4357. О. Л. КНИППЕР-ЧЕХОВОЙ

6 марта 1904 г. Ялта.

Как не стыдно писать такими ужасными чернилами, кашалотик, дусик мой! Ты не поверишь, но, честное слово, пришлось конверт отдирать от письма, точно все было нарочно склеено. И Маша прислала*такое же слипшееся письмо. Это даже свинство. Письма липкие, а в письмах ты пугаешь своими предчувствиями*– «над головой висит что-то страшное» и т. п. Тут и так скучно от мерзкой холодной погоды. На горах снег, на крышах снег, воздух холоднее, чем в Москве.

Что ж, бери квартиру в Леонтьевском*, там хорошо, отовсюду близехонько. Я приеду*за два, за три дня до твоего приезда из Петербурга*. Поняла? Получил письмо от Вишневского, пишет о*великолепных петербургских сборах, хвалит квартиру в Леонтьевском и проч. Был у меня Михайловский*, уезжает на Дальний Восток*и говорит, что твой брат Костя тоже собирается туда же, конечно, за громадное жалованье.

А в самом деле, когда женщина*без умолку говорит только об яичниках, о почках, пузыре, и только об этом и говорит, то можно выброситься в окно. Лева выздоровеет, если, конечно, не будет случайностей.

Что за отвратительный сон мне снился! Снилось, будто я сплю в постели не с тобой, а с одной дамой, очень противной, хвастливой брюнеткой, и сон продолжался дольше часа. Поди ж ты вот!

Хочется мне повидаться с тобой, дусюка моя, хочется поговорить с моей женой, с единственной женщиной. Нового ничего нет, все говорят только об японцах.

Ну, господь с тобой, не хандри, не утомляйся, будь весела. Откуда ты взяла, что я простудился на пути в Москву из Царицына*? Что за чепуха, извините за выражение! Простуживаются люди только в Ялте. У меня насморк отчаяннейший.

Обнимаю мою таракашку и целую миллион раз.

А.

6 марта.

На конверте:

Москва. Ольге Леонардовне Чеховой.

Петровка, д. Коровина.