Таковою представляется намъ Діонисова религія въ ея внутренней сущности, происхожденіи, развитіи и вселенскомъ значеніи. Законченное нами изученіе духовнаго фактора такой важности естественно приближаетъ насъ къ вопросу, чему учитъ онъ насъ и что даетъ, будучи отдѣльнымъ и частнымъ явленіемъ общаго религіозно-историческаго процесса, для познанія религіи въ дѣломъ, — и, въ связи съ этимъ, къ другому вопросу, поскольку указанный факторъ, оказавшій столь великія воздѣйствія въ прошломъ человѣчества, долженъ быть признанъ живымъ и дѣйственнымъ понынѣ. Дѣйственнымъ же можетъ онъ проявиться и по претвореніи своемъ въ высшія формы религіознаго откровенія — или, вопервыхъ, какъ интегральная часть христіанства, какъ неотъемлемый элементъ его, ему неизмѣнно, хотя и сокровенно, присущій, — или, вовторыхъ, какъ историческій признакъ первоначальнаго христіанскаго богочувствованія, болѣе или менѣе затемненный и изглаженный въ нашемъ сознаніи, но долженствующій быть возстановленнымъ для полноты христіанской жизни, — или, наконецъ, независимо отъ нашего христіанскаго самоопредѣленія, какъ автономное начало религіозной психологіи, не только цѣнное само по себѣ, но и призванное раскрыть намъ глаза на нѣчто явное въ міровой тайнѣ, — начало, способное, слѣдовательно, мистагогически споспѣшествовать дѣлу духовнаго перевоспитанія, въ которомъ несомнѣнно нуждается современная душа. Не притязая дать окончательные и исчерпывающіе отвѣты на вопросы, такъ поставленные, и ища ограничить въ разрѣшеніи ихъ элементъ личнаго исповѣданія, мы

137

представляемъ лишь нижеслѣдующія общія сображенія, подсказанныя намъ всею связью предъидущихъ изученій.

Прежде всего, мы наблюдаемъ въ религіи Діониса общій религіозный феноменъ оргіазма въ его древнѣйшихъ корняхъ и многообразныхъ превращеніяхъ. Древни его корни, и какъ неузнаваемы они въ произрощенныхъ ими плодахъ, выросшихъ однако на томъ же оргійномъ деревѣ жизни! Такъ первобытны зачатки этого оргіазма, что они являются какъ бы первозданными и уже не зависятъ отъ другихъ предшествующихъ состояній религіознаго сознанія. Мы склонны думать, что изслѣдованное нами богопочитаніе обращаетъ насъ къ самому зарожденію религіозной идеи въ человѣческомъ духѣ и что именно изъ экстатическихъ состояній души проистекла религія. Если человѣкъ тѣмъ отличенъ отъ животныхъ, что онъ animal religiosum, — ибо это опредѣленіе ранѣе присуще ему, чѣмъ его самоутвержденіе какъ животное гражданственное (πολιτικὸν ζῶον), — то и самый критерій „религіозности”  долженъ предстать намъ, по отношенію къ первымъ ступенямъ его впервые „человѣческаго” выявленія, подъ аспектомъ экстатичности: первѣе всего человѣкъ — animal ecstaticum.

Указывали на то, что наиболѣе ранніе стимулы религіозной мысли были даны наблюденіемъ такихъ явленій, которыя первобытнымъ человѣкомъ не могли быть истолкованы иначе, какъ явнымъ — временнымъ или окончательнымъ — отдѣленіемъ души отъ оживляемаго ею тѣла: феномены сна и смерти изначала изумили, удивили младенческій умъ, впервые показали ему присутствіе во вселенной силъ и двигателей живыхъ, но ненепремѣнно воплощенныхъ въ формахъ человѣка или животнаго, впервые научили его незримому. Но изъ всѣхъ явленій такого видимаго разлученія души и тѣла, состоянія экстаза, безумствованія и эпилепсіи должны были наиболѣе потрясти воображеніе тѣхъ далекихъ намъ людей. Способность къ безумію, быть можетъ, опредѣлила впервые разумное сознаніе, и когда животное сошло съ ума — оно стало человѣкомъ. (Вспоминается приписанное Гералиту изреченіе: οἴησις ἱερὰ νόσος)! Намъ трудно представить себѣ всю распространенность и силу психопатическихъ, дементныхъ, эпилептическихъ

138

состояній въ раннюю эпоху человѣчества. Мы живемъ большею частію переживаніями, испытываемъ эмоціи ослабленными, тираннія космоса и строя во всемъ до глубины преобразовала нашъ внутренній изначальный хаосъ; внушенія ритма только какъ легкая зыбь проносятся по поверхности нашей души, и выразительность и напряженность музыки, все возрастая, едва поспѣваетъ за нашею пропорціонально возрастающей силою сопротивленія ея оргійнымъ чарамъ. Было время, когда нѣсколько ритмическихъ тактовъ, послѣдовательность нѣсколькихъ музыкальныхъ нотъ были достаточны, чтобы повергнуть человѣка въ изступленіе, разрѣшавшееся въ оргійной пляскѣ. Едва ли возможно отдѣлять и происхожденіе языка отъ общаго пробужденія ритмическихъ и музыкальныхъ способностей, какъ экстазъ ритма былъ уже и первымъ чувствованіемъ религіознаго порядка. Если многообразны явленія и лики божественнаго вообще, какъ говоритъ Эврипидъ(πολλαἰ μορφαἰ τῶν δαιμονίων), — что же скозать о многоликости явленій Діонисовыхъ? Культъ душъ и борьба половъ, человѣкоубійство и человѣкообожествленіе, мистическія изступленіе и пророчествованіе, очищенія и упоенія, богоборство и богоодержимости, восторги жертвы и внутренняго богоприсутствія, хмель сліянія въ текущихъ превращеніяхъ съ цѣлымъ преображенной природы и диѳирамбическій паѳосъ Музы трагической, великая сверхличная скорбь и великое сверхличное радованіе, ужасъ поглощенія хаосомъ и сладость крушеніи въ единомъ морѣ, — все это видѣли мы въ смѣняющихся и избыточныхъ формахъ вакхическаго оргіазма — и, конечно, убѣдились въ его превращаемости. Едва можно уловить даже вооруженнымъ глазомъ историка нѣчто общее между трагедіей и первобытнымъ изступленіемъ каннибаловъ, между вдохновеніемъ аполлиническимъ и жертвеннымъ растерзаніемъ на незапамятныхъ тризнахъ. Но безконечныя траисформаціи оргійнаго начала хранятъ нетронутымъ единое зерно мистической идеи: человѣкъ сознаетъ себя единымъ съ своимъ божествомъ только въ состояніи экстаза. И вотъ, то же оргійное начало узнается нами, въ тѣхъ же коренныхъ своихъ признакахъ, и въ тихой и созерцательной аскезѣ орфиковъ и пиѳагорейцевъ, и въ

139

умозрительномъ изступленіи (ἔκστασις) неоплатониковъ, — и, внѣ предѣловъ религіи греческой, — въ словахъ, вдругъ прозвучавшихъ надъ міромъ: „перемѣнитесь душой (μετανοείτε), настало царство небесъ”! Ибо христіанство, какимъ оно было въ первую пору, понятно только при допущеніи нѣкоего оргіастическаго состоянія душъ, предъ которыми внезапно весь міръ явился инымъ, дотолѣ нечаемымъ, потому что внутренне измѣнились онѣ сами: явился какъ небеса на землѣ, какъ вертоградъ небеснаго Отца, какъ садъ полевыхъ лилій, изъ коихъ каждая одѣта такъ, какъ не одѣвался и Соломонъ во всей своей славѣ, — такъ что увѣровавшимъ и „себя отвергшимся”  оставалось только дивиться на свое вдругъ прозрѣнное и возсіявшее счастіе, чей блескъ былъ тѣмъ чудеснѣе, что ихъ облекали нищія одежды, — дивиться и разглашать по міру благую вѣстъ...

И этотъ оргіазмъ, подобный тирсу Промеѳея — трости полой, гдѣ скрыть небесный огонь, — конечно, не умретъ онъ, пока не охладѣетъ наша планета или человѣкъ не окостенѣетъ душой. Напрасно, въ исторической послѣдовательности торжества отдѣльныхъ „отвлеченныхъ началъ”, цѣлыя эпохи грозятъ „изсушить умъ наукою безплодной”  и обратить живого и цѣльнаго человѣка въ „человѣка теоретическаго”, чтобы наконецъ увѣнчать въ будущемъ культурную преемственность типомъ homunculus'a, вышедшаго изъ химической колбы: есть бури, которыя однимъ дыханіемъ развѣваютъ мелочную паутину нашего разсудка. Когда нашъ порабощенными языкъ разучится лепетать слова молитвы, само вещество возопіетъ; молитвенно воспляшутъ дружныя съ диѳирамбомъ ноги, и загремитъ экстатическая молитва музыки, молитва Бетховеновъ. Пѣвцы будутъ раждаться для вдохновеній, т. е. экстаза, и его сладкихъ звуковъ. Трагедія въ союзѣ съ музыкой опять воззоветъ героическое изступленіе и не дастъ угаснуть въ сердцахъ горящему трепету міровой жертвы.

Какъ человѣкъ, если не обратится и не будетъ какъ дитя, не войдетъ въ небесное царство, — такъ и человѣчество не поднимется на мѣста высокія изъ современной низины своей, если не уподобится человѣчеству древнему.

140

Было человѣчество высотъ, и продолжается человѣчество низменности: вотъ раздѣленіе исторіи. „Историческій смыслъ”  (historischer Sinn) не въ томъ, чтобы понять древность какъ условіе, и обусловленное, но какъ порывъ и достигнутое. Менѣе важно опредѣлить послѣдовательность историческаго шествія, нежели различіе поверхностей и высотъ, по которымъ оно яанравлялось. Древняя исторія та, проникновеніемъ въ которую „animus fit antiquior”, нужнѣе намъ какъ предметъ изученія, чѣмъ познаніе ближайшихъ историческиѣъ причинъ и состояній; ибо мы должны отвергнуться себя и стать древними духомъ, чтобы возстановить уменьшенный нынѣ образъ человѣка. Мысль о возрожденіи древняго человѣка была бы праздною мечтой, внутренне-немощной и безсодержательной, — une velléité romantique, — если бы сводилась къ попыткѣ воскрешенія отжившихъ формъ и забытыхъ формулъ. Но l'âme moderne travestie есть именно преимущественное состояніе „новой”  души и характеристическій признакъ современности. „Мудрецы многосердечья — всѣхъ временъ, сердецъ и странъ разумѣемъ мы нарѣчья”... Это — вмѣстѣ антиподъ и величайная опасность нашего идеала; чтобы избѣжать ея, нельзя достаточно остерегаться соблазна отжившихъ формъ и забытыхъ формулъ. Мы хотимъ иного возрожденія, которое совершилось бы, если бы человѣкъ, углубившись въ себя, открылъ въ себѣ цѣльныя и правильныя черты неискаженнаго человѣка, пусть еще неукрощеннаго, но жизнещедраго, боговѣщаго, богочуткаго первенца Матери.

Ницше, корибантъ, первый провозгласилъ необходимость возврата. Но онъ сказалъ только: будьте могучи и зелены, какъ древнія вѣтви; и не сказалъ: углубитесь въ землю, какъ древніе корни. Онъ возросъ изъ того сѣмени, изъ котораго родятся создатели религій; но сѣмя упало на каменистое мѣсто современнаго богоневѣдѣнія — и, поднявшись, засохло. Онъ хотѣлъ быть вѣрнымъ Землѣ, но уже не узнавалъ божественности обезбоженной; и возсѣлъ на нее, какъ на мертвый престолъ человѣкобога, какъ мнилъ, въ своемъ богонеистовствѣ, царитъ на праздномъ престолѣ Творца... Близость, вѣрность, сочувствіе, соизволеніе міровой Душѣ

141

сообщаютъ созданіемъ древняго духа характеръ необходимости, непроизвольности, жизненности, проникновенности. Творенія новаго духа обличаются признаками относительности, обусловленности, производности. Ибо, паразитически питаясъ соками историческихъ произрастаній, они не имѣютъ корней въ землѣ и не рождаются изъ непосредственнаго приникновенія человѣческаго духа къ душѣ Природы. Они чада эпохи, утратившей живое сознаніе своего единства съ Природой; а такъ какъ всякое живое сознаніе и сочувствіе вселенское есть сознаніе религіозное, они могутъ быть опредѣлены какъ произведенія эпохи нерелигіозной, въ противоположность духовнымъ порожденіямъ древности, выношеннымъ въ плодородномъ лонѣ изначальной вѣры.

Христіанинъ Достоевскій зналъ и принималъ эти слова Шиллера. Не ихъ ли разгадка сдѣлаетъ насъ (христіанъ внѣ Земли и внѣ Духа) впервые христіанами? И не тогда ли впервые будетъ обитать въ насъ Духъ, когда мы склонимся къ Землѣ, чтобы лобзать ее, и благовѣствовать ей будемъ лобзаніемъ?

Европейское человѣчество понизилось до современности вслѣдствіе кризиса, пережитаго имъ въ его религіозномъ воспитаніи. Его древняя вѣра была поругана; древняя обожествленная имъ природа была обезбожена; страдательно восприняло оно новую насильственную вѣру, какъ чуждую извнѣ сообщенную теплоту, чтобы мало-по-малу, въ теченіе долгихъ вѣковъ, медленно охладѣвать, будучи безсильнымъ къ самобытной ѳеургіи и творчеству религіозному на почвѣ вѣры новой. Замѣчательна борьба арійскаго духа за свободу религіознаго творчества въ миѳѣ, символикѣ и художествѣ, борьба отчаянная, безнадежная и приведшая къ тому истощеніи творческихъ силъ и оскудѣнію религіозному, которое породило протестантизма

Приравненіе природы къ сосуду скудельному въ рукахъ

142

горшечника, которое аріецъ прочелъ уже въ первыхъ словахъ библіи, обезбожившихъ его природу и убившихъ его душу, — это приравненіе нелегко далось и семиту. Долго бился онъ въ сѣтяхъ языческой прелести, раскинутыхъ мстящую природой, по мѣрѣ того какъ ослѣпительный міръ развертывался предъ взорами сына пустыни, вышедшаго на Средиземное побережье; ибо запретъ многобожія и культоваго общенія съ чужими племенами былъ для древняго человѣка запретомъ красоты. Тогда духъ, насильственно разлученный съ внѣшнимъ міромъ и какъ бы лишенный зрѣнія, сосредоточившись въ себѣ самомъ, позналъ жажду самообожествленія и открылъ путь къ нему въ той мистической филіаціи, которая въ Вогѣ узнаетъ отца, и въ человѣкѣ — сына Божія. Но этимъ познаніемъ было упразднено изначальное основоположеніе еврейскаго моноѳеизма; національное самосохраненіе извергло новое вѣроученіе, какъ чуждое и погибельное, и оно пало сѣменемъ въ открытыя борозды языческой нивы. Религія Діониса была тою нивой, ждавшей оплодотворенія христіанствомъ; она нуждалась въ немъ, какъ въ крайнемъ своемъ выводѣ, какъ въ послѣднемъ своемъ, еще недоговоренномъ словѣ. Если бы христіанство слилось съ орфизмомъ, религія арійца была бы спасена. Но, несмотря на то что идея отчества была намѣчена въ Діонисовой религіи и Христосъ являлъ себя какъ обновленный Діонисъ, а послѣдній какъ прообразъ Его еще не раскрывшейся во всей полнотѣ идеи, — все же христіанство, отвергнутое семитизмомъ, не могло примириться и съ арійскимъ панѳеизмомъ и, трагически безучастное, осталось на перепутьи двухъ гибнущихъ чрезъ него міровъ, налагая на человѣческій духъ искусъ жертвы и иго самоотреченія.

Этотъ искусъ былъ воспитаніемъ и великою мистеріей. Человѣческій духъ долженъ былъ остаться одинъ-на-одинъ съ Христомъ, чтобы преисполниться созерцаніемъ Его крестной жертвы. И жертва была продолженіе, и природа была мертва, какъ въ прообразѣ зимнихъ страстей и смерти Діониса. Человѣческій духъ долженъ былъ сораспяться Христу и, соединившись съ Нимъ, принять Его стигмы. Только въ этомъ высшемъ таинствѣ сліянія дано было человѣку снова

143

ощутить всеединство, какъ причастіе распятію вселенскому. Въ пріобщенія Христу человѣка, Христу пріобщился міръ. И въ образѣ страдающаго и на древѣ распятаго мірового Христа опять открылся древній Діонисъ, древнее міровое Древо Жизни. И явнымъ стало чаемое преображеніе Природы: пріявшая образъ Діониса пріемлетъ образъ Христовъ, и воскресающія въ Діонисѣ воскресаетъ въ Христѣ...

Религіозное чувство подобно музыкальному. Музыка можетъ быть сведена къ числовымъ отношеніямъ и физическимъ началамъ и познана какъ таковая безъ того, чтобы познающій улавливалъ вмѣстѣ и ея эстетическій смыслъ. Можно размѣрять и числить движеніе свѣтилъ, не постигая религіознаго смысла ихъ діонисической пляски. Можно предаваться міровой скорби о страданіи вселенскомъ, и не узназать въ немъ черты страждущаго Діониса и распятаго Христа. Различны могутъ быть аспекты единой сущности. Религіозный смыслъ предполаетъ особенный, специфическій даръ духа, какъ смыслъ музыкальный. Вѣра утверждаетъ лишь символы истины; она имѣетъ не болѣе положительнаго содержанія, чѣмъ музыка; какъ музыка, она лишь родъ созерцанія и воленія, не подлежащій опредѣленію чрезъ сведеніе на другія дѣятельности или состоянія духа. Музыка расширяетъ и продолжаетъ нашея,наполняя его содержаніемъ сферу, въ которой оно себя дотолѣ не сознавало: религія дѣлаетъ то же, — ею мы познаемъ нашеяза его эмпирическими предѣлами, какъ божественную сущность, еще не сознавъ его конечнаго тождества съ нами, что совершается лишь на высотѣ мистики. Не мертвое сознаніе внѣшней зависимости и подневольности породило живое религіозное чувство, но предчувствіе единства индивидуума со всѣмъ, что внѣ его, и чрезъ то — призрачности всякаго индивидуума. „Tat tvam asi”  — корень религіи, какъ въ культѣ предка, такъ въ сорадованіи и состраданіи умирающей и воскресающей природѣ. Чувство своегоявнѣ его индивидуальныхъ граней толкаетъ личность къ отрицанію себя самой и къ переходу въне-я,что составляетъ существо діонисическаго энтузіазма. Это чувство столь же начало всякой мистики, сколь удивленіе — начало всякой философіи.

144

Сознать себя въ растерзанныхъ частяхъ Единаго значитъ соединиться съ Діонисомъ въ существѣ и съ Душою Міра (Изидою, Деметрою) въ исканіи; съ тѣмъ — въ страданіи раздѣленія и распятія, съ этою — въ любви и тоскѣ сердца, седмижды пронзеннаго. Вѣрить значитъ переживать въ себѣ рожденіе Бога, смерть Бога, воскресеніе Бога. Любить — искать. „Женщина, что плачешь? кого ищешь?” — „Господинъ, если ты взялъ Его, скажи, гдѣ ты положилъ Его, и я возьму Его”...

Экстазъ, повидимому, первый моментъ религіозной жизни человѣчества вообще, — альфа и омега религіозныхъ состояній. Онъ-то и составлялъ всю душу и все содержаніе Діонисовой религіи. На ея примѣрѣ можно видѣть, сколь несущественъ въ составѣ религіи элементъ догматическій. Греки нуждались вообще религіознаго догматизма. Догмы сектъ, какъ секты орфической, были только завѣтнымъ достояніемъ, обрѣтенною жемчужиною посвященныхъ. Греческое благочестіе (εὐσέβεια) было почитаніемъ божественныхъ силъ. Каковы онѣ, эллинъ узнавалъ какъ бы случайно, изъ мѣстныхъ обрядовъ и сбивчивыхъ легендъ, да изъ произвольныхъ розсказней поэтовъ; но онъ зналъ, что тѣ силы существуютъ, потому что видѣлъ ихъ дѣйствіе, и всякую силу признавалъ живою и одушевленною. Онъ зналъ многоликость единаго; зналъ, что божественное открывается въ многобожіи. Ему говорилъ тайный голосъ въ немъ, что не достойно почитаетъ Единаго тотъ, кто не познаетъ и не почитаетъ его въ многобожіи. Паѳосъ многобожія есть также мѣрило религіозной силы, и евреи не были бы народомъ религіознымъ по преимуществу, если бы моноѳеистическій аморфизмъ не достался имъ цѣною долгой и трагической борьбы противъ многоликаго Божества — цѣной богоборства. Искони для грека „все полно боговъ”  (πάντα πλήρη θεῶν), и „божественное держитъ міръ въ объятіяхъ”  (περιέχει τὸ θεῖον τὴν ὅλην φύσιν, — стихъ, приводимый Аристотелемъ въ его Метафизикѣ): это — не „вѣра”, а зрѣніе... Что до случаевъ видимаго религіознаго преслѣдованія въ Греціи, — и они не исходили изъ духа догмы. Ея не было: былъ только выборъ между почитаніемъ тѣхъ или иныхъ божествъ.

145

Ипполитъ гибнетъ за предпочтеніе Артемиды Афродитѣ. Сократъ осужденъ за введеніе новыхъ боговъ. Не церковь, а городская община съ ея государственными формами культа защищала себя отъ культовыхъ новшествъ изгнаніемъ Анаксагора или преслѣдованіями христіанъ. Съ другой стороны, примѣръ Діонисовой религіи учитъ, что и анѳропоморфизмъ не составляетъ существенной черты эллинскаго вѣрованія. Религія Діониса — скорѣе религія панморфизма. И эллинская вѣра вообще есть обоготвореніе вѣчно смѣняющихся формъ. Законный символизмъ человѣкоуподобленія, проистекающій изъ представленія живыхъ силъ сознательными по человѣческому подобію, изъ метафизическаго самоутвержденія человѣка за предѣлами его личнаго сознанія, — создаетъ въ Греціи безконечно-богатый міръ богочеловѣческихъ образовъ, но никогда не затемняетъ сущности знаменуемыхъ ими живыхъ силъ, а внутренне сочетается съ этою сущностью, такъ что Дріада — все дерево, и Геліосъ — все дискъ солнечный.

Если греческой религіи не свойственны ни догматизмъ, ни безусловный и исключительный анѳропоморфизмъ, то, конечно, еще меньше основаній приписывать ей какую бы то ни было мораль. Системы нравственности всегда существовали, хотя бы только потенціально; но онѣ не связывались съ сущностью религіи. Стремленіе морализовать боговъ, особенно сильное въ V вѣкѣ, совпало съ первыми симптомами религіознаго упадка. Это движеніе примыкали къ болѣе раннему, исходившему отъ дельфійской жреческой общины, которая во имя Аполлона предприняла вмѣстѣ съ политической и этическую реформу. Но связь, какую удалось установить между моралью и религіей, осталась слабой и внѣшней. Напрасно орфики начали вырабатывать цѣлую докрину загробныхъ возмездіи; въ народной вѣрѣ эти возмездія навсегда остались уготованными лишь для исключительныхъ и при томъ миѳическихъ преступниковъ. Грекъ зналъ одно: чтить боговъ и не превозноситься, и въ случаѣ нарушенія этой заповѣди — трепеталъ ихъ непосредственной мести. Въ то же время система мистическихъ очищеній, таинства каѳартики были средствами

146

возстановленія внутренняго мира и омовенія души отъ скверны грѣха. Итакъ, и мораль не принадлежитъ къ существу религіи; ибо греки были въ высокой степени религіозны. Сросшаяся съ религіей сравнительно поздно, она, въ опредѣленной исторической фазѣ общекультурнаго развитія, снова тяготѣетъ къ обособленію и, наконецъ, явно дифференцируется. Правда, общая метафизическая основа не позволяетъ этому разъединеніи обостриться до противоборства, и наличность религіи, какъ дѣйственной силы, всегда окрашиваетъ специфически мораль, являющуюся, съ точки зрѣнія религіознаго начала, его рефлексомъ. Но ничто не можетъ быть противнѣе духу древнихъ вѣръ, какъ и изначальному христіанскому идеалу, чѣмъ попытка отлить жизнь въ опредѣленныя и постоянныя формы внѣшнихъ отношеній. Религія — своего рода музыкальный habitus души, родникъ экстатическихъ очищеній. Этотъ родникъ можетъ бить въ душѣ струей постояннаго ритма и ноддерживать въ ней непрестанное движеніе богочувствованія и богоизволенія; но его музыка не можетъ быть переведена на языкъ формальнаго строя. Чтобы жизнь стала религіозною, религія должна быть не узкимъ русломъ ея, но ея широкимъ небомъ.

Сфера эмоцій и сфера аспектовъ — вотъ что было (при исключеніи догмата и морали) исконнымъ достояніемъ религіи. Ея эмоціональная сфера есть нѣчто несводимое на какую-либо другую категорію душевныхъ состояній; впервые утверждается она въ культовомъ оргіазмѣ. Эта сторона религіи тѣсно связана съ волей, тѣми волевыми движеніями, которымъ исключительно приличествуетъ наименованіе „вѣры”. Греки не знали вѣры въ нашемъ смыслѣ, почти не знали ея и по имени. Это понятіе впервые встрѣчаемъ мы въ жреческой Индіи. У евреевъ вѣра — договорное понятіе, fides, довѣріе Божеству, заключающему завѣтъ съ человѣкомъ. Мало-по-малу договорное начало замѣняется чистымъ, безпримѣснымъ, дѣтскимъ довѣріемъ, и христіанская вѣра-воля находитъ себѣ формулу экстатическаго самоотчужденія: „Да будетъ воля Твоя”, — знаменующую окончательное и послѣднее сліяніе личной воли съ волею Отца. Не сразу

147

утверждается въ христіанской церкви понятіе вѣры въ смыслѣ нормы познанія, и, утвердившись, навлекаетъ на себя укоръ Юліана-Отступника: „вашей мудрости свойственно ничего не ставитъ выше требованія: вѣрь”  (οὐδὲν ὑπὲρ τοῦ πίστευσον τῆς ὑμετέρας ἐστὶ σοφίας), — новое подтвержденіе того, до какой степени догматизмъ былъ не по душѣ древнему язычеству.

Религіи но существу чуждо притязаніе быть нормативною инстанціей познанія; но ея эмоціональная сфера необходимо обусловливаетъаспектъпознаваемаго, То, что мы называемъ аспектомъ вещи, слагается, по нашему мнѣнію, изъ результатовъ тройственной психологической зависимости всякаго воспріятія, во-первыхъ, отъ (апперцептивныхъ) ассоціацій, нераздѣлимыхъ отъ воспріятія, — во-вторыхъ, отъ выбора тѣхъ или иныхъ признаковъ воспринимаемаго, насъ особенно въ немъ поражающихъ и затемняющихъ собой остальные, — въ-третьихъ, отъ волевого элемента нашей оцѣнки, утвержденія или отрицанія воспринимаемаго. Ассоціаціи, выборъ и оцѣнка создаютъ психологическую среду, въ которой явленія необходимо преломляются, прежде чѣмъ войти въ наше сознаніе (φαινόμενα для насъ еще и διακρινόμενα). Суммированіе аналогичныхъаспектовъколлективнаго воспріятія кристаллизуется и объективируется въстилѣнарода или эпохи (стиль — типическій аспектъ); а зараженіе аспекта составляетъvirusкультурно-историческихъ движеній, ихъ внутреннюю „идею”, часто не сводимую до конца къ логически опредѣленному содержанію. Намъ кажется, что именно аспектъ, не догматъ, — посредствуетъ между религіознымъ чувствованіемъ и познаніемъ.

Et вотъ аспектъ міра въ озареніи Діонисовой религіи: міръ -обличье божества страдающаго. Зрѣлище мірового страданія выносимо для зрителя и соучастника Дѣйства вселенскаго (и каждый изъ насъ вмѣстѣ зритель и соучастникъ, и, какъ соучастникъ, — вмѣстѣ жертва и жрецъ) только при условіи живого сознанія абсолютной солидарности сущаго, только въ глубокомъ экстазѣ мистическаго единства, который во всѣхъ ликахъ бытія прозрѣваетъ единый ликъ жертвоприносимаго, жертвоприносящагося Бога. Діонисова религія —

148

религія такого Божества: это — аспектъ ея; и ея изступленіе — ея virus. И потому она доселѣ живая сила, — быть можетъ, забытая, — быть можетъ, тайная и неузнаваемая, облекшаяся, какъ приличествуетъ ея мистической сущности, въ иную, новую маску. Ибо „кто угадаетъ личину бога?”  Діонисическій восторгъ — единственная сила, разрѣшающая пессимистическое отчаяніе, эту законную первую реакцію воззрѣвшаго духа на скорбь и муку живущаго, на несомнѣнную дѣйствительность крушеніи высокихъ надеждъ и торжества злыхъ силъ, на вѣчный ужасъ всепоглощающей смерти. Діонисъ учитъ дышать расширенію, полною грудью, дышать цѣлымъ — съ нимъ и въ немъ: — тогда еще можно дышать. „Кто дышитъ тобой, богъ, — не тяжки тому горныя громады, ни влаги, почившей въ торжественномъ полднѣ, сткло голубое! Кто дышитъ тобой, богъ, — въ алтарѣ многокрыломъ творенія онъ — крыло! Въ бурѣ братскихъ силъ, окрестъ солнцъ, мчитъ онъ жертву горящую земли страдальной! Легкій подъемлетъ онъ твой яремъ... Но кто угадаетъ личину бога”?.. Религія тождества, пресуществленія и жертвы, религія Діониса есть религія богострадальной Земли.