М. Г.

Разрѣшите обратиться къ Вамъ съ нижеслѣдующимъ.

Я евразіецъ и душой и тѣломъ. Поэтому нападки на евразійцевъ и евразійство волнуютъ меня, вѣроятно, не менѣе, чѣмъ авторовъ «Исхода къ Востоку», «На путяхъ» и «Россіи и Латинства». Нападки эти меня удивляютъ тѣмъ, что въ нихъ объединились представители разныхъ лагерей, начиная съ 3-го Интернаціонала и кончая русскими національно-монархическими кругами. Несомнѣнно, что здѣсь кроется какое-то недоразумѣніе и чья то брань является незаслуженной евразійцами. Мнѣ кажется, причина этого недоразумѣнія кроется въ недоговоренности у евразійцевъ (въ ихъ сборникахъ), именно, въ отсутствіи прямыхъ и ясныхъ отвѣтовъ на многіе жгучіе вопросы. Не могу ли я хотя бы частично помочь выясненію этого недоразумѣнія, высказавшись на правахъ рядового евразійца по поводу нѣкоторыхъ упрековъ, бросаемыхъ евразійцамъ, неоднократно слышанныхъ мной лично? Вѣдь упреки эти, рѣзкіе и частые, въ концѣ концовъ, сводятся къ немногимъ положеніямъ. Поэтому мой отвѣтъ, можетъ быть, въ нѣкоторыхъ вопросахъ явится общимъ съ нашей стороны отвѣтомъ г. г. оппонентамъ. Конечно, отвѣтъ этотъ не можетъ претендовать на исчерпывающее и точное изложеніе тезисовъ евразійства. Но общность міроощущенія, которая является спайкой нашего малаго братства, — евразійцевъ, — будетъ, надѣюсь, порукой за соотвѣтствіе предлагаемыхъ мной практическихъ разсужденій духовнымъ основамъ евразійства (хотя бы по нѣкоторымъ отдѣльнымъ вопросамъ между нами и были разногласія). Если бы эти сужденія въ какой нибудь мѣрѣ оказались полезнымъ разъясненіемъ позицій евразійства для лицъ, намъ сочувствующихъ — я былъ бы доволенъ и этимъ результатомъ.

* * *

Возраженія и упреки, дѣлаемые евразійцамъ, можно свести къ слѣдующимъ положеніямъ:

I. «Евразійцы — пассивные богоискатели. Они не цѣнятъ благъ земныхъ, что теперь при грандіозной задачѣ возстановленія хозяйства россійскаго, особенно опасно. Евразійцы зовутъ къ уходу въ Ѳиваиду».

Такъ говорятъ г. г. оппоненты евразійцевъ. Но въ дѣйствительности нѣтъ основаній называть насъ «богоискателями», ибо ищутъ тѣ, кто потерялъ или не имѣлъ; мы же Бога и вѣры не ищемъ, ибо Бога и вѣру имѣемъ... Пассивности же принципіально мы не проповѣдуемъ и практически не проявляемъ. Скорѣе можно говорить объ идеологической активности евразійцевъ, — даже въ эмигрантскомъ положеніи. «А перемѣнитъ Богъ Орду» (на Москвѣ), тогда будущее и дѣла покажутъ, кто окажется активнѣе, представители иныхъ теченій, или евразійцы. Объ этомъ гадать преждевременно.

Евразійцы не отрицаютъ матеріальной культуры и не умаляютъ ея значенія. Они только указываютъ ей соотвѣтствующее мѣсто, — за духовной культурой, ибо сказано: не единымъ хлѣбомъ живъ человѣкъ. Матеріальная культура должна быть средствомъ для духовныхъ достиженій, а не самоцѣлью. Современное превращеніе техники и матеріальныхъ средствъ въ самоцѣль — духовно губительно. Стихіи первоначально-матеріальныхъ и первоначально-животныхъ стремленій необходимъ сильный, неизмѣримо высоко стоящій противовѣсъ, ибо «какая польза человѣку, если онъ пріобрѣтетъ весь міръ, а душѣ своей повредитъ» (Матѳ. 16, 26). Вопросы вѣры и Церкви поставляются евразійцами на первый планъ. Но это не устраняетъ свободы конкретныхъ рѣшеній. И, напр., практически, какъ мнѣ кажется, возможно выступленіе евразійцевъ за отдѣленіе Церкви отъ государства, понимая подъ этимъ отдѣленіемъ, однако, только освобожденіе Церкви отъ опеки государства, отъ вмѣшательства свѣтской власти въ церковныя дѣла и попытокъ использованія Церкви для политическихъ цѣлей. Это охранило бы Церковь отъ возможности стать въ положеніе служанки государства. Признаніе возможности отдѣленія Церкви отъ государства отнюдь, однако же, не значитъ, что можно спокойно отнестись къ такимъ вопросамъ, какъ вопросы о преподаваніи Закона Божія въ школѣ (вообще — о церковно-религіозномъ воспитаніи молодежи!), о Священномъ Коронованіи на Царство, о признаніи государствомъ церковныхъ праздниковъ и т. п...

Народъ русскій — православный. Весь его бытъ тѣсно связанъ съ Православной вѣрой. Если отнять у народа молитву въ видѣ молебновъ, панихидъ, крестинъ, вѣнчаній, освященій домовъ, скота, плодовъ земныхъ, — тогда образуется зіяющая пустота въ душѣ народной и въ его быту. Русскій народъ и его величайшее твореніе Держава Россійская — могутъ быть крѣпки только подъ кровомъ Церкви и на камнѣ Вѣры Православной. «Вырождается и пустѣетъ русское самосознаніе, теряя Православіе...» «мертвѣетъ и Православіе, покидая русскую націю въ ея титаническихъ порывахъ къ творчеству... И мы хотимъ уподобиться мужу благоразумному, который строитъ домъ свой на камнѣ, чтобы буря не завалила его. (Матѳ. 7, 24-25). Насъ печалитъ отсутствіе нравственной твердости и патріотизма въ верхнемъ слоѣ нашего культурнаго общества.

Въ наше время стремленія Католической церкви овладѣть духовно-русскимъ народомъ, воспользовавшись по своему обычаю его Смутой и бѣдами, необычайно усилились. Повторяются попытки 1570, 1613, 1708 9, 1812 и всѣхъ черныхъ лѣтъ нашей исторіи[23]. Римской епискокопіей мобилизованы о. о. іезуиты и пр. «ловцы» душъ человѣческихъ. И вотъ нѣкоторые русскіе люди, особенно представители петроградской знати, уже издавна воспитывавшіеся на иностранный ладъ и мало связанные съ подлинной русской стихіей, поддались соблазнамъ о. іезуитовъ и впали въ ересь, увѣровали въ непогрѣшимость папы. Слабодушные напрасно пытаются спастись отступничествомъ. Церковь Православная будетъ оплакивать заблудшихъ овецъ и молиться о просвѣтленіи ихъ разума и о возвращеніи ихъ въ лоно Православной Церкви. Тѣмъ крѣпче мы должны сомкнуться подъ Ея кровомъ, чтобы работать надъ возсозданіемъ русской культуры и государственности.

II. «Евразійцы зовутъ къ отказу слѣдовать «общечеловѣческой» западно-европейской культурѣ. Они зовутъ Россію къ культурному союзу съ «варварами» (вродѣ монголовъ, киргизовъ и др.)».

Этотъ упрекъ евразійцамъ приходится слышать наиболѣе часто. Несомнѣнно, что въ этомъ вопросѣ обнаруживается коренное расхожденіе евразійцевъ и ихъ оппонентовъ. Расхожденіе это въ данномъ случаѣ глубоко и касается не только оцѣнки европейской культуры. Евразійцы не считаютъ западно-европейскую культуру чѣмъ-то абсолютнымъ и всечеловѣческимъ. Западно-европейская культура, по ихъ мнѣнію, связана съ опредѣленнымъ мѣстомъ, временемъ, извѣстными условіями. Евразійцы думаютъ, что полное усвоеніе ея невозможно для народовъ, кровно не связанныхъ съ романогерманцами. «Теоріи, какъ итоги, выведенныя изъ прошедшаго разсудкомъ, правы всегда только въ отношеніи къ прошлому, на которое онѣ, какъ на жизнь, опираются, а прошедшее есть всегда только трупъ, покидаемый быстротекущей жизнью, трупъ, въ которомъ анатомія доберется до всего, кромѣ души. Теорія вывела изъ извѣстныхъ данныхъ извѣстные законы и хочетъ заставить насильственно жить всѣ послѣдующія, раскрывающіяся данныя по этимъ логически правильнымъ законамъ» (Ап. Григорьевъ). — То, что сказано Ап. Григорьевымъ о жизни по теоріямъ, полностью можетъ быть отнесено къ заимствованію (или усвоенію) западно-европейской культуры иными народами. Души-то этой культуры, традицій и пр. усвоить нельзя. Этимъ не отрицается возможность и необходимость для насъ отдѣльныхъ частичныхъ заимствованій въ С.-Штатахъ С. А., Зап. Европѣ, Японіи. Но необходима осторожностъ и въ техническихъ заимствованіяхъ, — необходимъ учетъ нашихъ условій и данныхъ. Вспомнимъ, что творилось у насъ. Вѣдь около двухсотъ лѣтъ длилось наше идейное холопство по отношенію къ 3. Европѣ. У нея брались идеи, моды, теоріи и т. д. Власть и русскій культурный слой хотѣли видѣть русскій народъ превращеннымъ то въ «англо-голландцевъ», то во «французовъ», то въ «нѣмцевъ», то, наконецъ, просто въ «навозъ для западно-европейской культуры» и для экспериментовъ (г. г. соціалисты). И тогда то у насъ образовалась привычка на каждый вопросъ, поставленный русской дѣйствительностью, искать готовый отвѣтъ въ теоріи, выработанной чужой мыслью на основаніи опытовъ чужой жизни. Безоглядное западничество заразило насъ всѣми болѣзнями запада — раціонализмомъ, позитивизмомъ, соціализмомъ и прочими «измами». Однимъ изъ результатовъ этой заразы явились теперешніе соціалистическіе опыты, продѣлываемые надъ Россіей коммунистами, квинтъэссенціей русскаго западничества.

«Большевизмъ есть осуществленіе того соціализма и того господства рабочаго класса, о которомъ они (западно-европейцы) слышали такъ много умныхъ рѣчей, вѣщихъ прорицаній и соблазнительныхъ посуловъ ... Идея захвата власти рабочимъ классомъ и насильственнаго введенія соціализма есть идея французскаго происхожденія» (П. Б. Струве).

И въ увлеченіи «западомъ» причина того, что всякій интеллигентъ — чиновникъ, помѣщикъ, землемѣръ, докторъ, и т. д., однимъ словомъ, всякій «баринъ», соприкасаясь съ крестьянской массой, вызывалъ въ ней вражду, недовѣріе и презрительныя насмѣшки. Рѣчь «барина» была для мужика смѣшна и непонятна. Жители Марса, вѣроятно, легче могли бы понимать жителей Сатурна, нежели понимали интеллигентъ и мужикъ другъ друга... Оправдывались слова В. О. Ключевскаго, что «западничество, это утрата пониманія живой русской дѣйствительности». Вспомнимъ для наглядности тотъ культъ Европы и то пренебреженіе къ своему, въ которомъ нерѣдко воспитывали дѣтей родители и которое почти постоянно внушали молодежи въ школѣ преподаватели географіи, исторіи и др. наукъ, независимо отъ ихъ политическихъ воззрѣній.

Теперь, когда насъ бранятъ за отказъ отъ идеи «возвращенія Россіи въ семью европейскихъ народовъ», за отказъ отъ идеи «новаго пріобщенія Россіи къ европейской культурѣ», мы твердо говоримъ, что мы дѣйствительно отказываемся итти старымъ путемъ. Разверзшаяся бездна Черной Смуты является достаточнымъ предостереженіемъ отъ выхода на старый путь. Конечно, это можетъ быть непріятнымъ для тѣхъ, преклоннаго возраста, почитателей Западной Европы, которые десятки лѣтъ кряду ѣздили во Францію, Италію, Испанію, Германію, Австрію и т. д. для отдыха и просто отъ скуки и понынѣ изъ всѣхъ странъ міра, только эти страны считаютъ стоющими признанья и вниманья. Такихъ лицъ, связавшихъ себя съ Западной Европой, мы въ достаточномъ количествѣ видимъ вокругъ себя. Имъ мы скажемъ: міровая духовная и политико-культурно-экономическая гегемонія Западной Европы кончилась вмѣстѣ съ міровой войной. Никакія стремленія, никакія мѣры не вернутъ Европѣ былого верховенства. Это надо признать независимо отъ того, нравится или не нравится такая перемѣна. Для мощнаго поступательнаго движенія Европа не можетъ служить прочной опорой. Она сама требуетъ матеріальныхъ и духовныхъ костылей. Географическая цѣлостность Евразіи, экономическія возможности будущаго Россійской Державы, родственность въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ психологіи русскаго народа съ психологіей тюрко-монгольскихъ и нѣкоторыхъ другихъ «евразійскихъ» народовъ, наше историческое прошлое и пр., однимъ словомъ, вся сумма нашихъ данныхъ и условій указываютъ на то, что намъ не слѣдъ быть привѣскомъ Франціи или Германіи (вообще Западной Европы!), но необходимо вернуться къ себѣ и начать строить храмину русской культуры, сообразно съ тѣми евразійскими данными, которыми мы обладаемъ Промысломъ Божіимъ. «Исходъ къ Востоку» — это и есть возвратъ къ себѣ, но не походъ на востокъ за новыми заимствованіями «къ монголамъ и китайцамъ», какъ пробуютъ острить г. г. оппоненты-западники. Г. г. остряки, видимо, весьма низкаго мнѣнія о нашей логичности. — Если мы тяготимся чуждымъ намъ европейскимъ мундиромъ, то почему будемъ напяливать на себя одѣяніе китайскаго мандарина? Будетъ ли въ нашемъ строительствѣ перевѣшивать «европеизмъ» нашего сознанія, «азійство» нашей души или «азіатчина» характера, или они будутъ въ равновѣсіи, во всякомъ случаѣ, чтобъ они сочетались гармонически, — мы должны жить и творить, не отрываясь отъ своихъ корней. Объединять насъ съ нашими сосѣдями «азіатами» будетъ единая русская культура, органически выросшая въ нашихъ условіяхъ, и, прежде всего, ея первый продуктъ — русская государственность.

III. «Евразійцы поносятъ императорскій (петербургскій) періодъ русской исторіи и идеализуютъ до-петровскій періодъ».

— Возражать евразійцамъ такъ — мнѣ кажется, — значитъ валить съ больной головы на здоровую. Въ нашемъ, какъ впрочемъ, я думаю, и каждаго русскаго патріота, отношеніи къ прошлому нужно различать двѣ стороны. Мы болѣемъ душой за ошибки власти и общества въ прошломъ, но «своихъ царей великихъ поминаемъ за ихъ добро, за славныя дѣянья»... Мы ясно чувствуемъ, что даже въ послѣднія десятилѣтія — среди идеологическаго упадка и духовнаго разложенія нашихъ правящихъ и интеллигентскихъ круговъ, въ Россіи были осуществлены великія достиженія въ области наукъ, искусствъ, техники и матеріальной культуры. Все это, — погребенное и полупогребенное нашей «великой» революціей, казалось бы, давало намъ въ качествѣ познавательной, художественной, технической и матеріальной базы просторъ и возможность гордо и спокойно жить, работать и развиваться. И не эта база, но именно духовное разложеніе виною тому, что мы предавались самоуничиженію; настолько не понимали дѣйствительности, что возможно было возникновеніе фантастическихъ дѣтскихъ «плановъ о радикальномъ переустройствѣ Россіи на раціональныхъ началахъ» (проектъ кружка «витмеровцевъ»). Въ нашемъ прошломъ можно насчитать безконечное количество фактовъ, которые можно было бы посчитать за анекдоты, если бы они не повлекли за собою нашу теперешнюю трагедію. Коснемся, напримѣръ, дѣла воспитанія юношества. Въ странѣ Царей и Самодержавія, подъ носомъ у попечителей округовъ, по одобреннымъ свыше учебникамъ, молодежь воспитывалась въ глубокомъ уваженіи и даже любви къ Аристогитону, Демосѳену, Бруту и имъ подобнымъ. Между тѣмъ насколько я могу, въ моемъ ощущеніи реальности, возсоздать себѣ историческіе факты (простите, что рѣшаюсь на такое возсозданіе, при скромности моихъ историческихъ познаній) — Аристогитонъ и его товарищъ убили изъ за угла братьевъ-диктаторовъ, обезпечивавшихъ странѣ взамѣнъ анархіи — миръ, законность и порядокъ. Убили ихъ по найму отъ партіи. Демосѳенъ, честолюбивый, но недальновидный интриганъ, боролся съ царемъ Филиппомъ Македонскимъ, который стремился объединить греческія земли, дать грекамъ миръ и спокойствіе и усилить ихъ въ борьбѣ съ Востокомъ. Брутъ убилъ своего воспитателя и опекуна, великаго Императора и Властодержца Цезаря, проявившаго необыкновенное величіе и благородство даже въ смертный часъ. Брутъ — борецъ противъ единодержавія, тупой и недалекій политикъ, отнялъ у народа геніальнаго правителя и ввергъ народъ въ бѣды междуусобія Въ школѣ у насъ всѣ эти бунтари и убійцы обрисовывались какъ герои, совершившіе величайшій въ исторіи человѣчества подвигъ. Второй примѣръ, еще болѣе разительный. Въ нашихъ школахъ открыто проповѣдывался культъ «великой французской революціи»[24], а съ ней заодно и всѣхъ революцій. Революція вообще обрисовывалась, какъ панацея отъ всѣхъ золъ. Творить новую жизнь можно де только революціоннымъ путемъ. Впасть въ революціонное состояніе, нирвану нашихъ временъ, было свѣтлой мечтой почти всѣхъ нашихъ преподавателей исторіи. Стремленіе дожить до революціи, погрузиться въ нее и быть счастливыми, вотъ что вбивалось, какъ идеалъ, въ головы 15-16-ти лѣтнихъ мальчиковъ и дѣвочекъ. Что особенно любопытно, даже конца для революціи не предусматривалось (по черновски — углубляться, углубляться и углубляться въ революцію). Такія явленія нашего прошлаго, какъ романтическая идеализація революціи, (дѣйствительно, всеблаженное состояніе!) есть мелочь. Были болѣе крупныя ошибки общества и власти въ нашемъ прошломъ. Они не могутъ быть предметомъ нашего восхищенія. Но, критикуя ошибки въ прошломъ, евразійцы стремятся дѣлать это бережно и осмотрительно, памятуя, во-первыхъ, что не ошибается тотъ, кто ничего не дѣлаетъ, во-вторыхъ, что неумѣлой критикой можно повредить будущему. «Мы слишкомъ безоглядно критиковали и порочили передъ иностранцами свою страну. Мы болѣе, чѣмъ недостаточно бережно, относились къ ея достоинству, къ ея историческому прошлому» (П. Б. Струве). Такое отношеніе къ своей исторіи повлекло укорененіе неуваженія къ себѣ въ русскомъ народѣ и развило чувство неувѣренности въ своихъ способностяхъ и силахъ. Несмотря на прекрасную умственную и духовную одаренность, русскій народъ претерпѣлъ въ своемъ развитіи больше несчастій, потрясеній и катастрофъ, чѣмъ какой-либо другой народъ. Одна изъ главныхъ причинъ всѣхъ нашихъ бѣдъ — это неуваженіе къ себѣ, неувѣренность въ своихъ силахъ и съ ними связанное слабоволіе.

Объ идеализаціи евразійцами до-петровскаго періода нашей исторіи не приходится долго говорить. Несомнѣнно, что Россія временъ царя Алексѣя Михайловича, Федора Алексѣевича, Софіи Алексѣевны представляла собой болѣе здоровый государственный и національный организмъ, нежели при преемникахъ Петра Великаго (послѣ того, какъ произошелъ нравственный расколъ между верхами и низами народа), и развивалась она до Петра Великаго нормальнѣе, чѣмъ послѣ него. Но эти примѣры для евразійцевъ могутъ являться самое большее нѣкоторой аналогіей и отдаленнымъ прообразомъ для будущаго строительства, ибо времена и условія явно несравнимы.

IV. «Евразійцы націоналъ-большевики. — Евразійцы-антисемиты».

Мы націоналисты, это вѣрно, самые откровенные русскіе націоналисты. Конечно, мы далеки отъ страннаго націонализма тѣхъ русскихъ, которые удивительно страстно защищали всѣ національныя движенія, направленныя противъ русскаго націонализма (П. Н. Милюковъ). Еще далѣе мы стоимъ отъ учредителей десятковъ «республикъ» (вплоть до еврейской — со столицей въ Минскѣ) на территоріи Россійской Державы и искоренителей одного только націонализма русскаго. — «Россію погубила безнаціональность интеллигенціи, единственный въ міровой исторіи случай — забвенія національной идеи мозгомъ націи» (П. Б. Струве). Евразійцы, будучи русскими націоналистами, не раздѣляютъ воззрѣнія, по которому хранителями національной идеи являются народныя массы. Носителемъ національнаго начала должна быть (и нормально была) интеллигенція. Національно крѣпкій и одаренный профессоръ или студентъ, въ извѣстномъ смыслѣ, стоитъ губерніи. Всѣ отвлеченныя мечты и мистическія грезы о народныхъ массахъ, какъ первомъ двигателѣ и самостоятельномъ дѣйствователѣ, должны быть впредь русской интеллигенціей оставлены. Слѣдуетъ понимать реальное теченіе исторіи; масса, сама по себѣ, равнодушна и бездѣйственна; чтобы она стала иною, долженъ быть данъ толчокъ отъ многочисленныхъ, но вѣрящихъ и болящихъ личностей. Горячіе и одаренные патріоты, всегда, по необходимости, немногочисленные — суть подлинные «авторы исторіи», — некоронованные водители націи, въ ихъ качествѣ носителей національной идеи. Этимъ не отрицается наличіе въ сознаніи массъ національнаго инстинкта[25]; но это именно «инстинктъ», идея и чувство, въ скрытомъ, свернутомъ состояніи; болѣе того, этимъ не отрицается, что національный инстинктъ массъ имѣетъ опредѣленное содержаніе; именно поэтому не всякая идея, имѣющая «національный характеръ», — способна стать «идеей-правительницей» (см. статью «Подданство идеи»), но только та, которая указываетъ и отвѣчаетъ содержанію національно-массоваго инстинкта. Но инстинктъ въ «идею-правительницу» превращаетъ духовная дѣятельность интеллигенціи — хотя бы ея представители и выходили, какъ это сплошь и рядомъ случается — изъ самой гущи народа... Въ огромной необъятной Россіи націонализмъ трудно усвояемъ и постижимъ. Русскій народъ состоитъ изъ массы мѣстныхъ горячихъ патріотовъ: уральцевъ, терцевъ, украинцевъ, донцовъ, сибиряковъ и т. д.; русскій патріотизмъ въ народныхъ массахъ слабо теплится и изрѣдка разгорается. Стойкіе и постоянные всероссійскіе патріоты — это горсточка интеллигенціи и служилыхъ людей, абсолютно значительная, но относительно теряющаяся въ морѣ остального населенія. И тѣмъ болѣе трагически, что значительная часть этой горсточки къ началу XX вѣка утратила или не пріобрѣла обостреннаго національнаго чувства. Въ результатѣ «на Москвѣ» оказался 3-ій Интернаціоналъ. Но и этотъ жестокій опытъ многихъ не исцѣлилъ, и еще недавно въ Прагѣ мы слышали слова (П. Н. Милюковъ): «мы хотимъ быть національными безъ націонализма» «можно быть національными безъ стараго «вѣхизма» и безъ новаго «евразійства». — Мы, евразійцы, полагаемъ, что безъ «вѣхизма» и «евразійства» могутъ обойтись только политическіе мертвецы.

— Итакъ, мы націоналисты. Но въ чемъ нашъ «націоналъ-большевизмъ», по совѣсти сказать, я не могу понять. По нашему разумѣнію само опредѣленіе «націоналъ-большевизмъ» есть contradictio in adjecto. Интернаціонализмъ, конечно, можетъ въ тактическихъ цѣляхъ пользоваться національнымъ движеніемъ, но принципіально съ послѣднимъ не совмѣстимъ. Какимъ образомъ можно совмѣщать большевизмъ (— соціализмъ — интернаціонализмъ) съ русскимъ націонализмомъ есть для насъ такая же загадка, какъ и для всякаго другого мыслящаго русскаго патріота...

На другомъ предѣлѣ выплываетъ вопросъ объ антисемитизмѣ евразійства. Съ такимъ же правомъ, даже большимъ, евразійцевъ можно назвать анти-романцами, анти-германцами, анти-англосаксами и прочими «анти». Однако и это было бы не точно. Ксенофобіи, какъ принципа, евразійцы не придерживаются. Правда мы не питаемъ особой склонности къ европейцамъ, но это только потому, что европейцы сами не хотятъ, чтобы мы ихъ любили. И правительство, и общество Англіи, Франціи, Италіи и пр. являются поразительными невѣждами въ русской жизни и исторіи. Россійская Держава и русскій народъ интересовали романо-германцевъ только съ точки зрѣнія наживы и барышей. Теперь каждый эмигрантъ, побывавшій въ не-славянскихъ странахъ Западной и Средней Европы, это пренебреженіе и невѣжество знаетъ хорошо. Помимо того, у многихъ романо-германскихъ народовъ наблюдается вѣковая необоснованная враждебность къ русскому народу, легко прорывающаяся у нихъ при первомъ обостреніи политическихъ отношеній между правительствами. Наша пламенная всепобѣждающая любовь къ Западной Европѣ была несомнѣнно нераздѣленной односторонней страстью. Много этому способствовало наше собственное презрѣніе къ всему своему. Надо надѣяться, что теперь русскій интеллигентъ излѣчится отъ своего пристрастія ко всему нерусскому. Не страдаемъ этимъ пристрастіемъ и мы. Но это не значитъ, что мы повинны въ ненависти ко всему иностранному. То же можно сказать о нашемъ «антисемитизмѣ». Мы дѣйствительно расходимся въ одномъ вопросѣ съ большинствомъ еврейскаго общества. Расходимся мы съ нимъ въ оцѣнкѣ нашей смуты. Для большинства еврейскаго народа и поголовно для всей еврейской молодежи русская революція есть «Великая», давшая имъ все, даже господствующее положеніе въ средѣ существующей революціонной россійской власти, о чемъ передъ революціей ни одинъ еврей въ мірѣ серьезно думать не могъ. Евреи пріемлютъ «Великую» со всѣми ея онерами и являются ея цементомъ. Это признаютъ, предостерегая еврейскій народъ, наиболѣе дальновидные представители еврейской интеллигенціи (Ландау, Бикерманъ, Бруцкусъ, Мандель). Для насъ же революція есть, прежде всего, Черная Смута, подобная чумѣ въ соединеніи съ самыми страшными стихійными бѣдствіями. Если мы признаемъ революцію «необходимой», то только въ смыслѣ исторической необходимости, въ томъ смыслѣ, что при извѣстныхъ условіяхъ разложенія исторической власти ея не могло не быть. И если мы «пріемлемъ» ее, то какъ всякій историческій фактъ, который, разъ онъ произошелъ, — нельзя устранить и съ которымъ практически нужно считаться. Но самъ по себѣ процессъ революціи есть разрушительный и злой. Отсюда ясно, что къ инородцамъ — углубителямъ Русской Смуты и пріемлющимъ ее, какъ «великую Нирвану» (въ томъ числѣ и къ евреямъ), довѣріемъ и любовью пылать не можемъ. Но въ отношеніи къ еврейству есть и другая сторона. Каждый вѣрующій помнитъ, какое религіозное значеніе и смыслъ имѣетъ исторія еврейскаго народа. И въ русской революціи, помимо эмпирической стороны въ соотношеніяхъ русскаго и еврейскаго народовъ, — есть и другая сторона, таинственная и страшная, какія-то притяженія и отталкиванія, которыя въ настоящій моментъ сплели оба народа въ тѣсный клубокъ... И то, что мы понимаемъ сложность рождающихся отсюда вопросовъ (какъ размотать этотъ клубокъ?) вѣрнѣе, чѣмъ что другое страхуетъ насъ, какъ мнѣ кажется, отъ сниженія этого пониманія до степени вульгарнаго антисемитизма. Тѣмъ менѣе мы являемся врагами всѣхъ инородцевъ. Наоборотъ, мы полагаемъ, что разумно понятый націонализмъ меньшихъ народовъ не устраняетъ, но наоборотъ требуетъ ихъ участія въ болѣе широкой великодержавной русской государственности. Русская государственность обезпечитъ болѣе успѣшное развитіе меньшимъ народамъ, какъ грузины, эсты, латыши и др. Предоставленіе областямъ — въ самыхъ широкихъ предѣлахъ — права управлять мѣстными дѣлами лишь упрочитъ ихъ привязанность къ Державѣ Россійской. Но мы далеки отъ воззрѣній тѣхъ, кто заявляетъ, что стоитъ «на точкѣ зрѣнія федеративнаго объединенія по принципу добровольнаго (??) соглашенія входящихъ (Sic!) въ составъ Россіи отдѣльныхъ національностей». — Ну, а если азербейджанскіе татары пожелаютъ видѣть Баку самостоятельнымъ и таможенно-политически изолировать его отъ Россіи? а эсты «добровольно согласятся стать «dominion of the United Kingdom» и сдѣлать Ревель базой англійскаго флота? Тогда что? Съ нашей русской точки зрѣнія это невиданное въ мірѣ «добровольное» объединеніе является вредной мечтой. Увы, въ этомъ мірѣ безъ принужденія не обойдется. Но принужденіе это должно быть не мелко-себялюбивымъ и произвольно-необоснованнымъ, но органическимъ принужденіемъ — со стороны великаго хозяйственно — политическаго цѣлаго, въ отношеніи къ своей части: послѣдняя принудительно несетъ выпадающую на ея долю функцію, для поддержанія жизни и развитія всего цѣлаго и ея самой...

Мы думаемъ, что подлинная національная русская власть должна руководствоваться русскими интересами и не обязана считаться съ тѣмъ, пожелаютъ ли татары чтобы бакинская нефть шла въ Россію, или эсты, чтобы Ревель былъ русскимъ портомъ... Но это отнюдь не означаетъ, что меньшимъ народамъ угрожаетъ угнетеніе; наоборотъ, именно потому, что Россія имѣетъ всѣ данныя быть сильной — она можетъ, при обезпеченіи жизненныхъ предусловій своего державно-хозяйственнаго бытія, предоставить меньшимъ народамъ — наибольшую свободу при наименьшемъ обремененіи государственными тяготами. Предносящійся евразійцамъ національный строй Державы Россійской есть строй свободы на основѣ мощи.

V. «Евразійцы ослабляютъ напряженіе національнаго русскаго духа подмѣной слова «русскій» странно подозрительнымъ словомъ «евразіецъ».

Слова «Евразія», «евразіецъ» раздражаютъ многихъ. Вполнѣ понимаю негодованіе нашихъ закоренѣлыхъ, преклоннаго возраста, принципіально-бытовыхъ западниковъ. Они чувствуютъ какую то угрозу въ словѣ «Евразія». Ни «малая», ни «великая» смуты не переубѣдили ихъ неисправимаго западничества. Ихъ нельзя заинтересовать ни воздухомъ, ни красотами Кавказа, Туркестана, русскихъ «ривьеръ» и другихъ жемчужинъ Русской Державы, ни, тѣмъ болѣе, кузнецкимъ углемъ, уральской рудой, ухтенской нефтью и пр. неиспользованными богатствами Евразіи. Они будутъ отмирать западниками, безславно закончивъ періодъ некритическаго русскаго западничества и заимствованій, и уступая, надо надѣяться, мѣсто творческой молодой реакціи. Но я долженъ сказать, меня удивляетъ нѣкоторое раздраженіе и недовольство евразійствомъ, высказываемое людьми національно настроенными и государственно мыслящими. Евразійцы не знаютъ какого то особаго «евразійскаго» націонализма и ничѣмъ не подмѣняютъ Родины — Россіи, русскаго имени и русскаго націонализма. Они отрицаютъ интернаціонализмъ во всѣхъ его видахъ и потому не могутъ употреблять слово «евразіецъ» съ какимъ бы то ни было интернаціональнымъ (или національнымъ) привкусомъ и смысломъ. «Евразійство» это лозунгъ для Россіи итти новыми путями къ «новой жизни и старой мощи». «Евразія» — это значитъ: Россія должна жить сама по себѣ, довлѣть сама себѣ, сама должна являться свѣтомъ для себя.

Экономически мы можемъ быть сильнѣе, нежели были передъ войной и должны стать таковыми. Мы должны перестать быть придаткомъ въ экономической системѣ нѣмецкаго или иного чуждаго народнаго хозяйства. Нынѣшнія условія могутъ быть благопріятны для нашего экономическаго возстановленія и расцвѣта. Тутъ имѣетъ значеніе цѣлый рядъ обстоятельствъ міровой хозяйственной обстановки. Первое, С. — Штаты постепенно усиливаютъ преграды для западно-европейской иммиграціи; второе, С. — Штаты обладаютъ свободными производительными капиталами; третье, Западная Европа имѣетъ въ наличіи большіе кадры рабочихъ, готовыхъ эмигрировать, большіе кадры высоко-квалифицированныхъ «спецовъ» всѣхъ категорій и, что не менѣе важно, имѣетъ въ наличіи иниціативный классъ предпринимателей, промышленниковъ и торговцевъ, ищущихъ приложенія своей энергіи и средствъ; четвертое, Россія владѣетъ большими природными богатствами, не использованными или использованными въ малой степени, и землями, годными для колонизаціи. Въ смыслѣ техническомъ въ этой обстановкѣ, «американизація» Россіи возможна и желательна, но она требуетъ сознательной дѣятельности въ извѣстномъ направленіи. Однако, мы должны охранить себя отъ «психологической американизаціи», при которой техника и матеріальныя блага получаютъ перевѣсъ надо всѣмъ остальнымъ и погоня за наживой становится единственной двигающей пружиной — частной и общественной жизни. Техническая американизація Россіи при использованіи техническихъ знаній, средствъ и силъ иностранцевъ желательна только при томъ условіи, если одновременно съ этимъ руководящіе круги Россіи будутъ проникнуты истиннымъ націонализмомъ и будутъ имѣть твердый религіозный упоръ. Если же русская интеллигенція будетъ по прежнему западо-поклоннической и неправославной, «американизація» превратится въ грозную національную опасность. Скрѣпить сѣверъ и югъ, востокъ и западъ Россійской Державы культурно — экономическими скрѣпами, оплести хозяйственными узлами, которыхъ не разрубили бы никакіе мечи — вотъ о чемъ мечтаетъ и на что посильно работаетъ евразійство. Петроградъ, какъ столица Россіи, для выполненія этой задачи не годится. Петроградъ сыгралъ свою большую роль въ прошломъ, однако, закончилъ ее позорно и безславно. Теперь Петроградъ долженъ получить иное, болѣе скромное заданіе въ хозяйственной и политической жизни Россійской Державы. Онъ будетъ главнымъ русскимъ портомъ на Балтійскомъ морѣ и сѣвернымъ, весьма рафинированнымъ! — центромъ русской культуры. Такая роль для Петрограда не по вкусу нашимъ западникамъ и бѣлымъ интернаціоналистамъ. Они мечтаютъ о воскрешеніи «Петербурга», (именно, «Петербурга», а не Петрограда!) въ его значеніи всероссійскаго руководящаго центра — первой столицы. Мы думаемъ, что это невозможно, да и не желательно.

Для евразійцевъ Петроградъ въ роли столицы (да еще Петербургъ...) является символомъ прошлаго увлеченія Европой, ея интересами, ея мыслями, ея раціонализмомъ, соціализмомъ и пр. болѣзнями, — символомъ пренебреженія къ родной странѣ и отказа отъ ея познанія. «Окно въ Европу», продѣланное Великимъ «Отцомъ Отечества», его маленькіе потомки превратили въ проломъ цѣлой стѣны. Невозможно съ успѣхомъ управлять Россійской Державой изъ Петрограда и скрѣпить ея зданіе, построенное на огромной своеобразно-евразійской площади и обитаемое разноплеменнымъ населеніемъ. Однако, евразійцы твердо знаютъ и помнятъ, что русская государственность слагалась не на берегахъ Чернаго Иртыша или Оби и думаютъ, что Москва безспорно является единственно-возможнымъ всероссійскимъ руководящимъ центромъ. Тѣмъ болѣе, что теперь приходится вновь воскрешать священныя московскія традиціи «собиранія земель». Въ противовѣсъ же иностраннымъ проискамъ, для скрѣпленія связей Россійской Державы и усиленія русскаго государственнаго чувства на югѣ необходимо второй столицей объявить «мать городовъ русскихъ» — Кіевъ. Помимо всего прочаго, нахожденіе второй русской столицы и важнѣйшаго культурнаго центра въ Кіевѣ будетъ побуждать къ твердому овладѣнію и использованію всѣхъ природныхъ данныхъ юга, что само по себѣ отклонитъ отъ бывшихъ свойственными и привычными «Петербургу» поисковъ журавлей за моремъ. Этотъ «исходъ» къ югу и «поворотъ къ востоку» не означаетъ отказа отъ «окна въ Европу». Но это окно будетъ использовано какъ окно, а не какъ проломъ, въ который можетъ попадать къ намъ всякая нечисть. Двери же у насъ широкія на востокѣ и на югѣ. Мы должны для своего будущаго укрѣпить свои политическія, экономическія и культурныя позиціи на ближнемъ, среднемъ и дальнемъ востокѣ. Безъ изученія своихъ окраинъ и безъ культурнаго общенія съ міромъ монгольско-тюркскимъ и иными, при увлеченіи прелестями запада, такая задача по глубокому убѣжденію евразійцевъ, не выполнима.

VI. «Евразійцы — реакціонеры».

Еще недавно — подобный упрекъ въ «реакціонности» былъ убійственнымъ и неотразимымъ. Теперь же онъ внѣшне можетъ быть пугаетъ, но внутренно не дѣлается отъ него страшно. Объясняется это тѣмъ, что въ настоящее время понятіе «реакціонности» совершенно не дѣйственно, такъ какъ демократизмъ, народоправство, парламентаризмъ и соціализмъ — теперь сильно дискредитованы и переживаютъ не только кризисъ, но нѣчто большее. Жизнь повсюду стремится найти какіе-то новые пути внѣ оффиціальнаго демократизма и соціализма (Италія — фашизмъ, идущій изъ низовъ, Испанія — фашизмъ — сверху) и «охранителями» или «реакціонерами», т. е. людьми, стремящимися задержать естественный ходъ развитія и наступленіе новой эпохи, являются теперь не противники, а сторонники оффиціальнаго демократизма и соціализма. Къ охранителямъ и мракобѣсамъ этого типа мы себя не причисляемъ, ибо безусловно свободны отъ нарочитой приверженности къ «прямому народовластію» и соціализму. Здѣсь не мѣсто для изложенія опредѣленной политической программы, для которой и время еще не приспѣло и которую трудно и даже невозможно создать, находясь внѣ родной стихіи. Но нѣсколько мыслей о политическихъ и другихъ вопросахъ, мнѣ хотѣлось бы высказать здѣсь.

Оговорюсь, евразійцы не считаютъ ни смертнымъ, ни простымъ грѣхомъ хорошія заимствованія не только въ техникѣ, но и въ мірѣ движущихъ силъ — идей. Взята-ли соціальная, политическая или экономическая идея у консерваторовъ, или у радикаловъ, или же наша идея совпадаетъ съ идеей чуждой намъ среды, — для евразійцевъ это безразлично, поскольку эта идея не богопротивна и не пагубна для души и жизни народа. Евразійцы не сторонники предвзятости. Поэтому упреки только въ заимствованіи не считаются евразійцами вообще дѣльными и серьезными. Мы позволимъ себѣ коснуться вопроса о пропорціональномъ представительствѣ и нѣкоторомъ иномъ «активѣ» патентованной демократіи. Евразійцы думаютъ, что «всенародное» безымянное представительство съ большей пользой для каждаго государства можетъ быть замѣнено профессіонально-групповымъ представительствомъ опредѣленныхъ реальныхъ интересовъ. Къ этому толкаетъ сама жизнь: всюду идетъ фактическое вытѣсненіе «общенароднаго» представительства партійнымъ, при чемъ партіи пока уродливо, но все же наглядно становятся выявителями интересовъ опредѣленныхъ профессій и классовъ, сохраняя только номинально «общенародный» характеръ. Это, съ одной стороны — подтверждается прикрѣпленіемъ мандатовъ къ партіямъ, а не къ личности, пропорціональностью представительства, а съ другой — и современнымъ дробленіемъ партій на экономической почвѣ. — Что касается государственнаго строя Россійской Державы, мы думаемъ, что вообще основы его должны быть органически связаны съ нашими условіями; иначе мы не будемъ имѣть крѣпкаго, устойчиваго государственнаго строя. Наши мозги не перевариваютъ «демократической» теоріи «прямого народоправства», и логикой ея защитниковъ мы не владѣемъ. Поэтому, если по словамъ этихъ защитниковъ «для Россіи хрупкій механизмъ парламентарной монархіи не годится», то мы думаемъ, тѣмъ болѣе не годится для нея предлагаемый ими «республиканско-демократическій» строй (П. Н. Милюковъ). Въ Россіи это европейское измышленіе дастъ уродливые плоды. Нечего грѣха таить, евразійцы берутъ подъ сомнѣніе все, носящее печать патентованной демократіи. Мы думаемъ, что къ творчеству, созиданію и саморуководству народныя массы, какъ таковыя, не способны. Когда человѣкъ ежедневно и ежечасно рѣшаетъ большинство жизнью выдвигаемыхъ вопросовъ подъ угломъ зрѣнія личной выгоды, трудно допустить, чтобы онъ могъ отрѣшиться отъ такого угла зрѣнія при разрѣшеніи государственныхъ вопросовъ. Интеллигентъ постепенно можетъ прійти къ выводу — «благо государства да будетъ высшимъ закономъ», но массы народныя — никогда. Поэтому «прямое народоправство» и «демократія» въ этомъ же смыслѣ являются для евразійцевъ горшимъ изъ золъ, ведущимъ въ конечномъ счетѣ къ разложенію, распаду и общему упадку. Править можетъ и должно только культурное, сознательное, идейное меньшинство. Для участія въ дѣлѣ правленія необходима спеціальная склонность, одареніе, опредѣленные навыки, традиція и пребываніе въ атмосферѣ, насыщенной вопросами о государственномъ благѣ. Иначе получается курьезъ: отъ конюха требуются извѣстныя знанія и опытъ, отъ претендентовъ на управленіе страной ничего не требуется кромѣ принадлежности къ партіи. При такомъ положеніи какой-нибудь захудалый пензенскій или одесскій адвокатъ можетъ быть избранъ представителемъ вологодскихъ крестьянъ (прямое народоправство...) и занимать послѣ постъ, скажемъ, военнаго министра. Это меньшее изъ золъ. При болѣе послѣдовательномъ проведеніи «прямого народоправства» — угрожаетъ закрытіе существующихъ академій и университетовъ за ненадобностью... Примѣры современной «демократіи» подтверждаютъ нашъ тезисъ. Фактически и въ демократическихъ партіяхъ вожаки никогда не избираются, и строй любой демократической партіи является живымъ отрицаніемъ ея принциповъ и лозунговъ. И то, что высокій уровень культурной жизни оказался, (другой вопросъ — на долго ли?), совмѣстимымъ съ офиціальнымъ провозглашеніемъ демократическихъ лозунговъ, въ значительной мѣрѣ находитъ себѣ объясненіе въ подобномъ «отрицаніи дѣломъ». Говорятъ, что «демократія» теперь переживаетъ «сумерки» (предвѣстникъ ночи). Необходимо сказать, что кромѣ вышеуказанной, есть и другія причины наступленія «сумерекъ» для «демократіи». Причина эта кроется въ томъ, что практически у специфическихъ «демократовъ» идеи родины и націи замѣнены партійностью. Поэтому люди глубоко демократичные въ своей сущности, но «горячіе» въ вопросахъ національныхъ, рѣзко отмежевываются отъ патентованной демократіи, скажемъ русскими примѣрами — типа Керенскаго, Чернова и др. Мы не думаемъ, чтобы государственный строй Россіи могъ быть строемъ «демократическимъ», въ смыслѣ патентованной демократіи; но, упаси Боже, чтобы строй этотъ былъ столь же оторваннымъ отъ жизни, отъ психологіи и потребностей массъ, какъ старый порядокъ въ послѣдніе годы своего существованія. Мы сказали бы такъ: не будучи «демократическимъ» (народоправственнымъ), государственный строй Россіи долженъ быть «демотическимъ» (народнымъ): въ томъ смыслѣ, что власть должна просто «знать свою публику», находиться въ постоянномъ соприкосновеніи съ настроеніями народныхъ массъ, широко и послѣдовательно итти навстрѣчу ихъ потребностямъ, опираться на моральную поддержку народа. Всѣ государственныя цѣли — и въ томъ числѣ цѣли общаго благосостоянія — технически во много разъ совершеннѣе разрѣшимы и можетъ быть единственно разрѣшимы въ условіяхъ правленія культурнаго, сознательнаго и идейнаго меньшинства... Здѣсь возникаетъ вопросъ о наличіи того слоя населенія, который былъ бы хранителемъ государственной и національной идеи и откуда пополнялся бы правящій кругъ. Къ великому несчастію, Россія передъ революціей страдала недостаткомъ людей въ пополненіи высшей и средней администраціи. Было какое-то безлюдье. Послѣ революціи вопросъ этотъ стоитъ и встанетъ съ небывалой остротой и отъ разрѣшенія его зависитъ вопросъ благополучнаго существованія Державы Россійской. Намъ необходимъ слой населенія, не мягкотѣлый и не безвольный, не страдающій склонностью къ мечтаніямъ и способностью къ быстрымъ разочарованіямъ, но жесткій, твердый, національно — эгоистичный, съ сильнымъ вкусомъ къ власти. Онъ и явится носителемъ государственной идеи и сильной національной воли...

Въ настоящее время мы всѣ переживаемъ періодъ общаго пересмотра корней и основъ нашей идеологіи. Многое изъ того, что я здѣсь говорю, уже взвѣшено, исчислено и стало избитой истиной. Однако не все оно пріемлется и цѣлостно усваивается. Повидимому, логика безсильна въ дѣлахъ вѣры и только мораль и чувство побуждаютъ здѣсь къ тѣмъ или инымъ рѣшеніямъ. Эти чувства у насъ не должны быть преходящимъ порывомъ, но высокимъ напряженіемъ, которое будетъ крушить все на пути и отъ препонъ усиливаться. Такое напряженіе передастся и въ нашу хозяйственно-культурную дѣятельность заграницей, а потомъ и дома, когда подъ нами будетъ родная почва, открытая для широкой дѣятельности. Основой нашей жизни должна стать экономическая самодѣятельность, подлинное широкое призваніе «народа», народныхъ массъ и рядовыхъ людей, въ противоположность гораздо более трудному и рѣдкому (какъ упоминалось выше!) призванію къ идеологической и исторической самодѣятельности. Наличіе экономической свободы, основы всѣхъ прочихъ свободъ, является необходимымъ условіемъ для расцвѣта нашего народнаго хозяйства. Гнетъ государственной хозяйственной опеки долженъ быть устраненъ. Этимъ не отрицается право и обязанность вмѣшательства, въ опредѣленныхъ случаяхъ, со стороны государства въ хозяйственныя отношенія (охрана труда, таможенный протекціонизмъ). Можно думать, что при измѣненіи политическихъ условій (уходъ коммунистовъ и вообще соціалистовъ отъ власти), экономическое возрожденіе Россіи не заставитъ себя ждать. Надо правду сказать, смертный грѣхъ борьбы съ матеріальной культурой можно скорѣе всего приписать русской дореволюціонной экономической и неэкономической литературѣ. Въ ней односторонне прославлялся физическій трудъ, «трудовой» доходъ и т. п. Частная предпріимчивость и хозяйственное творчество опорачивались, какъ «эксплоатація», «кулачество». Причина несочувствія хозяйственному творчеству крылась въ отвращеніи къ «капиталу», а безъ него современное даже «трудовое» хозяйство не мыслимо. «Капиталъ» былъ какимъ то ужаснымъ жупеломъ, и представители его не могли расчитывать не только на почетное мѣсто въ обществѣ, но вообще не встрѣчали сочувствія въ своихъ начинаніяхъ и были окружены враждебной атмосферой. Такая постановка вопроса внѣдряла въ головы рабочихъ пессимизмъ и вѣчное безпокойство, лишало ихъ радостности во взглядѣ на жизнь. Дѣйствительно, положеніе обрисовывалось для рабочихъ ужаснымъ: быть всегда въ распоряженіи врага-эксплоататора. Рабочіе утрачивали вѣру въ свои силы и способности, были лишены идеала жизненнаго подъема (не становится же самому «эксплоататоромъ»?), искали спасенія въ стадности и физической силѣ стада. Подобное умонастроеніе задерживало и задерживаетъ успѣхи матеріальной культуры и подрываетъ основы духовной культуры, внося въ нее вмѣсто духа любви, товарищества и довѣрія — духъ зависти, ненависти и постоянной злобности. Нужно надѣяться, что все произошедшее откроетъ и въ Россіи глаза на истинное значеніе личнаго хозяйственнаго творчества и частной иниціативы, устранитъ взглядъ на всякое подлинно успѣшное хозяйствованіе, какъ на нѣкое «прегрѣшеніе». — Сильный побудитель къ экономическому возстановленію заключается, между прочимъ, въ возможности сравненія прошлаго и настоящаго, — состоянія современнаго и довоеннаго. Эта возможность сравненія для насъ не исчезнетъ въ теченіе десятковъ лѣтъ. Новые города, новыя желѣзныя дороги, новыя фабрики и т. д. будутъ выстроены. Но «мы русскіе должны не выстраивать новые города на мѣстѣ прежнихъ, а совершить нѣчто гораздо болѣе трудное и великое: возсоздать разрушенную храмину народнаго духа, воскресить поверженный и поруганный образъ Родины-Матери, выношенный въ душахъ безчисленныхъ поколѣній благочестивыхъ вѣрныхъ сыновъ Россіи» (П. Б. Струве). Эта задача труднѣйшая. Великодержавная исторія Россіи уже вѣка не знала посягательствъ на русскія національныя цѣнности и особенности. Это обстоятельство плюсъ увлеченіе «западомъ» ослабило національное сознаніе русской интеллигенціи въ ея массѣ, разложило ея душу, обезличило ея типъ. Массы народныя были безъ идейнаго національнаго и культурнаго руководства и остались сырымъ матеріаломъ. Длительное пребываніе у власти интернаціоналистовъ грозитъ поставить трудно одолимыя преграды къ возсозданію подорваннаго народнаго духа. Здѣсь каждый день пребыванія у власти соціалистовъ усугубляетъ растлѣніе подростающихъ поколѣній. Къ сожалѣнію, въ мірѣ духа мы не имѣемъ того побудителя, какой имѣемъ въ области матеріальной культуры, т. е. возможности сравнивать нынѣшнее и недавнее прошлое. Традицій творческаго здороваго націонализма въ нашемъ культурномъ слоѣ мало и онѣ слабы, связи этого слоя съ народными массами слабы, авторитетъ малъ. Единственно, что насъ связываетъ съ народомъ и что народъ сохранилъ, — это Вѣра Православная. Мы думаемъ, что духа русскаго народа внѣ Вѣры Православной возсоздать нельзя. Россія безъ Православія не мыслима — и въ Немъ почерпнетъ творческій духъ: ибо «сокроешь Лице Твое Господи, смущаются, возмешь отъ нихъ духъ — умираютъ и въ прахъ свой возвращаются. Пошлешь Духъ Свой — созидаютъ и обновляютъ лице земли. Да будетъ Господу слава во вѣки».

Яковъ Садовскій.

Ростоки у Праги.

1923 года, 20 сентября.