне общеевропейский кризис и глубинные причины революции, не следует (как это теперь иногда принято) односторонне судить только интеллигенцию, хотя она действительно предательски отступила от понимания и почитания державного бытия России и тем самым подточила его былые устои. Нужно решительно признать, что и дореволюционная власть в последние десятилетия явно утеряла непосредственно-живую связь с народом культурой и современностью и за это она ответственна. Главное зло было не в недостатках строя, а в том, что, начиная с верхов власти, обнищало духовна, выродилось и потеряло свой смысл, императивность и даже стиль русское великодержавие.

Ведь в нынешней катастрофе нет ничего неожиданного; сбылось все писаное и предреченное (взять хотя бы страстные и упорные предостережения — пророчества К. Леонтьева). И если «русский консерватизм» и «русское охранение», сознавая ясно все грядущее, не смогли, однако, предупредить гибель «самобытной России», то значит, у них не было какой-то органической опоры, убеждающей воли и уверенности в себе, для того чтобы передать стране и народу, через головы «разночинцев, либералов и интеллигентов», «подрывавших основы», свое религиозно-государственное задание и, вопреки всему, защитить его правоту и осуществить в действительности. Ведь власть была еще сильной и автократной! Это нужно признать для того, чтобы сверх меры не идеализировать теперь русского консерватизма. Выступая в разные десятилетия второй половины XIX в. во всевозможных аспектах, русское «консервативное охранение», говоря обобщающе, не сумело возбудить к себе длительного и устойчивого доверия России как к началу и движению национально-культурному, ставящему себе целью самобытное развитие русского религиозно-культурного и государственно-общественного организма. Оно не оправдало своих идеалистических лозунгов и вызвало подозрение в смысле эгоистического соблюдения, сословных и имущественных интересов. Что же касается именно верхов русской общественности, то они и не могли стать оплотом культурного «охранения», так как сами неудержимо стремились по пути денационализации и европеизации (неизбежно связанных с уклоном к либерализму). В результате действительный консерватизм оказался только политическим, а не национально-культурным, и стал решительно неубедительным для всей нации.

Если разразившаяся катастрофа русской революции имеет глубокие и далекие причины а историческом прошлом России, то конец XIX века был для этой катастрофы решающим сроком. Именно тогда настолько помрачились русские государственные и общественные горизонты, что для самых разнородных чутких людей 80-90-х годов стало ясно, что «ближайшее будущее готовит такие испытания, каких не знала история», что через какие-нибудь полвека, не более, русский народ из народа «богоносца» станет мало-помалу,. и сам того не замечая, «народом богоборцем». Эта эпоха была для России трагической уже потому, что в это время внешний рост и державная политика России не имели никакого идеологического, национально-духовного выражения и возглавления[4]. Славянофильство к этому времени было почти изжито, и от него оставался лишь тяжелый псевдорусский стиль, который особенно в царствование Александра III наложил свою печать на все стороны «казенного» быта России (национально-славянофильское возбуждение, связаннее с турецкой кампанией, оказалось фатально нежизнеспособным. Причины этого составляют одну из глубочайших проблем русской государственности и культуры). Сами «охранители», в сущности, становились западниками, отстаивая тем не менее реакцию, но уже узкополитическую. А так как «западничество» всегда отождествлялось с либерализмом, то естественно, что «западническая» реакция была неубедительной и вносила в сознание русского общества только путаницу понятий и сугубое раздражение, И, по существу, в каком-то смысле русское общество имело право быть недовольным: если реакция и правительство не сумели создать для пореформенной России самобытную эпоху всеобщего расцвета и сами стали на путь «европеизации», то не идти по этому пути дальше, к конституции и гражданской свободе, означало «действительно дышать исключительно азотом полного застоя». И жизнь в самом деле стала идти мимо государственности, перестала заряжать своей энергией общенародный аккумулятор русской державности, а наоборот, начала питать точения и настроения, которые рвали в сторону или же «подрывали основы». Это создавало ту гнетущую атмосферу безвыходности и озлобления, скуки и страха, в которой сложились самые мрачные и оправдавшиеся пророчества о русском будущем; в этой же атмосфере зародились Чехов, Андреев и Блок, «Конь бледный» Ропшина и «Петербург» Белого. А между тем были люди, которые твердили, «что Европа уже преходит образ мира сего» и что спасение Россия может обрести на самобытных государственных и общественно-экономических путях. Но этому лозунгу реакция не вняла. Конечно, можно было бороться с модой европейской либеральной общественности, но в таком случае должно было в национальных масштабах создавать свои перспективы развития, прежде всего выделив целый ряд жизненно необходимых реформ, и в том числе реформу земельного устройства крестьян, психологически удовлетворительное и хозяйственно целесообразное разрешение векового «спора о земле», из одиозной сферы политического либерализма, для того чтобы на этих реформах именно и строить независимое и творческое охранение религиозно-государственного существа России, чтобы сберечь ее внутреннюю структуру и исторический лик. Но всего этого не случилось...

Не место политическим счетам, пристрастным обвинениям и уличениям после роковой гибели религиозного и государственно-бытового уклада всей России, Многие факты революции, конечно, еще найдут себе форму искупления в религиозной совести будущих поколений. Но все-таки слепую реакцию 80-90-х годов и тупик 1917 года, тогдашние судороги, метафизическую пустоту, муки безвыходности и опустошенности нужно помнить не меньше, чем ужасы революционной поры.

Поздний исторический срок русской революции, происшедшей, когда гуманистический и социалистический идеализм обличен и начинает отчасти терять свою соблазнительность[5], а также фактическая необходимость всесторонней реконструкции России налагают на последующую за революцией эпоху сугубую ответственность. И если русская реакция не выявит обновленный религиозно-культурный и державный лик России, то можно сказать, что все страсти и жертвы революции окажутся неискупленными. Возврат к ощущению и пониманию образа и судьбы своей родины — воскресит и любовь к ней, которая должна быть осознана как категория религиозная. Насколько помрачено было русское предреволюционное патриотическое сознание, можно судить не только по злобствованию и предательству открытых врагов России; вырождение подлинного чувства родины сказалось и в русском творчестве (ярче всего у Блока и Белого), как будто исполненном любви и страсти к России, но в котором надвигающаяся катастрофа, проводимые бедствия и ужасы становились имманентными исключительно личной судьбе каждого автора и вызывали к себе с их стороны мучительную «радость страдания», почти садистические рефлексии, эгоистическую жажду гибели и распада, а не волевое противление грядущему бедствию.

В этом сказалось все бессилие людей эпохи русского духовно-общественного декаданса понять родину лично и идеально одновременно, то есть религиозно; понять, что должно каждому сливать свою судьбу с судьбой родины, но в то же время нельзя уравноценивать личную биографию с бытием своей страны и своего народа, в какой бы мере личная жизнь в известные эпохи ни определялась этим бытием. Отношение к родине должно иметь аспект несоизмеримости со всеми внутриобщественными отношениями; потеря этой установки ведет к гибели патриотической гордости и к утверждению беспомощно-индивидуальной гордыни и исключает возможность патриотического служения. А служить — это значит, поняв судьбу своей родины, волею творить ее...

Бывают эпохи, когда историческое задание меркнет в самом сознании народа. Несмотря на все разложение России, народная память о себе и основные черты русской национальной одаренности пока еще живы, Их должно прояснить и укрепить. Для этого следует попытаться создать на неотменимых устоях органического, православно-русского миросозерцания систему сопряженного наблюдения всех ныне развивающихся процессов и событий России. Лишь в зорком наблюдении и сопоставлении фактов можно обрести верное, непредвзятое суждение о русском настоящем и будущем. Однако нельзя оценивать происходящее, не имея твердых основ будущей реакции, которые бы концентрировали, оформляли и сводили воедино все данные опыта и наблюдений. Но, выбирая эти основы, нужно со всей ответственностью устанавливать действительные начала русского религиозно-эмпирического самоутверждения, без коих действительно немыслимо строительство духа и государства будущей России. Выяснение неотъемлемых догматов русского бытия должно идти рядом с творческим опытом современной реальности. Одно без другого немыслимо, так как в противном случае грозит опасность либо нежизненного доктринёрства, либо беспринципного оппортунизма.

Идеология должна стать и методологией.

Возвращаться ревнивой памятью, помыслами и желаниями к недавнему прошлому бесполезно и даже вредно. Эта память для всех мучительна: чувство позднего раскаяния, роковой смысл всего происшедшего и понимание общей вины смешиваются с острым сознанием, что можно было избежать катастрофы, и с жаждой обличения того «поколения отцов», которое, разделившись на два стана, с одной стороны, открыто, злой волей наступало на Россию и наконец овладело ею, и с другой, по малосилию, не сумело заступиться за нее. Тяжела память о последнем полустолетии и в народе, Конечно, не потому, что режим был насильническим, как это принято по шаблону определять, а потому, что всеобщее духовно-моральное и государственно-сословное разложение проникало до самых глубин народных и создавало хворую, возбуждающую атмосферу, постоянно раздражало нервы и страсти народа, который хорошо понимал, что является объектом чужого спора.

Помнить и сознавать недавнее прошлое как страшный опыт необходимо, но не это прошлое нужно ставить в основу идеологического и эмпирического возрождения России. Необходимо во всей остроте и глубине пробудить историческую память России (конечно, не только эстетически и без искусственной архаизации), которая за последние века стала мельчать, потеряла способность синтетически охватывать всю прошлую судьбу своей веры, культуры и государственности, перестала прошлое воскрешать в настоящем.

В какой-то роковой срок бытия России произошел разрыв преемственной цепи народно-исторической памяти, и русское органическое прошлое для последующих поколений отсеклось и умерло, «Верхи русской культуры» уродливо приросли своими оскудевшими идеалами к ХVIII и XIX вв., в народ перевел все свое историческое воспоминание в быт, и ныне, выходя из этого быта, вместе с тем выходит и из сознания своей истории. Но религиозно-историческая память должна ныне сочетаться с современным видением, для того чтобы прояснить и наново утвердить, что в судьбе России является непреложным изначальным преданием и что открывается ныне как творческое задание для будущих поколений. Далеко назад и далеко вперед, но ни в каком случае не и близкому прошлому, — вот куда должна звать будущая русская, «реакция»!..

Потрясение революции сообщило России величайший разгон, зарядило ее стремительной и тяжелой инерцией, одновременно злой и положительной. Реакция должно это движение подхватить и динамически утвердить себя, заменив исступленный фанатизм интернационала страстью и творческим, самоначальным идеалом русской веры, культуры и державности.

Реакция должна сосредоточить, выразить и использовать весь многосторонний опыт революции, должна поставить перед Россией максимальные по ответственности проблемы религиозно-государственного и культурно-державного самоопределения и творчества. Когда же, как не после страшной своей революции, в состоянии Россия творчески напрячь все свои национальные Силы и всенародным порывом установить действительно обновленные формы своего внутреннего бытия! Не может быть, Чтобы огонь революции не закалил в России «пружины смелые гражданственности новой». Но чтобы быть удаче — реакция политическая должна стать актом всенародного, религиозно-культурного самовосстановления. В противном случае вместо реакции самоначально-творческой Россия, сорвав свой пыл в свержении коммунизма, очень быстро может встать на путь готовых европейских политических схем и режимов и тем уготовить себе реакцию еще менее национальную, чем большевистский интернационал.

Конечно, проще (и это безусловно будет для многих целью) Как можно скорей ввести в привычные русла то национальное возбуждение, которое, нужно предвидеть, разольется широчайшей волной вслед за крушением коммунизма. Но не этого обрезывания крыльев национальному порыву должны желать все те, кто стремится опыт революции использовать глубоко и существенно. Революция явила в своих катастрофах в собранном и обостренном виде весь исторический образ и все исторические грехи России, перебрала все тоны духовно-психического строя русского народа, которые уже давно перестали отчетливо сознаваться интеллигенцией из-за двух крайностей — отчасти из-за неподлинной идеализаций народа, отчасти из слепого презрения к нему. В этой страшной сводке нужно разобраться: она свидетельствует не об одной бунт тарской и богоборческой стихии народа; в ней нужно усмотреть ещё и ожесточенный порыв (бессознательный, может быть) скинуть с себя чужие и чуждые формы и привилегии не своей культуры, а также и религиозное стремление найти свою правду общественно-государственного бытия, Однако социализм настолько использовал в своих интересах эту русскую настроенность, что придал конкретным проявлениям ее лживые и уродливые формы. Но в сокрытых пока еще глубинах русская революция, конечно, таит какое-то зерно национального гения, которое только в будущем, и при счастливых обстоятельствах, сможет дать свои плоды, которые, может быть, окупят все зло насилия и мерзости революции.

Как-никак, революция породила несомненных героев зла и разрушения.

Для того чтобы и реакция была героической, конечно, в обратном смысле, нужно прежде всего ее таковой захотеть, нужно конкретно понять всю ответственность, значение и смысл той эпохи, которая наступит после большевистского свержения. Все те, кто не загипнотизирован мертвыми политическими доктринами и прописями, все, кто хочет для России великого и творческого будущего, должны теперь же во всей широте поставить перед собой твердое и волевое задание, ибо если трагичен был колоссальный размах революционного разрушения, то еще более трагичной может оказаться реакция, лишенная великого масштаба и не приводящая к великим целям всенародного покаяния, самопознания и раскрытия.

Русская интеллигенция пережила страшный кризис своих идеалов и верований. И до сих пор еще, пораженная неудачей своего прошлого, она не может прийти в себя и наново организовать свою веру, мысли и чувства в стройное и твердое целепоставление. Порою кажется, что «организованная мука» большевизма, которая должна была особенно тесно объединить именно интеллигенцию, все-таки недостаточно сжала ее в своих тисках, и рассыпавшийся верхний культурный слой России до сих пор не сцементировался в единый крепкий общественный пласт. Не говоря о политиканствующей части эмиграции, для которой все просто и ясно, ибо ее планы дальше восстановления монархии или водворения демократического строя не простираются, нужно признать, что в широких кругах весь опыт последних лет до сих пор еще не осознан и не оформлен. Предстоящие цели религиозного строительства, государственного восстановления, вообще все конкретное будущее России — все это для большинства перспективы весьма туманные. Между тем в смутных идеалах и неопределенных мечтах легче всего разочароваться. И рано иди поздно все те, кто ныне не пытается опыт прошлого и пережитого поставить в основу реального задания будущего, неминуемо окажутся перед лицом какой бы то ни было действительности (которая никогда не сможет удовлетворить их неопределенные чаяния и планы), как и раньше, до революции, на стороне принципиальной оппозиции и тем самым лишат будущее русское восстановление необходимого единодушия. Большевики удивительно сумели придать жизненность своей мертвой доктрине, поставить ее под знаки извращенного религиозного фанатизма и героического лже-идеализма. Страшно подумать, что подлинное национальное вдохновенье, которое рано или поздно пробудит всю Россию, может быть сведено к общим политическим шаблонам и к реакционному формализму...

Обычно много говорят о различных исторических ошибках, но, кроме ошибок, существуют еще и исторические грехи, и не понять после стольких бедствий и несчастий истинного образа России, ее существа и исторического задания и тем самым не искупить грехов прошлого как раз и значит совершить новый величайший исторический грех, расплата за который в будущем неминуема, На протяжении последних веков европейской истории Россия не раз оказывалась противопоставленной Западу. Если современные русские поколения не придут в себя и не учтут нынешнего изолированного положения России, когда сама судьба в последний, может быть, раз открывает возможность для русского народа найти свои самоначальные и самостоятельные пути и возможности, чтобы побороть в лице революции злосчастное свое «западничество» и начать созидать по-новому, хотя и в каком-то соответствии с самым старым, свою духовно-эмпирическую судьбу, если и небывалый опыт революции не приведет к уразумению всей лживости основ современного «передового» строя жизни, — тогда нужно будет, признать, что все страстные мечты и пророчества русских прозорливцев о назначении России были видением всего лишь великой исторической возможности, которую сама же Россия сознательно отвергла, предпочтя отдать себя общей судьбе европейской цивилизации.

Великие потрясения в каком-то отношении сами устанавливают взаимную оценку событий и строят коллективную волю, но, кроме того, нужна сознательная восприимчивость к необходимостям времени, готовность к общему действию; до сих пор их-то и нет среди деятелей и массы, ставящих себе целью преодоление революции. А без этого невозможно в кругу различных противоречивых интересов и частных суждений обрести единство в совести, вдохновении и воле — непременное условие нахождения общего выхода из революционной катастрофы; невозможно обрести силы, чтобы поднять из тьмы и гибели и наново воздвигнуть дух и плоть России.

П. Сувчинский.